444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 11)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12
Принцип Козла Отпущения

Шрифт был мелкий, а зелёный экран старый, выпуклый, с подгоревшим пятном в левом нижнем углу. И буквы на нём слегка расплывались, как в очках с чужими диоптриями. Я протёр глаза рукавом, забыв, что он мокрый от кипятка и Фининой крови. Стало хуже. Лера молча отодвинула меня плечом и наклонилась к монитору.

[ПРЕДМЕТ: «ПРИНЦИП КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ»]

[ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА]

[КЛАСС: Правило-носитель с органической привязкой]

[ИСХОДНИК: Акустическая узда (аннулирована). Модифицирована: режущий акт Истца, кровь Носителя, термическое воздействие узла «Чёрный Двигатель»]

[ПРИВЯЗКА: Инвентарь № 0002. Передача третьим лицам невозможна]

[ОПИСАНИЕ: ]

Истец заклеймил Носителя как «нечистое, несущее заразу». Клеймо не снято, а переведено в рабочий режим. Ротовая полость Носителя при ношении предмета классифицируется как пункт утилизации скверны.

[МЕХАНИКА: ]

Носитель способен откусить, разжевать и проглотить любое обязательство, проклятие, взыскание, штраф или долговое требование, имеющее МАТЕРИАЛЬНЫЙ НОСИТЕЛЬ (бумага, глина, мел, кирпич, металл, кожа и пр.).

При контакте с носителем скверны предмет формирует режущую кромку (временные зубы). Твёрдость кромки пропорциональна весу обязательства.

Юридическая и магическая сила документа перемалывается до нулевого остатка.

Энергия переработанной скверны поступает во внутренний контур Носителя в качестве топлива. Октановое число зависит от злобы составителя.

[ОГРАНИЧЕНИЯ: ]

а) Устные проклятия, обещания и угрозы без материального носителя не принимаются. Запишите их.

б) Обязательства персонала перед Точкой утилизации НЕ ПОДЛЕЖАТ. Попытка скормить Носителю трудовой договор, накладную или иной документ Точки квалифицируется как хищение с отягчающими.

в) При ношении предмета Носитель не издаёт голосовых звуков. Козёл уходит в пустыню молча [1].

г) Превышение вместимости контура ведёт к перегреву. Норма суточного потребления не установлена (недостаточно данных).

[РАЗДЕЛ 7 «ОТПУЩЕНИЕ»: недоступен на текущем уровне Точки.]

– Бумагу она и так ест, – сказал я наконец. – Я видел, как она в позапрошлую смену съела чек, потому что он лежал криво.

– Она его не съела, а сложила в кубик.

– А потом съела.

– Потому что ты сказал «убери».

– Ну-у-у-у-у…

Мы оба посмотрели на Фину. Фина стояла между нами, прижимая к губе бинт, и тоже читала. Губы у неё под бинтом шевелились. Она читала медленно, по слогам, как первоклашка, и на пункте «в» вдруг остановилась, моргнула и посмотрела на меня.

– Это про тебя, – сказал я. – Пока капа во рту, ты говорить не будешь.

Она кивнула. Очень серьёзно, без всякого огорчения, как будто я ей сообщил, что в субботу автобус не ходит. Потом протянула руку к сканеру, где на резиновом коврике лежала капа, и посмотрела на меня ещё раз. Вопросительно.

– Подожди, – сказала Лера. – Сначала я.

Она сняла с шеи кулон. Обсидиан ещё был мокрый от растаявшего инея. Лера подержала его над капой, сантиметрах в десяти, не касаясь. Я ждал, что он снова покроется коркой, как полчаса назад, когда за дверью стояла отара. Камень не обмёрз. В глубине, под чёрным стеклом, будто зажгли спичку. Лера ойкнула, совсем не по-королевски, и перехватила цепочку другой рукой, подальше от камня.

– Горячий, – сказала она и подула на пальцы. – Денис, он горячий.

– Угу… Правило, значит.

– Да. – Она смотрела на камень, а не на меня. – Пастух завернул в него Правило, когда проткнул ножницами.

– Звучит как реклама шаурмы.

– Ну почти. Только Правило это, кажется, голодное, судя по описанию. Фина будет его кормить, и оно будет кормить её.

Я взял капу двойной перчаткой. Она была тёплая, лёгкая, цвета старой кости, с этой чёрной чертой от лезвия поперёк. Медные бусинки по поверхности уже не блестели, впитались, стали частью рисунка, как веснушки.

– Значит, так, – сказал я. – Каруми, допустим, опять припрётся со своей табличкой. И начнет нудить: пункт сорок семь мелким шрифтом, процент годовых, почка с задницей в залог или типа того. А мы ей вместо подписи – кусь плюс хрусь. И нет таблички.

– И нет Магазина, – сухо сказала Лера.

– Табличку же Фина съест. Претензий нет, потому что нет документа. Ты сама так сказала, «отсутствие предмета спора». Это вообще лучшее, что я слышал за всю свою юридическую карьеру.

– У тебя нет юридической карьеры. А Магазина не будет, потому что Эрранти разнесёт нам витрину и не только.

– Так это ж уже не юриспруденция…

– Вот именно. Хороший юрист знает, где заканчиваются бумажки, а где начинаются уличные разборки.

Лера хотела ещё что-то добавить, а потом махнула рукой и улыбнулась. Устало, уголком рта, но по-настоящему. Под глазами у неё размазалась тушь, и с этими чёрными потёками она стала похожа на панду, которая неделю не спала.

Я решил ей об этом не говорить. Мне ещё жить хотелось.

– Профессор с его мелом, – сказала она. – Если он нарисует на нашей стене что-нибудь про неминуемое списание…

– Фина откусит кирпич.

– Кирпич?

– Тут написано «кирпич». Пункт первый, в скобках. Я же не придумываю.

– Ты придумываешь, как на этом заработать. Я по лицу вижу.

Я не стал спорить. Я действительно уже прикидывал. Сколько стоит в Изнанке закрыть чужой долг? Сколько бы отдала тётя Люба, если б ей кто-то сжевал её штраф от ГУП за неоплаченный рейс? А Пуговка с медведем, у которой наверняка где-то лежит договор с кем-нибудь пострашнее? Цифры прыгали в голове, весёлые, круглые.

А потом я посмотрел на Фину. Она стояла и ждала, глядя на капу у меня в руке. Она не спрашивала, можно ли. Она ждала, когда я разрешу.

– Норма потребления не установлена, – тихо сказала Лера, будто прочитала мои мысли. – Это значит, что никто не знает, сколько капа поглотит, прежде чем лопнет. Так что с этим надо поэкономнее.

– Я понял.

– И «отпущение» закрыто. Знаешь, что делали с козлом отпущения, когда он всё на себя собирал?

– В пустыню отправляли.

– А в пустыне его, как правило, сталкивали со скалы. Чтоб наверняка не вернулся.

– Древние раввины шарили за технику безопасности, – оценил я.

Я положил капу Фине на ладонь. Она сжала пальцы, бережно, и спрятала руку за спину, как ребёнок прячет конфету, которую отберут.

– Без моего разрешения не жевать, – сказал я. – Вообще ничего. Даже чеки. Договорились?

Фина кивнула. Потом подумала и показала на бинт у себя на губе, потом на капу. Мол, надевать сейчас?

– Нет. Сейчас губа заживёт. Плюс капу помыть сначала надо, с мылом. И ты мне ещё поддон разгружать будешь.

Остаток смены прошёл тихо, и от этой тишины у меня чесались лопатки. Я отмыл жир с прилавка. Лера отмыла его с Коти, причём Котя орал так, будто его не мыли, а раскулачивали. Толик требовал за моральный ущерб пива и получил полбанки «Жигулей» прямо через дырку в крышке, после чего тут же уснул, пуская пузыри.

Я написал в служебную консоль заявку на ремонт лотка. Пастух вроде как компенсировал через модификацию капы, но мало ли, вдруг прокатит?

Терминал подумал и выдал:

«ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗА СЧЁТ СУДЕБНЫХ ИЗДЕРЖЕК ИСТЦА. СРОК: 3 СУТОК».

Я перечитал два раза. Впервые за всё время работы мне что-то починили бесплатно. Это пугало сильнее, чем ножницы.

В шесть ноль-ноль лязгнул подъёмник. Пол задрожал, из шахты дунуло тиной и мокрым картоном, и наверх выполз поддон. Обычный, человеческий: хлеб, молочка, «Балтика», три блока «Винстона», ящик гематогена (Пуговка у нас теперь постоянный клиент). Мы с Финой разгружали молча. Она носила коробки по четыре, я по одной, и в какой-то момент я поймал себя на том, что тоже начал раскладывать их ровными рядами, как она. Заразно.

После разгрузки у меня в глазах стоял песок. Лера сидела на табурете у кассы, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Не спала, а просто выключилась.

– Идите в подсобку, – сказал я. – Обе. Матрас ваш.

– А ты? – Лера подняла голову.

– А я на коробках, в хламовнике. Поностальгирую.

– Они же скрипят, как баян.

– Вот я и посплю под музыку.

Она хотела возразить, я видел. Что-то про «мне неудобно» или «я и тут посижу». А потом посмотрела на Фину, которая стояла у двери подсобки с Котей на руках и ждала, и не стала. Только сказала, проходя мимо:

– Ты сегодня был очень… – и запнулась.

– Наглым?

– Я хотела сказать «хорошим». Но наглым тоже был.

Дверь за ними закрылась. Я слышал, как лязгнули три засова, один за другим. Это Фина, Лера так быстро не умеет.

Коробки действительно скрипели, как баян. Я лёг на них в хламовнике, между ржавыми стеллажами и душевой кабиной, накрылся курткой и уставился в потолок, где по сырой штукатурке ползла трещина. Подумал про Влада. Про билет до Владивостока, про то, что Пастух назвал Фину «яркой». А ярка это молодая овца, которая ещё не ягнилась, я это знал от деда. Подумал, что, может, не стоило вообще всё это знать.

И уснул посреди мысли.

Разбудил меня запах кофе. Человеческого, не из особого списка «Двигателя». Я сел, коробки заскрипели. Часы показывали семь пятьдесят.

Мне снилось что-то про отару, которая блеяла голосом тёти Зины. Прикольно.

На кухонном табурете у кассы сидела Лера, уже умытая, с собранными волосами, без всякой туши. Без туши она выглядела младше и как-то беззащитнее, будто сняла броню.

Фина мыла лоток. Тот самый, погнутый, хотя мыть его было бессмысленно. Капа была у неё во рту. Губа поджила, только тонкая розовая полоска осталась, и полупрозрачная кость поблёскивала за ней, когда Фина приоткрывала рот.

– Фина её не снимает, – сказала Лера, протягивая мне кружку. – Я пробовала попросить. Она её отмыла до блеска, показала мне и обратно надела. Как будто хотела сказать «я помню, что ты сказала, но это моё».

– Говорить пробовала?

– Пробовала. Ни звука. Даже «м-м» не выходит. Я её смешила, она смеётся, а звука нет. Это жутко, Денис. Как кино с выключенным звуком.

Фина обернулась и помахала мне тряпкой. Улыбнулась. Капа во рту блеснула, ровная, аккуратная, будто так и надо.

Терминал вёл себя примерно. Ни красного, ни янтарного, ни внезапных протоколов. Обычная зелёная заставка, «СМЕНА ЗАКРЫТА», выручка за ночь, даже штрафов не насчитал. Я посмотрел на него с подозрением. Он посмотрел на меня обычным зелёным курсором.

Лера крутила кольцо на большом пальце. Туда и обратно.

– Слушай, – сказала она. – Я ж тебе обещала. На выходных. Показать одну вещь.

– Ту, после которой я всё про тебя пойму?

– Ага. Её.

– Помню. Ты её так анонсировала, что я три ночи думал, что у тебя дома склеп.

– Почти. – Она не улыбнулась. – Я подумала… Может, сейчас? Выходные всё равно. Такси вызову. Ну, если ты хочешь. Если ты не…

Она не договорила. Я посмотрел на неё поверх кружки. Острых проблем вроде не было: долгов нет, рекламация закрыта, Пастух ушёл, Терминал молчит. Фина в капе, тётя Зина вот-вот придёт. Впервые за месяц я не мог придумать, почему нет.

– Давай, – сказал я. – Только я сначала в душ. А то от меня пахнет баранами.

– От тебя всегда немножко пахнет баранами, – сказала она и наконец улыбнулась.

Тётя Зина пришла в восемь ноль-ноль, минута в минуту, в бежевом плаще, с сумкой, из которой торчал свежий сканворд. Сумка тихонько, довольно урчала. Нулевик, видимо, позавтракал её утренним равнодушием в автобусе.

А тётя Зина потери не ощутила, потому что равнодушия её было целый океан, а то ли больше.

– Ох, – сказала она, увидев лоток. – Опять синяки бузили?

– Чуть-чуть, тёть Зин.

– Ну и ладно. – Она повесила плащ, надела жилетку, села за кассу и раскрыла сканворд. – Восемь букв, «древний бог скотоводов». На «П».

Мы с Лерой переглянулись.

– Не знаю, тёть Зин, – сказал я.

– И я не знаю. Ладно, потом.

Я ушёл в душ. Горячая вода с белым кафелем сделала из меня почти человека. Я стоял под струёй и думал, что надеть: Лера опять скажет, что моя худи «пахнет общагой», а новая куртка ещё пахла магазином, и это было почти хорошо.

Звякнул колокольчик на двери.

Через матовое стекло и стену я слышал, как кто-то вошёл. Мужские шаги, тяжёлые, в нормальных ботинках, не в кроссовках. Пауза. Потом голос, вежливый и скучный, тот самый голос, каким говорят люди, которым платят не за то, чтобы они были приятными.

– Доброе утро. Майор Самсонов, отдел экономической безопасности. Вы заведующая?

– Я продавщица, – сказала тётя Зина так, что даже сквозь стену было слышно, как ей это не интересно.

Я выключил воду. Стоял мокрый, голый, в облаке пара, и слушал, затаив дыхание.

– У нас заявление, – продолжал майор. – Гражданин Айрапетян, Ашот Павлович, торговый комплекс «Садовод». Сообщает, что молодой человек с девушкой интересовались крупной партией несертифицированного пластика без маркировки. Оплата наличными. Есть ещё сигнал от сети «Пятёрочка», где тот же молодой человек скупил весь ассортимент мятных драже и сильно нервничал на кассе. И свидетель видел, что «Газель» с грузом ушла в сторону трамвайного депо. А потом пропала.

– Пропала, – повторила тётя Зина. – Это бывает.

– Есть подозрение на организацию подпольного производства. Нам известно, что молодой человек работает здесь. Кротов, Денис Алексеевич.

Я замер, вода капала с подбородка. Пол в душевой был горячий, а мне стало холодно.

– Какой пластик? – спросила тётя Зина. – Я сканворд разгадываю. У вас, молодой человек, восемь букв, бог скотоводов, на «П»? Есть идеи?

Пауза.

– Не знаю, – сказал майор, и в голосе у него впервые прорезалось что-то живое. Растерянность.

– Вот и я не знаю. – Скрип ручки. – Денис ночью работает. Ночью я сплю. Я тридцать восемь лет в торговле, я ничего не видела, когда у нас на «Ждановской» всю колбасу вынесли, и сейчас ничего не вижу. Если надо, приходите вечером, он тут будет. Или повесточку оставьте. Я передам.

– Повесточку я оставлю, – сказал майор после паузы.

– Ну вот. Вот туда кладите, где «Мивина». Хорошего дня.

Шаги проследовали к двери. Прозвенел колокольчик.

Я вылетел из душевой в полотенце, мокрый, как утопленник. Лера стояла в коридоре с белым лицом, вжавшись в стену. Видимо, слышала всё через дверь подсобки. Фина держала в руке тряпку и смотрела на меня, вопросительно склонив голову.

Тётя Зина подняла глаза от сканворда, оглядела меня с головы до ног, полотенце и голые пятки, и сказала совершенно спокойно:

– Пастух, наверное. Восемь букв. Только «пастух» это шесть. Простудишься, Денис.

На прилавке, рядом с пачками «Мивины», лежала бумажка. Белая, с гербом, с печатью и подписью. Повестка. «Кротову Д. А. явиться для дачи объяснений…» Послезавтра, к десяти.

Я сидел на матрасе в подсобке, одетый, с мокрыми волосами, и пялился в повестку. Лера сидела напротив на табуретке. Фина на полу гладила Котю. Котя, уловив общий настрой, мурлыкал тихо и с похоронными интонациями.

– Две тонны, – сказал я. – Две тонны барахла без маркировки, без сертификатов, без накладных. Шестьсот тысяч налом. Ашоту Павловичу, видимо, обидно стало, что я не у него купил, а у соседа.

– Ты ему тогда сказал «нет, спасибо» таким голосом…

– Нормальным голосом!

– Ты сказал «нет, спасибо» и посмотрел так, как на пустой кассовый аппарат смотрят. Которого у него нет. Он понял.

Я потёр лицо.

– Оно в 0-бис. Его не найдут, туда даже Директор не смотрит. Но мне надо объяснить, куда делась «Газель» и зачем мне две тонны пластиковых бусин без дырок. «Товарищ майор, я в них вшиваю древние законы в топке, которую мне подарила советская оборонка». Звучит нормально, по-моему.

– Звучит как лет пять в Кащенко.

– Вот и я так думаю.

Я начал перебирать в голове, как перебираю коробки на складе. Крышки капроновые, пустые, без резьбы: на что похожи? На заглушки. Для мебели, для ножек стульев, чтоб паркет не царапали. Бусины без дырок: на что похожи? Фурнитура, декоративные шляпки для обивки, такие на диванах бывают, кожаные «честерфилды». Зажигалки… Ладно, без зажигалок. Карамель без фантиков: подарки клиентам. В нормальных салонах на ресепшене всегда стоит ваза с карамелью.

Мебель.

Я поднял глаза. Лера смотрела на меня. И я понял по её лицу, что она поняла раньше, чем я рот открыл.

– Нет, – сказала она.

– Я же ничего не сказал.

– Ты подумал. У тебя лоб так морщится, когда ты думаешь про чужие деньги.

– Лер…

– Нет, Денис. – Она встала. Табуретка качнулась. – Ты не понимаешь. Это мой папа. Я его не впутываю, ясно? Я его ни во что не впутываю, никогда. Я четырнадцать лет делаю вид, что я нормальная. Четырнадцать лет, Денис. Я с шести лет учусь молчать. Ты знаешь, что такое, когда тебе восемь, и мама с папой сидят на кухне, и думают, что ты спишь, а ты слышишь, как мама говорит «может, её положить в стационар, на обследование, ненадолго»?

Голос у неё не дрогнул. Это было хуже, чем если бы дрогнул.

– Если я ему позвоню и скажу «папа, оформи мне две тонны пластика через твоё ИП, а не спрашивай зачем», он спросит. Он обязательно спросит. И мне придётся либо врать, либо… – Она осеклась. – Либо всё. Я так не могу.

Она стояла посреди подсобки, крутила кольцо на пальце так, будто хотела его открутить вместе с пальцем.

Я подумал, что сейчас нужно было бы найти правильные слова. Что-нибудь умное, про то, что это просто бумажка, что ИП такое делают каждый день, что риски минимальные. Я мог бы, умею же уговаривать. Я тётю Зину уговорил взять Нулевика… ладно, не уговорил, они сами как-то законектились, но всё же.

– Ладно, – сказал я. – Если нет, значит, нет. Найду другое.

Она моргнула.

– Что?

– Найду другое, говорю. Есть же фирмы-однодневки. Есть, не знаю, Рустам, у него «Газель», значит, есть и ИП, наверное. Есть Семёныч, он вообще всё что угодно в накладную впишет. Это не твоя проблема, Лер. Моя повестка, сам с ней разрулю.

– Семёныч под землёй живёт, Денис. Его не существует ни в одной налоговой.

– Ну вот, значит, налоговая не докопается.

Она смотрела на меня долго. Я видел, как у неё на лице что-то ломается и собирается обратно, как тот лоток. Потом она села обратно на табуретку и уставилась в пол.

Фина встала с Котей на руках, подошла к Лере и молча посадила кота ей на колени. Котя посмотрел на Леру, недоуменно, и лёг. Лера положила на него ладонь и, кажется, сама не заметила.

– Дай телефон, – сказала она через минуту. – У меня сел.

– У тебя не сел.

– Сел. Дай.

Я дал. Она набрала номер по памяти, быстро, не глядя, и поднесла к уху. Я видел, как у неё побелели костяшки.

– Пап, привет. – Голос был другой. Не бархатный, не ироничный, не королевский. Обычный, немножко детский. – Да. Нет, всё нормально. Нет, я не заболела. Пап, подожди…

Я встал, чтобы выйти. Она поймала меня за рукав и не отпустила. Пришлось сесть обратно.

– Пап, у меня просьба. Странная. У меня есть… друг. Мы с ним делаем одну вещь. Небольшое дело. И нам нужно оформить поставку. Фурнитура, заглушки, всякое такое. Пластик. Через твоё ИП, если можно. Я понимаю, что это… Нет. Нет, не «котики», пап. Нет, ничего такого. Ну… Да. Мелкий опт. Нет, мы не обманываем никого.

Пауза. Длинная. Лера закрыла глаза.

– Хорошо, – сказала она совсем тихо. – Спасибо. Да. Скину. Сегодня.

Ещё пауза. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Странно, будто сквозь.

– Пап. А можно я сегодня… или завтра. Приду. С другом. – Пауза. – Мальчиком. – Она покраснела, вся, до ушей, до шеи. – Пап, ну хватит. Да. Да, тот самый. Хорошо. Скажу маме. Пока.

Она сбросила звонок и положила телефон на матрас. Аккуратно, двумя пальцами, будто он мог взорваться.

Потом долго молчала. Котя мурлыкал у неё на коленях. Фина сидела рядом, на полу, и смотрела на неё снизу вверх.

– Он ничего не спросил, – сказала Лера наконец. – Сказал скинуть реквизиты и что пришлёт договор с доверенностью к обеду. И всё.

– Это же хорошо.

– Он сказал… – Она сглотнула. – Он сказал, что рад, что я наконец-то чем-то занялась. Что «наконец-то чем-то своим». И что я в последние дни совсем пропала, и чтоб звонила почаще. Мама волнуется.

Её голос треснул на слове «мама».

Она заплакала. Тихо, некрасиво, с икотой, вытирая глаза кулаком, как маленькая. И сразу же разозлилась, я видел, как злость поднимается в ней.

– Чёрт, – сказала она сквозь слёзы. – Вот почему я не звоню, понимаешь? Вот поэтому. Потому что потом вот это вот.

– Понимаю, – сказал я, хотя, наверное, не понимал.

– Он четырнадцать лет назад возил меня по психиатрам, Денис. Потому что я видела. А сейчас он даже не спросил, что за пластик. Просто… Просто «я рад». Как будто…

– Как будто он всё это время ждал, когда ты позвонишь, – сказал я.

Она шмыгнула носом и не ответила. Фина протянула ей бумажную салфетку из пачки, которую носила в кармане жилетки. Лера взяла её, высморкалась громко, совершенно не по-альтушному, и сказала:

– Если ты кому-нибудь в группе расскажешь, я тебя убью.

– Кому рассказывать-то, у меня в группе друзей нет.

– Вот и хорошо.

[1] – Вдохновение: Древнееврейский ритуал «Азазеля» (Козла отпущения), на которого возлагали все грехи и скверну общины и отсылали в пустыню. Во вселенной Магазина это идеально ложится на тему долгов, баланса и Сестёр Вавилона.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю