Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"
Автор книги: Архимаг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 10
Арбитраж спорной биомассы
Экран погас целиком, будто кто-то выдернул из него вилку. Секунду в зале было темно и тихо, только гудели холодильники и мелко, остервенело колотился Нижний ящик. Потом монитор вспыхнул снова, и уже не зелёным и не красным, а густым янтарным светом, каким мигают аварийные лампы в метро перед тем, как поезд встанет в тоннеле.
Свет залил прилавок, мои руки, морду Коти. Всё стало цвета старого мёда.
Под прилавком взвизгнул чековый принтер. Он никогда так не визжал, даже когда в него попадала скрепка. Из щели полезла лента, узкая и красная, как язык, и поползла мне на кроссовки.
Я поймал её, оторвал и поднёс к свету. Буквы были отпечатаны чёрным, жирно, с кляксами, словно принтер торопился.
[ВРЕМЕННЫЙ ПРОТОКОЛ: АРБИТРАЖ СПОРНОЙ БИОМАССЫ]
Статус объекта: Инвентарь № 0002 переведён в статус «Арестованное имущество». До окончания слушания объекту запрещено пересекать порог внешнего контура. При пересечении порога: автоматическое списание.
Правило чужого голоса: любая вербальная команда Истца (Пастуха), не встретившая физического опровержения со стороны персонала в течение 180 секунд, признаётся юридически исполненной.
Презумпция дефекта: посторонний предмет в ротовой полости объекта является «Акустической уздой». Если узда не удалена до третьего удара колокола, объект безоговорочно признаётся скотом и передаётся Истцу.
Запрет на прямое насилие: прямая физическая атака на Истца карается немедленным снятием защитного периметра точки. Защита ведётся строго в рамках удержания баланса.
– «Биомасса», – прочитала Лера у меня из-за плеча. Голос у неё был ровный, но пальцы, которыми она держала кулон, побелели. – Терминал её «биомассой» называет. Прелесть какая.
– Это Пастух. – Я перечитал третий пункт и почувствовал, как по пояснице побежали мурашки, мелкие и злые, как муравьи. – Терминал просто переводит на свой канцелярский.
– И что он нам переводит?
Я сложил ленту пополам, потом ещё раз. Руки делали это сами, мне нужно было хоть что-то привести в порядок.
– Что драться нельзя. Вообще. Ткнёшь его шваброй, и с магазина снимут защиту, тогда сюда зайдёт весь его колхоз. Прогнать тоже не выйдет.
– Очень сомневаюсь, что мы смогли бы это сделать…
– Есть только один законный способ выиграть: вытащить у неё изо рта эту штуку раньше, чем она дойдёт до двери. И раньше третьего колокола.
– Какого колокола, Денис?
Ответить я не успел, потому что из коридора вышла Фина.
Она шла медленно, держась ладонью за стену, и звук не прекращался. Тот самый «ма-а-а», только теперь я слышал его вблизи и понимал, что ошибся. Ничего похожего на бокал там уже не было. Звук рождался где-то в животе, глубоко, проходил через рёбра, и было видно, как они под толстовкой ходят ходуном. Из горла он вылезал хриплым, сдавленным, как будто кто-то взял человеческую гортань и вывернул её на чужую частоту, подкрутив колки, как у гитары.
Это было блеяние, но блеял человек, и от этого становилось дурно.
У меня в глазах что-то лопнуло. Я почувствовал это физически: тёплый укол в левом глазу, потом в правом, и мир подёрнулся розовым. Я потёр веко, на пальце осталось красное.
– У тебя глаза, – сказала Лера. – Денис, у тебя все белки в крови.
– Красиво хоть?
– Как у Толика после ударной дозы пива.
Толик в банке на полке тут же отозвался, с бульканьем и обидой:
– Э, я попрошу, у меня это от экологии! – Потом он прислушался и сменил тон на деловой. – Слыш, Денчик, а чё за шум? Это Ахмат, что ли, с совхоза своих гонит? У него отара на теплотрассе зимует, он вечно через наш двор срезает, весь асфальт засирают, сволочи.
Я не стал отвечать и просто перевел взгляд на Фину.
Капа у неё во рту больше не выглядела прозрачной. Она пожелтела, как старый воск, и поплыла. По краям, там, где она касалась дёсен, полимер вспучивался мелкими пузырьками, словно варенье на плите, и прикипал к розовому.
Фина подняла руки к лицу и стала скрести ногтями по зубам. Очень спокойно, очень методично, как будто отковыривала наклейку от банки. Ногти скользили, срывались, оставляли на губах красные полосы, а капа сидела намертво. Челюсть была стиснута так, что на скулах вздулись желваки, твёрдые, как грецкие орехи.
– Фина, разожми, – сказал я и шагнул к ней. – Фин, слышишь меня? Рот открой, как у Штерна, «а-а-а».
Она не открыла. И, по-моему, вообще меня не услышала.
А по спине у неё, прямо сквозь мою старую серую толстовку, проступили линии. Тонкие, ровные, хирургические, вдоль позвоночника и по лопаткам. Раньше их можно было разглядеть только если очень приглядываться, когда она переодевалась и не думала о том, что кто-то смотрит. Сейчас они наливались чем-то багрово-чёрным, как синяк за минуту, и светились сквозь ткань тусклым тлеющим светом. Я узнал схему. Такая висит в любой мясной лавке на рынке: лопатка, корейка, грудинка, вырезка. Тело Фины вспоминало, по каким линиям его должны были резать.
– Господи, – тихо сказала Лера.
За рольставнями пропал трамвай.
Я даже не сразу понял, что именно исчезло. Наш район никогда по-настоящему не замолкает: где-то гудит теплотрасса, где-то воет собака, раз в двадцать минут проползает ночной трамвай, и бутылки в холодильнике отвечают ему тонким звоном. Сейчас бутылки молчали. Улица за стальными шторами перестала быть Москвой, и это чувствовалось кожей, как перепад давления в самолёте.
Потом в перфорацию рольставен полез пар.
Не привычный туман. Наш туман холодный и пахнет мокрым асфальтом, к нему я давно привык. Это было что-то горячее, жирное, удушливое, оно лезло в каждую дырочку металла тонкими белёсыми струйками и расползалось по полу. И запах ударил так, что у меня заслезились и без того битые глаза. Пахло немытой овечьей шерстью, тем сальным, ланолиновым духом, который въедается в руки, если погладить барана на ярмарке. Пахло кислятиной, перебродившим силосом, тем, что бывает в желудке у коровы, если его вскрыть. Пахло аммиаком, мочой, навозом и ещё чем-то сухим и мелким, от чего першило в горле.
Костной мукой, догадался я. На даче дед такой удобрял малину.
Котя на прилавке выгнулся дугой и зашипел не на ящик уже, а на окно.
Я повернулся. Армированное стекло ночного окошка изнутри затягивало жёлтым. Оно оплывало, будто кто-то с той стороны мазал его салом, слой за слоем, и через десять секунд сквозь сетку внутри стекла не было видно вообще ничего. Только жёлтая муть.
И за этой мутью кто-то двигался.
Шаги… нет, точно не шаги, их я бы отличил, я пять лет слушал, как ходят соседи в общаге. Здесь шуршало и чавкало, мерно, много, сотнями ног по мокрому асфальту. Тук-тук, тук-тук, мелкий копытный цокот, и под ним чавканье, будто асфальт превратился в грязь скотного двора. Они шли мимо, и мимо, и мимо, и не кончались.
А над всем этим звякнуло ботало.
Медный колокол вожака отары, я видел такие в фильмах про Альпы, только там они звенят красиво. Этот звенел надсадно, тяжело, с трещиной в голосе. От первого же удара у меня заныли зубы, причём не все, а ровно те, где стояли пломбы. Заныло где-то в костях голени, в надкостнице, как будто по ней тихонько стукнули молоточком.
Фина подняла голову.
Я видел, как у неё гаснет взгляд. Как будто кто-то зашёл в комнату и выключил там свет. Голубые глаза, которые полчаса назад смотрели на коробку от Вана с таким детским любопытством, помутнели и стали влажными. Зрачки поползли в стороны, растянулись и легли поперёк радужки горизонтальной щелью. Так смотрит баран… нет. Это взгляд ягнёнка, которого ведут на…
И Фина сделала три шага к выходу. Ровных, шаркающих, тапочки по линолеуму.
– Фина, стой! Стой! Это я! – Я кинулся к ней и встал перед ней. – Куда пошла, у тебя смена, стажёр!
Она не обошла меня и не оттолкнула. Стажёр просто шла, и я поехал по полу назад вместе с ней, упираясь пятками, как будто пытался остановить грузовик. Её ледяные руки висели вдоль тела. Ей даже не нужно было их поднимать.
– Денис, потолок, – прозвучал сбоку напряженный голос Леры.
Я задрал голову. Балки под потолком, те самые, к которым я в первую неделю привинчивал крючки для пакетов, медленно, со стоном выгибались вниз. С них сыпалась штукатурка, белая, мелкая, как мука.
Магазин словно накрыло сверху чем-то огромным. Я никого не видел: ни глаз в тумане, ни силуэта, как в прошлый раз. Пастуха вообще не было. Но было ощущение, что на крышу кто-то лёг всем весом. Как брезентовый полог на палатку под ливнем, тяжёлый, мокрый, провисающий.
Лоток ночного окошка лязгнул.
Я не трогал его. Никто не трогал. Он выехал внутрь сам на пару сантиметров, и в щель, из жирной темноты, медленно просунулись ножницы.
Огромные. Кованые, старые, с лезвиями в мой локоть длиной. Такими стригут овец, только эти были рассчитаны явно не на овец. Лезвия покрывала засохшая чёрная корка, слоями, как ржавчина на днище старой «Волги». Только это была не ржавчина. Ножницы раскрылись и закрылись, раскрылись и закрылись, с сухим лязгом металла о металл.
Стриг-стриг. Стриг-стриг.
Они чего-то ждали.
Я попытался разглядеть, что их держит. Честно, я смотрел прямо туда, в щель, где кончались ручки. И взгляд соскальзывал. Он съезжал в сторону, как нога на льду, мозг просто отказывался фиксировать то, что там было. Я видел ручки ножниц, видел жёлтое стекло, видел лоток, а между ними было пустое место, которое мой мозг замазывал, как цензура в телевизоре. Только краем глаза, на периферии, если смотреть чуть в сторону, удавалось заметить, что на этой штуке что-то шевелится. Мелко, густо, всё время. Шерсть. Или черви. Или длинные тонкие отростки, которые перебирали воздух, как пальцы пианиста.
Я отвернулся и больше туда не смотрел.
А потом заговорил Он.
Не в ушах, нет. Голос прошёл по костям, по позвоночнику, по рёбрам, вдоль тех самых пломб. Сухой, шелушащийся, как старая шкура, которую слишком долго сушили на заборе.
Бесконечно старый. И очень спокойный. Так говорит человек, который пересчитывает стадо вечером и не сомневается, что все на месте.
ГОЛОВА ДВЕСТИ ДВЕНАДЦАТАЯ. ЯРКА. БИРКА ЛЕВОЕ УХО. ОТБИЛАСЬ, ЗАБИЛАСЬ В ЧУЖУЮ ЩЕЛЬ.
Пауза. Ножницы сделали «стриг-стриг».
ИДИ.
Терминал пискнул. В янтарном углу экрана выскочил белый таймер.
[КОМАНДА ИСТЦА: «ИДИ». ДО ИСПОЛНЕНИЯ: 180 СЕК.]
– Сто восемьдесят, – сказала Лера. – Денис, ты понял? «Физическое опровержение».
– Понял, понял я!
Я обхватил Фину поперёк туловища, как мешок с цементом, и упёрся. Она была холодная даже сквозь толстовку, и я чувствовал, как под тканью двигаются эти чёртовы линии. Не свет, а именно движение, как будто под кожей ползёт ленточный червь. Она шла. Я ехал по линолеуму, тормозя пятками, и мои кроссовки за восемь тысяч взвизгивали подошвами, как на баскетбольной площадке.
– Стой, ну пожалуйста, ну стой. – я уже не знал, как её уговаривать. – Фин, там на складе банки не домыты, ты в курсе? Двадцать банок. Ты восемнадцать сделала, я считал. Две осталось. Две банки, Фин.
Таймер замер на ста двадцати семи.
[ФИЗИЧЕСКОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. КОМАНДА ОСПОРЕНА.]
Фина остановилась. Она стояла, тяжело дыша носом, и из уголка рта у неё ползла розовая струйка. Сукровица сочилась сквозь сжатые зубы, капала на мою толстовку, и от неё шёл пар. Тонкий, едкий, кислый на запах.
Я достал из кармана жилетки ручку-мультитул. Пальцы дрожали, плоская отвёртка выщелкнулась не с первого раза.
– Не дёргайся, ладно? Я аккуратно, как в стоматологии. Больно не будет, ну, может, будет, но тебе всё равно…
Я поддел край капы над клыком. Отвёртка вошла между полимером и десной, и Фина даже не моргнула. Я надавил. Капа не сдвинулась ни на миллиметр. Я надавил сильнее, вложил вес. И закалённая сталь, которую батя покупал с гарантией «на всю жизнь», с противным визгом согнулась в дугу.
Я тупо посмотрел на свою ручку. Отвёртка торчала теперь буквой «Г».
– Пожизненная гарантия, – сказал я. – Пап, ты обалдеешь.
– Денис. – Лера стояла рядом, кулон у неё в ладони оброс белой коркой, толстой, как на морозилке в общаге. – Послушай меня секунду и не ори.
– Я не ору.
– Ты сейчас начнёшь. – Она облизнула губы. – Не капа это не хрена.
– Чего?
– Намордник… или фиксатор. Такие надевают на скот перед забоем, чтобы он не перекусил инструмент и не прокусил язык. В автоклаве, на конвейере, где угодно. – Она говорила быстро, но очень чётко, как на семинаре. – Её разметил Сергей, ты видел спину. Ей что-то сделали с голосом, надели намордник. Фину готовили, Денис. В октябре. И не успели закончить. А заказ на намордник оформил Влад. У Вана. «Изделие по слепку, для Ф.».
– Нет.
– Ты сам видел накладную.
– Видел, и что? Фина не ее настоящее имя, «Ф» может значить, что угодно, – Я встал между ней и Финой, как будто Лера собиралась её у меня отнять. – Ты Влада знаешь? Я тоже не знаю. Но я знаю, что он ей записку оставил. «Годна к работе». Мясу записок не пишут, Лер. Корове на ухо не вешают бирку «годна к работе», ей вешают номер.
– Ей и повесили номер. Двести двенадцать, ты слышал.
– Это не Влад повесил!
Ножницы в лотке стриг-стригнули, как будто посмеялись.
– А кто его тогда в топку засунул, ты помнишь? – тихо спросила Лера. – Одной рукой. Отпечатки пальцев на раме остались.
Я помнил. Я каждый раз, заходя в 0-бис, вставал так, чтобы между мной и люком был стол. И всё равно не верил. Не мог объяснить почему, просто внутри что-то упиралось, как Фина упиралась в меня сейчас. Влад покупал «пустые» носители, чтобы вшивать в них Правила. А под конец купил билет до Владивостока, в одну сторону.
– Есть другое объяснение, – сказал я. – Я его пока не знаю, но оно есть.
– Чудесная доказательная база.
– Какая есть.
И вот тут, в самый неподходящий момент, у меня в голове щёлкнуло. Так бывает на экзамене: сидишь, ничего не помнишь, а потом вдруг всплывает дурацкая фраза препода, сказанная мимоходом полгода назад.
Ролик на Ютубе. Я его включал, чтобы заснуть, в общаге, когда за стенкой Вован опять врубал свой фонк. Какой-то бородатый дядька, канал про древние религии, сорок минут монотонного бубнежа про жертвоприношения у семитских пастухов. Я заснул на двадцатой минуте, но кусок перед этим запомнился, потому что был мерзкий. Если животное начали резать по обряду, а потом бросили недорезанным, оно становится нечистым. Его нельзя вернуть в стадо, потому что оно несёт мор на всю отару. Его нельзя заколоть повторно тем же обрядом, потому что боги не принимают падаль. Можно только выгнать за пределы стана. Отдать пустыне. Отпустить, короче.
– Лер, – сказал я. – А если её не доделали?
– Что?
– Ну, процесс. Типа начали и не закончили. Жертву разметили, надели намордник, а потом что-то случилось, и она сбежала. Недорезанная. По древним правилам это брак. Нечистое мясо. Её в отару нельзя, она всех заразит.
Терминал будто услышал меня. Янтарный экран дёрнулся, пошёл полосами, и посреди протокола выскочила строчка, мигая, как ошибка в «Винде».
[СИСТЕМНЫЙ КОНФЛИКТ. ОБЪЕКТ: СТАТУС НЕ ОПРЕДЕЛЁН. ЖИВАЯ ТУША / НЕЗАВЕРШЁННЫЙ АКТ СПИСАНИЯ.]
– Видишь? – Я ткнул пальцем в экран. – Видишь, оно само не понимает, что она такое!
Лера смотрела на экран.
– Денис, это Пастух. Он, извини, этим занимается дольше, чем существует Ютуб. И уж тем более дольше, чем существует твой бородатый дядька. Дольше, чем существуют семиты. Ты серьёзно думаешь, что он не знает своих же законов?
– Знает, конечно. Поэтому и сработает. – Я повернулся к окошку, к жёлтой мути и ножницам. Внутренности скрутило от одной мысли, что я сейчас буду с ним разговаривать. – Эй, слушай. Слушай, хозяин. Я понимаю, ты свою овцу ищешь. Я бы тоже искал, это ж имущество. Но ты на неё глянь. Её разметили и бросили. Это недорезок. Ты её в свой загон потащишь, и у тебя через неделю всё стадо копыта отбросит, я ролик смотрел. Тебе оно надо? Тебе брак принять на склад, всю партию испортить?
Я сказал это так, как разговариваю с поставщиком, когда он пытается впарить мне вздутый кефир. Вежливо и скучно.
Ножницы перестали щёлкать.
Это была самая длинная тишина в моей жизни. Чавканье копыт за дверью стихло, будто вся отара остановилась. Балки под потолком перестали стонать. Котя на прилавке замер с поднятой лапой. Даже Толик заткнулся, а Толик не затыкается никогда.
Потом голос прошёл по костям ещё раз. Медленно, будто пробовал слова на вкус.
НЕДОРЕЗАННАЯ. ДА.
Пауза.
ЗНАЧИТ, ДОРЕЖУ. МЕТКА ЕСТЬ. ДОЖДУСЬ ТРЕТЬЕГО.
– Поздравляю, – выдохнула Лера. – Ты ему подсказал.
– Ничего я не подсказал, он и так собирался…
Ботало ударило второй раз.
БОМ-М.
У меня хрустнула пломба. Я почувствовал это языком: острый край, кислый вкус металла. Стены павильона вздрогнули, банки на стеллажах дружно звякнули, с полки слетела пачка «Роллтона». А Фина сделала три шага. Шарк, шарк, шарк. Мимо меня, потому что я на секунду отпустил её, чтобы схватиться за челюсть.
Я поймал её снова, уже у самой двери. До порога ночного окошка оставалось метра полтора, не больше. Я видел полоску стального уголка на полу, отделяющую зал от тамбура. Жалкая полоска, через которую я каждый день переступаю, не замечая.
ИДИ, сказал голос. МОЛЧИ И ИДИ.
[КОМАНДА ИСТЦА: «МОЛЧИ И ИДИ». ДО ИСПОЛНЕНИЯ: 180 СЕК.]
– Она и так молчит, козёл ты рогатый! – заорал я.
– Не надо «козёл», – быстро сказала Лера. – Вдруг это оскорбление действием.
– Это не действие!
– А ты пункт четыре читал? Там не написано, что такое насилие. Вдруг у них слово считается.
Я заткнулся и вцепился в Фину покрепче. Таймер на «иди» застыл, а вот на «молчи» тикал себе дальше. Сто семьдесят. Сто шестьдесят девять.
Как физически опровергнуть приказ молчать? Заставить её говорить? Она и раньше-то не говорила. Её «ма-а» и было тем самым голосом, который она подала, и именно на этот голос он и пришёл. Я, кажется, впервые в жизни пожалел, что не знаю ни одной молитвы.
Лера вдруг отстала от нас. Я краем глаза видел, как она достала свой чёрный блокнот, щёлкнула серебряным замочком… но не стала ничего читать. Вместо этого она смотрела на Фину. На спину, на светящиеся линии.
– Денис, – сказала она медленно. – Они пульсируют.
– Я вижу, что пульсируют.
– Нет, ты не видишь. Слушай. – Она подняла ладонь, как дирижёр. За дверью чавкнули копыта, сотня ног в один такт. И линии на спине Фины вспыхнули ярче. Чавк, вспышка. Чавк, вспышка. – В ритм. Они идут в ритм стаду. Её тело шагает вместе с ними, даже когда она стоит.
– И что это нам даёт? Кроме бессонницы.
– Реактор. – Лера шагнула ближе, глаза у неё стали совсем тёмные, сапфир ушёл в черноту. – Штерн что говорил? Она работает на завершении дел. Ей обязательно надо закончить начатое, иначе перегрев. Это её контур охлаждения. А Пастух дал ей задачу: «молчи и иди на убой». Ты понимаешь? Для её мозга это приказ, который сейчас в процессе выполнения. Она его делает. Как пол восьмёрками. И пока задача не закрыта, челюсть не разомкнётся. Хоть ты все отвёртки в Москве об неё переломай.
– Банки, – сказал я. – Я же дал ей банки. Две банки.
– Две банки против Великого, Денис. Это несерьёзный приоритет. – Лера стянула с шеи цепочку, и кулон закачался у неё в руке, белый, мохнатый от инея, как сосулька. – Нужна команда выше рангом. Биологическая. Такая, которую тело выполнит само, до мозга, до приказа, до чего угодно. Которая заставит её раскрыть рот немедленно.
– Зевнуть? – тупо спросил я. – Чихнуть? Я перцем могу…
– Вдохнуть.
Она подняла кулон, и я понял.
– Лёд… Это же как… там на шее сонная, там нервы, Штерн на снимке показывал, этот, блуждающий…
– Вот именно, у неё там узел, – Она уже стояла у Фины за плечом. Руки у Леры не дрожали, только кольцо на большом пальце она прокрутила два раза, быстро, по привычке. – Если по нему ударить холодом, организм решит, что тонет. Что захлёбывается в ледяной воде. И сделает вдох. Судорожный, на полную, через рот, не спрашивая разрешения. Рефлекс, а рефлекс нельзя отменить приказом, его даже Пастух не отменит. Рефлексам сотни миллионов лет, они старше любых сущностей.
– Ты уверена? Я вот нет…
– И я нет, – Она чуть улыбнулась, криво. – Но это не Ютуб. Это я на себе проверяла. В девятом классе, в проруби на Крещение, поспорили с девчонками.
– Ты в проруби ныряла?
– Я много чего делала, чтобы казаться нормальной. Ты держишь упор или нет?
Таймер показывал сто двенадцать.
Упор. Мне нужно было что-то, что встанет между зубами и не согнётся. Отвёртка уже отработала своё. Я лихорадочно перебрал в голове содержимое мультитула, как перебираю в кассе сдачу. Шило… нет, мелко. Нож, сломается или отрежет мне палец. Ножницы… смешно.
Открывалка? Открывалка была толстая, литая, батя ещё говорил: «Этим можно бутылку с пивом открыть на морозе, когда руки не гнутся».
Я защёлкнул обратно погнутую отвёртку, перехватил ручку поперёк. А если сам корпус? Там стальной цилиндр толщиной в мой палец. Если всунуть его боком, между коренными, как кляп…
– Готов, – сказал я.
– Держи её за голову. Крепко. Она дёрнется.
– Она меня в стену дёрнет.
– Значит, держи очень крепко.
Я перехватил Фину сзади, левой рукой обнял её за лоб, прижал затылком к своему плечу. Шишки на её лбу были горячими, как батарея, хотя кожа вокруг оставалась ледяной. Правой рукой я держал мультитул у её губ. Капа под губами вздулась пузырями и пахла горелым воском, как свечка, которую забыли задуть. От Фины несло дождём и «Шаумой», и сквозь этот запах всё равно лез ланолин и кислый силос, как будто стадо уже было внутри неё.
– Фин, – сказал я ей в ухо, тихо, чтобы Пастух не слышал, хотя он, конечно, слышал всё. – Это будет очень холодно. Ты потерпи, ладно? Потом кофе сделаю. С тремя ложками. С пенкой из «Двигателя». Ты такой ещё не пробовала.
Горизонтальные зрачки не шелохнулись.
За дверью что-то тяжело, медленно качнулось. Я услышал это даже не ушами: ботало пошло на замах. Медь проехала по воздуху, где-то там, наверху, в жирном пару, и звон ещё не родился, но кости у меня уже заныли заранее, предвкушая.
Ножницы в лотке развели лезвия во всю ширину…
– Лера…
– Я перебью частоту! – крикнула она. – Готовь упор!
И с размаху, всей ладонью, впечатала обледеневший обсидиан Фине в основание шеи, туда, где под кожей бился её медленный пульс. Сорок восемь ударов в минуту, тяжёлых, как молот.
Иней зашипел. Честное слово, он зашипел на её коже, как вода на сковородке.
Фину выгнуло так, что она оторвала меня от пола. Я повис на ней, ноги болтались в воздухе. Всё её тело свело одной длинной судорогой, от пяток до макушки, линии на спине полыхнули чёрно-багровым, а потом погасли разом, будто кто-то выбил пробки. Ребра под моими руками рванулись наружу. Она пыталась вдохнуть. Она хотела вдохнуть так, как хочет вдохнуть утопающий, всей грудью, всем, что у неё было.
А рот оставался закрыт.
Секунду. Две. Я видел, как дрожат её челюстные мышцы, как два приказа столкнулись у неё под кожей, как бараны лбами. «Молчи». «Дыши». Желваки ходили ходуном. Из носа у неё пошла кровь, тонкой красной ниткой.
– Давай, – шептала Лера. – Давай, давай, девочка, ну давай же…
И челюсть щёлкнула.
Звук был такой, как будто сломался сухой сук. Зубы разошлись. На сантиметр, не больше, но разошлись, и между ними, в тёмной щели, натянулась жёлтая плёнка расплавленной капы, как сыр на горячей пицце.
Я вогнал мультитул боком, между коренными, раньше, чем успел подумать. Сталь заскрежетала о зубы. Челюсть тут же попыталась сомкнуться обратно, и я почувствовал, как корпус ручки, батин подарок на восемнадцать лет, начал гнуться у меня в пальцах, медленно, с тихим потрескиванием.
Но держал.
Фина втянула воздух. С хрипом, с присвистом, глубоко, всей грудью. И горизонтальные зрачки дрогнули.
Я сунул два пальца ей в рот, за край капы. Полимер был горячий, мягкий, липкий, он прикипел к дёснам и тянулся за пальцами нитками. Я подцепил его ногтями, как крышку йогурта.
И где-то над крышей ботало дошло до конца замаха.
– Тяни! – крикнула Лера. – Денис, тяни сейчас!
Я потянул!




























