444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 3)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4
Концентрированная Жаба

К восьми утра у меня была приличная сумма наличными, полтора часа сна за ночь и твёрдое понимание, что с деньгами в нашей стране сложнее, чем с нечистью.

Нечисть хотя бы честно предупреждает. Банк же просто блокирует нахрен карту, присылает письмо про сто пятнадцатый федеральный закон и предлагает «предоставить документы, подтверждающие происхождение средств».

Я представил, как прихожу в отделение и кладу на стойку глиняную табличку Каруми с отказом от претензий к коту и декору. Девушка в зелёной жилетке смотрит на неё, потом на меня, потом нажимает кнопку под столом.

Да, та самая кнопка. Я её теперь везде вижу.

– Не всё, – сказала Лера.

Мы сидели в подсобке на матрасе, и между нами стоял стальной кейс Заи, раскрытый, как пасть. Пачки пятитысячных лежали в нём плотно, будто их туда утрамбовывали ногой. Котя сидел на краю и нюхал запах денег с выражением глубокого презрения.

– Что «не всё»?

– Всё ты с собой не берёшь. Ты едешь на оптовый рынок, а не выкупать оптовый рынок.

– Я не знаю, сколько там стоит пустота, – сказал я. – Может, она дорогая.

– Может. Но если ты достанешь там два миллиона из рюкзака, тебя даже до метро не отпустят. А прямо там аккуратно положат в мешок из-под картошки и продадут кому-нибудь как партию.

Я посмотрел на неё. Она была серьёзна, и это было неприятно, потому что она была права. Я два лета стоял на разгрузке в Люблино. Мне рассказывали, что там может произойти с людьми, которые неаккуратно светят наличкой.

Мы сошлись на шестистах тысячах. Четыреста в поясную сумку под футболку, сто в носки, по пятьдесят, потому что я так возил деньги, когда ещё был курьером и мне один раз в метро порезали рюкзак. Ещё сто во внутренний карман новой куртки. Остальное обратно в кейс, кейс в Нижний ящик, под квас и банки с табаком.

Я решил, что если Магазин захочет оприходовать мои деньги, пусть хотя бы попотеет.

Лера смотрела, как я распихиваю пачки по носкам, и молчала. Потом сказала:

– Ты сейчас как челнок из девяносто третьего.

– Челноки из девяносто третьего, между прочим, все сейчас с квартирами.

– Не все.

– Те, кто без квартир, неправильно носки выбирали.

Потом она взялась за мой внешний вид, и тут я понял, что пощады не будет.

– Худи снимаешь, – сказала она.

– Оно чистое.

– Нет. Застиранное. Это разные вещи. – Лера подняла капюшон худи двумя пальцами и посмотрела на свет, как Штерн смотрит рентгеновский снимок. – Денис, на опте тебя оценят за три секунды. Сначала по ботинкам, потом по рукам, потом по куртке. Если ты придёшь в этом, тебе дадут розничную цену и ещё сверху накинут за то, что ты им не понравился.

– А если приду в новом, накинут за то, что понравился.

– Нет. Если придёшь в новом, решат, что за тобой кто-то стоит. А с теми, за кем кто-то стоит, торгуются аккуратнее.

Я ворчал, но надел. Новую куртку, тёмно-серую, плотную, за которую до сих пор было стыдно перед собой из прошлого месяца. Новые джинсы. Кроссовки оставил старые, потому что тут я упёрся насмерть: на Садоводе ходят километрами, и в новой обуви к обеду у меня бы ноги превратились в фарш.

Сама Лера вышла из хламовника, где у меня теперь стояла душевая, совсем другой. Никаких цепей, никакого чокера, никаких серебряных колец. Чёрные джинсы, чёрная водолазка, простая куртка, волосы убраны под шапку так, что пепельных прядей не видно. Только кулон остался, но она спрятала его под ворот.

Я, наверное, слишком долго на неё смотрел.

– Что? – спросила она.

– Ничего. Ты как будто в бухгалтерию собралась.

– Альтушку на рынке запомнят, – сказала она. – Мне надо, чтобы не запомнили.

– Лер, тебя в какой угодно одежде не запомнить сложно.

Я сказал это раньше, чем успел подумать. Лера моргнула, потом отвернулась и начала очень внимательно застёгивать молнию на куртке, хотя молния была уже застёгнута.

– Это был комплимент или претензия? – спросила она приглушенно в молнию. На меня так и не посмотрела, словно не хотела показывать свое лицо в этот момент.

– Ну… назовём это оценкой рисков.

– Ну-ну.

Фину мы не взяли.

Решили это ещё ночью, когда она сидела в куртке на ящике со шваброй на коленях. Лера сказала первой, тихо, пока Фина ушла мыть банки:

– Там толпа. Тысячи людей, и все что-то не доделывают. Не досчитали, не договорили, не дотащили. Каждый второй торгуется и бросает на середине. Для неё это как для тебя сирена над ухом, только внутри.

– Она будет пытаться всё закончить, – понял я.

– Точнее, закончить за всех. А это не реально. И тогда реактор… Или что там внутри неё…

Лера не договорила, и это было правильно. Мы оба помнили, с каким свистом тушка Сергуньки летела через весь зал…

Утром я объяснял Фине. Она стояла передо мной в синей жилетке с бейджиком «ШВАБРА. Стажёр», и лицо у неё было такое, будто я говорю ей, что с Лерой ведем её к ветеринару, усыплять.

– Ты остаёшься с тётей Зиной и с Толиком, – сказал я. – Мы тебя не наказываем, это важная работа. Видишь стеллаж с консервами?

Фина посмотрела на стеллаж.

– Тётя Зина вчера написала новые ценники. Ты их переклеишь. Все. Старые снять, клей отскрести, новые поставить ровно по нижнему краю. Это много, Фин. Считай, на весь день.

Фина посмотрела на стеллаж ещё раз, уже по-другому, оценивающе. Я видел, как у неё в голове что-то начинает раскладываться по полочкам. Сорок полок, по двадцать позиций, клей, скребок.

– А если закончишь раньше, – добавил я, – там ещё бытовая химия.

Она кивнула. Медленно, но кивнула.

Тётя Зина как раз вешала пальто на крючок.

– Опять мне девку свою подкидываешь? – спросила она без злости. – Ладно. В прошлый раз она мне полы за смену четыре раза перемыла, я даже не ругалась. Только кормить её надо, она же худая, как черенок. Денис, ты её кормишь вообще?

– Кормлю, тёть Зин.

– Плохо кормишь.

Толик за кассой раскачал банку.

– Не ссы, Денчик, – шепотом пробухтел он, когда тётя Зина отошла. – Я за ней пригляжу. Если чё, я её словом. У меня слово тяжёлое.

– Ты только без «Капусты», – сказал я. – Оно толкьо от голоса Сергея работает, но мало ли.

– Чё я, дурак, что ли? Я вообще овощи не уважаю. Кроме огурцов.

Второй раз я оставлял Фину без себя на целый день. В первый раз всё прошло отлично: тётя Зина научила её разгадывать сканворды, а точнее, Фина научила тётю Зину вписывать буквы ровно в центр клеточки. Ну и еще под тем самым холодильником удачно помыла.

Может, и сейчас обойдётся. Я сказал себе это два раза и оба раза не поверил.

Штерн пришёл в половине одиннадцатого, когда мы уже стояли в дверях.

Я узнал его ещё через стекло. Седые клочья во все стороны, в очках линзы толщиной с палец, свитер с оленями, бегущими к левому плечу. Сверху на свитер он, к счастью, надел пальто, а не резиновый фартук, и в руках у него были не щипцы, а авоська. Настоящая сетчатая авоська, в которой лежала бутылка кефира и газета.

На лбу у него был белый бинт вместо повязки.

У меня внутри что-то холодно сжалось. Правило Ночного Приюта я знал наизусть: трёхглазых не впускать, за нарушение СМЕРТЬ, большими буквами. Я видел, что под бинтом у Штерна шишка, а не глаз. Он сам снимал повязку. Но Штерн тогда так загадочно ухмыльнулся, сказав, что настоящий третий глаз «в другом месте, которое даже рентген не покажет». У меня с тех пор периодически чесалась фантазия.

Может, он просто пошутил. А может и нет.

Потом я посмотрел на часы. Десять тридцать две. День. Ночной Приют днём не работает, днём тут продают кефир и «Беломор». И даже если у Штерна есть третий глаз где-то в неожиданном месте, Терминал вряд ли станет проверять это при тёте Зине.

– Доброе утро, доктор, – сказал я, открывая дверь.

– Утро не бывает добрым, молодой человек, оно бывает только ранним, – проскрипел Штерн и прошёл внутрь, оглядев зал так, будто искал, где тут плесень. – Мне по пути. Я не хочу ждать, пока поганый Серёжа со своими переломами соберётся мне моё драже привезти. Я его скорее на флюорографе увижу, чем у себя на пороге.

Я достал из-под прилавка коробок. Две «Овации» из холодковой партии, чистые, мы их проверяли.

Зая в ту ночь отдельно велела отложить их для Штерна, благо он все равно обещал лично наведаться. Штерн взял коробок, раскрыл, понюхал, закрыл и сунул в авоську к кефиру.

– Мятные, – сказал он. – Пфе, пошло. Но да ладно. Где ваша святая девочка?

Фина выглянула из-за стеллажа со скребком в руке. Штерн мгновенно переменился в лице: морщины разгладились, и на секунду он стал похож на дедушку, увидевшего внучку на выпускном.

– Работает, – сказал он с удовольствием. – Работает, золото моё. Это правильно. Пусть работает.

Потом он взял меня за рукав и отвёл к холодильнику с молочкой. Лера пошла за нами, и он её не прогнал, только глянул поверх очков на её ворот, туда, где под водолазкой был кулон.

– Я тут результаты получил, – сказал Штерн, понижая голос до скрипа. – Соскоб и слюну. Остальные бесполезные в её случае.

– Те, что из «Био-Теста»?

– Да. В тот же день забрал, пока Кристина не отправила их в лабораторию «Инвитро» с пометкой «странное». Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду, у меня давление.

Он снял очки и начал протирать их подолом свитера. Это, подозреваю, был плохой знак.

– Соскоб с кожи. Клетки эпидермиса уложены шестигранниками. Ровными. Как соты. Человеческие клетки так не лежат, они лежат как придётся, как пьяные в электричке. А у неё каждая на своём месте, и в каждом шве между ними микроскопический узелок. Фирменный. С фаской под сорок пять. Я этот узелок тридцать лет вижу во сне, молодой человек. Его вяжет только один идиот на всём белом свете.

– Сергунька, – сказала Лера.

– Серёжа. – Штерн надел очки обратно. – Я с ним говорил. Он лежит в своем сраном Клубе весь в гипсе, мычит, но говорить через свою пищалку может. Он не помнит. Честно не помнит, я проверял, я по голосу слышу, когда он врёт, у него эхо тогда отстаёт на треть секунды вместо четверти. Не помнит ни операции, ни девочки, ни заказчика.

Я кивнул. Тоже самое нам ранее и сам Сергунька рассказал.

– Обещал поднять архивы Клуба. Там у них бухгалтерия с семнадцатого года, может, что и всплывёт. Может, он сам себе квитанцию выписывал.

– А слюна? – спросил я.

Штерн помолчал. Это мне тоже не понравилось. Штерн не умел молчать, куда больше он любил орать и иногда скрипеть.

– Слюна стерильная, – сказал он наконец. – Ферментов ноль. Амилазы нет, лизоцима нет, ничего нет. Как дистиллированная вода практически. Но в ней есть следовые количества одного вещества. Я сначала думал, что ошибся, перепроверил на РУМе по третьей гармонике.

– Какого вещества?

– Кваса, – сказал Штерн и посмотрел на меня через свои толстые линзы. Глаза за ними были огромные. – Вашего. Из Нижнего ящика. Она его пила, молодой человек. Долго. Регулярно. Минута в минуту, я бы так сказал по концентрации. Её до вас кто-то поил.

Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. Те самые, которые теперь и так всё время были холоднее, чем у нормальных людей. Тридцать пять градусов, как меряла Лера. Раны, которые затягиваются без шрамов.

Лера стояла рядом и не смотрела на меня. Очень старательно не смотрела.

– И что это значит? – спросил я. Голос у меня вышел ровный, хотя я не знаю, как.

– Это значит, что квас для неё не яд, а часть рецепта, – сказал Штерн. – А что это значит для вас, вы и сами догадываетесь. Вы не дурак. Вы жадный, но не дурак.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

Он поправил авоську на сгибе локтя. Кефир звякнул о коробок с драже.

– Вы куда собрались в таком виде? – спросил он, оглядев мою куртку. – На свадьбу?

– На Садовод, – сказал я. – За пустыми носителями. Конфеты, зажигалки, что-то без бренда. Чтобы Правило ложилось чисто.

Штерн хмыкнул.

– Пустота имеет вес, молодой человек. Это вам любой рентгенолог скажет. Пустую грудную клетку на снимке видно лучше, чем полную. – Он постучал костяшкой пальца по стеклу холодильника. – И самая тяжёлая пустота у вещи, которую сделали, но никто не ждал. Её никто не хотел, никто о ней не мечтал. Её просто произвели, потому что станок работал. Вот она тяжёлая, как свинец. И в неё что угодно влезет и не вывалится.

Мы с Лерой одновременно посмотрели на Фину. Она отскребала клей с полки, сосредоточенно высунув кончик языка. Штерн проследил наш взгляд и ничего не сказал. Только поправил бинт на лбу.

– И ещё, – сказал он уже от двери. – На больших рынках водятся свои паразиты. Закупщики. Обычные люди с виду. Жилетка, пакет, лицо такое, что через минуту не вспомнишь. Они скупают у людей не товар.

– А что?

– Желание торговаться. – Штерн толкнул дверь, и звонок над ней звякнул. – Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене, значит, вас уже купили, молодой человек. Со всеми потрохами. Вас, такого жадного, они бы с удовольствием купили. Вы им на неделю еды. А может и на месяц.

Дверь закрылась. Звонок звякнул ещё раз, сам, будто передумал.


До Люблино мы ехали на метро, потом на маршрутке, которая пахла ёлочкой-ароматизатором и чьими-то котлетами. Лера всю дорогу молчала. Один раз, на пересадке, она сказала:

– Он сказал «минута в минуту».

– Я слышал.

– Влад тоже, наверное, пил минута в минуту. Как и ты.

– Лер, давай не в маршрутке.

– Давай, – согласилась она. И больше не говорила. Только на повороте, когда маршрутку качнуло, взяла меня за рукав и так и не отпустила до остановки.

А потом был Садовод.

Я забыл, какой он. Нет, я помнил цифры: сорок гектаров, десять тысяч павильонов, сто тысяч человек в день. Но цифры не пахнут. А Садовод пах. Пах горячим пластиком, чебуреками, дизелем от погрузчиков, дешёвым парфюмом из ларьков с подделками и ещё чем-то кислым, складским, чем пахнет картон, когда его тысячу раз мочили и сушили. Над входом висела вывеска, по ней бежали буквы, половина диодов не горела.

Нас сразу всосало. Толпа текла, как вода в водосток, и выплюнула нас в первую линию павильонов. Справа кричали по-узбекски, слева по-китайски, сзади на чистом русском:

– Поберегись! Ноги, ноги убрали, девушка!

Мимо пролетела тележка, гружённая коробками в три моих роста. Её толкал парень лет восемнадцати в оранжевой жилетке, и я видел, как у него дрожат локти. Я помнил это ощущение. Пару лет назад я был этим парнем. Сто рублей за ходку, если до дальних рядов. Пятьдесят, если хозяин жадный.

– Ты здесь как дома, – сказала Лера, глядя на меня.

– Я здесь как в армии, – сказал я. – Тут свои правила, Лер. Тут если ты остановился посреди прохода, тебя переедут, и ты будешь виноват. Тут нельзя спрашивать «сколько стоит», тут спрашивают «какая цена от коробки». Тут если ты сказал «подумаю» и ушёл, обратно можешь не возвращаться, цена выросла. И ещё тут нельзя показывать, что ты чего-то очень хочешь.

– Как в Изнанке.

– Ну. Только штрафы выписывают люди.

Первым был Ашот Павлович. Зажигалки.

Его павильон стоял на углу второй линии и весь, от пола до потолка, был забит коробками с зажигалками. Сам Ашот Павлович, полный, лысеющий, в кожаном жилете поверх рубашки, сидел за столиком с калькулятором и ел мандарин. На столике лежал рекламный буклет, где «Крикеты» были выложены в форме сердца.

– Сто тысяч штук, – сказал я.

Ашот Павлович перестал жевать.

– Сто тысяч, – повторил он медленно, будто пробуя на вкус. – Хорошее число. Садитесь, молодой человек. Девушка, садитесь. Чай? Мандарин?

Он назвал цену за штуку. Цена была нормальная. Слишком нормальная. Я достал телефон, открыл калькулятор и попросил его расписать. Ашот Павлович вздохнул, как человек, который понял, что сегодня будет работать.

– Значит, так, – сказал я, глядя в его листок. – Цена у вас по курсу. По какому курсу?

– По ЦБ.

– По ЦБ плюс сколько?

Ашот Павлович посмотрел на меня с уважением.

– Плюс два.

– Плюс два это вы потом нам посчитаете, когда коробки уже в газели будут. Дальше. Погрузка отдельно?

– Погрузка отдельно, молодой человек, это же грузчики, им тоже кушать надо.

– Поддон отдельно?

– Поддон возвратный.

– А если не вернём?

– Тогда не возвратный, – развёл руками Ашот Павлович.

– Упаковка входит?

Тут он замялся. Я ждал. Это самое главное в торговле: замолчать и ждать. Кто первый заговорит, тот и заплатит.

– Упаковка не входит, – признался Ашот Павлович.

– Хорошо. Убираем плюс два, убираем поддон, упаковку берём на себя, погрузка ваша. И от объёма шесть процентов.

– Три.

– Пять, и я беру не сто, а сто двадцать.

Ашот Павлович посмотрел на меня долго, отложил мандарин и протянул руку.

– Четыре, и вы мне нравитесь.

Я пожал. Краем глаза я видел Леру. Она сидела очень прямо, с чашкой чая, к которой даже не притронулась, и смотрела на меня так, будто впервые увидела. Не так, как на парах, когда я засыпал на задней парте. И не так, как в метро, когда мы отбивались от той дряни на эскалаторе. По-другому.

Я не стал думать, как. Мне надо было торговаться.

– Теперь главное, – сказал я. – Они мне нужны без маркировки.

– Без чего?

– Без логотипа. Без картинок. Без надписей. Голые. Просто пластик и кремень.

Ашот Павлович откинулся на стуле. Стул скрипнул.

– Молодой человек, – сказал он. – Без маркировки у меня только неприятности. Вы знаете, сколько стоит сертификат? А знаете, что такое «Честный знак»? Мне без маркировки даже таможня не пропустит, они там нюхают каждую коробку, как собаки.

– А если на заказ?

– На заказ я вам сердечки нарисую. Котиков нарисую. Хотите, ваше лицо нарисую. А пустую? Кому нужна пустая зажигалка? – Он вдруг наклонился через стол и понизил голос. – Слушайте, а чем вы тут варите, молодой человек?

– В каком смысле? – не понял я.

– В прямом. Сто двадцать тысяч зажигалок без маркировки. Мне клиент на прошлой неделе так же брал, только колбы и горелки. Я его потом по телевизору видел, в «Петровке». – Ашот Павлович выразительно покосился на Леру. – Девушка у вас химик?

– Девушка у меня научный отдел, – сказал я.

– Вот! – Ашот Павлович поднял палец. – Научный отдел, ага! Я так и знал. Слушайте, я вам скажу как будущему отцу – бросайте это дело.

– Я не…

– Я не осуждаю. Каждый крутится, как может.

Он назвал меня отцом? А кто мать по его мнению? Лера что ли?

– Но ко мне потом не приходите, если что. – Он подумал и добавил: – А если с маркировкой, могу дать пять процентов. Себе скидку, вам удовольствие.

Мы ушли. Ашот Павлович дал мне визитку на всякий случай и сказал вслед: «Привет научному отделу». Лера шла рядом и тряслась от беззвучного смеха.

– Он думает, что я варю… что-то запрещенное, – сказала она.

– Он думает, что ты варишь запрещенку, а я торгуюсь, как его бывшая тёща. И всё равно предлагает скидку.

– Ты правда так умеешь, дорогой «отец», – сказала Лера, хмыкнув. – Я не думала.

– Я много чего умею, дорогая «мама», – фыркнул я. И понял, что прозвучало глупо, и почти покраснел. – В смысле, на опте.

– Я поняла, в каком смысле.

Дальше было хуже.

Павильон с конфетами на третьей линии. Мешки по пятьдесят килограммов, стоят в ряд, как солдаты на плацу. Леденцы, драже, ирис. Девушка-продавец показала каталог. «Лимон», «Барбарис», «Мятные с ментолом», «Дюшес».

– А просто? – спросил я. – Без вкуса. Без названия.

– Без вкуса это сахар, – сказала девушка. – Сахар в соседнем ряду.

– Не, мне бы конфету. Которая… ничего из себя не представляет, скажем так.

– Таких не бывает, – сказала девушка и посмотрела на меня так, будто я попросил продать мне воздух в банке.

Потом были капроновые крышки. Я подумал: крышки для консервации, их никто никогда не рекламировал, их покупают бабушки на дачах, это чистейшая пустота. Но и тут было мимо. На каждой крышке был выдавлен штрихкод, логотип завода и надпись «ГОСТ».

– А без? – спросил я у мужика в синем халате.

– А без кому? – спросил мужик.

– Мне.

– А вам зачем? – Он прищурился. – Вы откуда вообще? Вы из проверки?

Из соседнего павильона высунулась женщина с телефоном. Она держала его как-то слишком прямо, экраном к нам. Я увидел красную точку записи.

– Лер, нас снимают.

– Я видела. Уже третий человек.

Мы отошли за угол, к стене с запасным выходом. И тут Лера резко взялась за ворот водолазки и вытащила кулон.

Он был белый. Обсидиан покрылся инеем, мелким, пушистым, как изморозь на окне в январе. Лера выдохнула, и пар от её дыхания поплыл в сторону.

– Здесь что-то есть, – сказала она. – Давно. С павильона Ашота. Я думала, мне кажется.

– Где?

– Не оборачивайся. Мужик в жилетке. Синей. С пакетом в руке, стоит у ларька с батарейками.

Я не обернулся. Я посмотрел в витрину напротив, где отражался весь ряд. Мужик в синей жилетке стоял у ларька с батарейками и смотрел на нас. Обычный мужик. Лет сорока, без шапки, в руке пакет из «Пятёрочки». Я посмотрел на его лицо, моргнул и тут же забыл, какое оно. Вообще забыл. Только жилетку помнил.

– Он за нами с первой линии, – сказала Лера. – Я сначала думала, совпадение. Он стоит у каждого павильона, где ты торгуешься. А когда ты заканчиваешь, он делает вдох. Глубокий такой.

Я хотел ответить, но поймал себя на странной мысли. Я думал о мужике с крышками. О том, что он, наверное, прав. Зачем мне крышки без штрихкода? Можно взять со штрихкодом. Ну, будет сопротивление процента три. Ну, споёт кто-то разок «ГОСТ». Что такого? И цену он назвал хорошую. Нормальную цену. Можно и не спорить.

Можно и не спорить.

Лера ударила меня по руке. Больно, по костяшкам.

– Денис!

– Что?

– Ты только что сказал вслух «да ладно, возьму по его цене».

– Я не говорил.

– Говорил. И лицо у тебя было такое… довольное. Как у Толика после пива.

Я потёр руку. Внутри было пусто и спокойно, как после хорошего обеда. Только вот обеда не было. И это было страшно, страшнее, чем Пастух в окне, потому что у Пастуха я хотя бы глаза светящиеся видел.

«Если вы на рынке вдруг поняли, что вам не хочется спорить о цене…»

– Он меня ест, – сказал я.

– Причем с удовольствием, жаба у тебя знатная, – подтвердила Лера. – Что делать будем? У меня нет ничего. Ни соли, ни мела. Я не думала, что днём…

Я посмотрел вокруг. Рядом, у запасного выхода, стоял ларёк с шаурмой. Обычный. С вертелом за стеклом, с ценником, написанным фломастером на картонке: «Шаурма класик 280 ₽».

– Есть одна идея, – сказал я. – Только ты не мешай. И если я начну соглашаться, бей сильнее.

Я подошёл к окошку. Внутри стоял парень лет двадцати пяти в бейсболке и резал мясо.

– Шаурму, – сказал я.

– Двести восемьдесят.

– Почему двести восемьдесят? У вас вон на соседнем ряду двести шестьдесят.

Парень поднял глаза.

– Там курица. У нас курица и говядина.

– У вас говядина? – Я наклонился к окошку. – Покажите говядину. Где она? Я вижу курицу. Я вижу одну курицу.

– Там внизу.

– Внизу у вас лук. Я вижу лук. За лук я двадцать рублей не плачу.

Сзади, у ларька с батарейками, мужик в жилетке шевельнулся. Я почувствовал это не глазами, а поясницей, она зачесалась так, что хотелось выть. Пустота внутри дрогнула.

Нет! Мне не всё равно. Мне очень, очень не всё равно, сколько стоит эта шаурма.

– Хорошо, двести семьдесят, – сказал парень.

– Двести шестьдесят, и соус чесночный.

– Соус за тридцать.

– Соус за тридцать⁈ – Я хлопнул ладонью по прилавку. Лера сзади тихо охнула. – Вы мне хотите продать шаурму без соуса? Шаурма без соуса это что? Это лаваш с проблемами! Это не еда, это налоговое правонарушение!

Парень покраснел. Из-за его спины высунулся второй, постарше.

– Э, брат, ты чего кричишь?

– Я не кричу, а выражаю позицию покупателя. Соус входит в стоимость. Соус всегда входит в стоимость! Где вы видели шаурму, где соус отдельно? В Сочи? Мы в Сочи?

«При чем тут Сочи…» – прочитал я в страдальческих глазах парня.

– Двести шестьдесят с соусом, – сдался старший.

– И огурцов побольше. Солёных.

– Огурцы солёные за десять.

– За десять⁈

Тут я понял, что меня несёт. Внутри поднялось всё, что копилось с утра. Банк со сто пятнадцатым законом. Магазин с его восемьюдесятью пятью процентами. Ашот с его «плюс два». Мужик с крышками и его «кому нужно».

Я торговался за десять рублей за огурцы так, как в жизни ни за что не торговался. Апеллировал к закону о защите прав потребителей, упомянул санэпидемстанцию, Роспотребнадзор и свою бабушку. Я заявил, что огурцы у них маринованные, а не солёные, и это введение в заблуждение.

Сзади начала собираться толпа. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «правильно говорит». Тётка с баулами подошла и встала рядом со мной, как группа поддержки:

– Да, я тоже за соус платила! Безобразие!

Я обернулся на секунду. Мужик в синей жилетке стоял уже не у батареек, а ближе, метрах в пяти. И я увидел, что он делает вдох. Длинный. Ещё один. И ещё. Он вдыхал меня, мою злость, мой азарт, азарт тётки с баулами, азарт двух парней в ларьке, которые теперь орали друг на друга по-узбекски, потому что старший уступил, а младший внезапно стал против. Он вдыхал весь этот скандал, всю эту ярмарочную ругань, как я когда-то съедал на спор три шаурмы подряд.

И его раздуло.

Не по-настоящему. Он остался того же размера. Но жилетка на нём вдруг натянулась, пакет в руке потяжелел. Лицо пошло пятнами. Он сделал ещё один вдох, уже через силу, и закашлялся. Он стоял и кашлял, а вокруг всё орали и орали, потому что скандал на Садоводе нельзя остановить, его можно только переждать.

Мужик в синей жилетке поперхнулся. Глаза у него выкатились так, что стали похожи на две мутные сливы. А лицо из блёклого, серого вдруг пошло синюшными пятнами, словно его на ходу ошпарили кипятком.

Он судорожно дёрнулся, попытался сглотнуть – но моя жаба, выкормленная годами студенческой нищеты, курьерских штрафов и ночных смен, в чужое горло просто не полезла. Слишком ядовитая и концентрированная Жаба.

Он захрипел, схватился за кадык и с глухим чавканьем рухнул обоими коленями прямо в серую жижу под ногами, расплескав грязь на чужие коробки. Синтетика на спине жилетки с сухим треском лопнула по шву от подмышки до лопатки – его буквально распирало изнутри моей яростью за десять рублей. Пакет из «Пятёрочки» выпал из скрюченных пальцев. Мужик распахнул пасть – шире, чем положено нормальному человеку, – и его вывернуло прямо на асфальт.

Из него с надсадным свистом, фонтаном хлынула какая-то серая жижа. Возможно, та самая липкая базарная муть, которую он годами высасывал из чужих уступок. А среди этой дряни блестели… монетки.

Копейки с номиналом по пять и десять. Монетки со звоном застучали по асфальту, зашипели в талом снегу, мгновенно покрываясь серым налётом.

Тварь сотряс ещё один тяжелый спазм, она захлебнулась собственной отрыжкой, жалобно, по-собачьи взвизгнула и кое-как заковыляла на четвереньках в сторону запасного выхода, размазывая по лицу мокрую бумажную труху.

Сущность прошла через запасной выход, и дверь за ней хлопнула.

Лера тронула кулон. Иней таял, стекал каплями по чёрному камню.

– Ушёл, – сказала она. – Кажется, твоя жаба в него не влезла… Не на того роток разинул…

– Ну ещё бы… Двести пятьдесят, – сказал я парню в окошке. – С соусом, с огурцами. И пусть твой брат на тебя не орёт, он тебя потом простит.

– Двести пятьдесят, – устало сказал парень. – Только уйдите, пожалуйста.

Я заплатил. Мне выдали шаурму, тяжёлую, как кирпич, с двойной порцией огурцов. Тётка с баулами от души пожала мне руку. Я отдал шаурму Лере.

– Это тебе. Боевой трофей.

– Ты сейчас победил сущность Изнанки скандалом из-за соуса, – сказала Лера, держа шаурму обеими руками.

– Скорее я её перекормил. Это разные вещи.

– Это одна и та же вещь, Денис. Если речь о тебе.

Она откусила. Соус капнул ей на перчатку. Она посмотрела на каплю, потом на меня, и вдруг улыбнулась, широко, без всяких альтушечных стрелок и без всякого взгляда «сквозь человека». Как обычная девчонка, которая три часа ходила по рынку и наконец-то ест.

– Вкусно? – спросил я.

– Ужасно, – сказала Лера с набитым ртом. – Лучшая шаурма в моей жизни.

Сектор четыре оказался в самом дальнем конце. Туда не ходили маршрутки-электрички внутри рынка, туда не ездили тележки. Мы шли минут двадцать, и с каждой минутой людей становилось меньше. Сначала исчезли покупатели. Потом исчезли продавцы. Павильоны стояли с открытыми дверями, но внутри никого не было, только товар: рулоны ткани, коробки с посудой, манекены без голов.

И стало тихо. На Садоводе. Тихо так, что я слышал, как шуршит мой пакет с визитками.

– Это нормально? – спросила Лера.

– На Садоводе ничего не бывает тихо. Даже ночью. Даже в Новый Год.

Кулон у неё под воротом снова начал холодеть. Я видел, как она поморщилась.

– Несильно, – сказала она. – Но есть.

Павильон 4–17 стоял в самом конце ряда, у бетонной стены. Синяя рольставня, опущенная до пола. Ни вывески, ни таблички. Только наверху, на бетоне, кто-то когда-то вывел краской цифры: «4–17», и рядом иероглиф, который я не знал.

На рольставне висела бумажная пломба. Белая полоска с синей печатью администрации рынка и подписью, приклеенная поперёк замка. Бумага пожелтела и пошла волнами от сырости. Но надпись читалась:

«ОПЕЧАТАНО 14.10».

Лера встала рядом и ничего не сказала.

Я поднял руку. Я не собирался срывать пломбу, я просто хотел потрогать бумагу, проверить, настоящая ли. Пальцы почти коснулись синей печати.

Изнутри, из-за рольставни, кто-то постучал.

Три раза.

Не громко. Костяшками, по металлу, с паузой между вторым и третьим. Тук. Тук. Пауза. Тук.

И у меня в голове что-то выстрелило. Не мысль, а картинка, вспышкой, как будто кто-то включил «Зарю» прямо у меня за глазами. Армированное стекло ночного окошка. Капли на стальном козырьке. Стальной лоток, который выезжает наружу. И стук.

Так стучат постоянные клиенты. Не новенькие, которые колотят кулаком и орут. Не случайные, которые царапают стекло ногтями. Постоянные. Те, кто знает правила.

Тук. Тук. Тук. Тот, кто стучал, уже много-много раз приходил в Магазин.

Я никогда не учил этот стук. Я его просто знал. Знал, как свой пароль от ноутбука, как дедовы часы на запястье.

Рука у меня так и висела в воздухе, в сантиметре от пломбы.

– Денис, – тихо сказала Лера. – Ты побелел.

– Это свои, – сказал я. Голос был не совсем мой. – Лер. Это стучат свои.



    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю