Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"
Автор книги: Архимаг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Пан Карел сунул руку во внутренний карман пальто и достал табакерку. Серебряную, старую, с эмалью на крышке, где пастушка обнимала пастушка. Открыл ногтем. Внутри не было табака. Там лежала серебряная лопаточка, крошечная, как для горчицы, и на донышке поблёскивала густая чёрная капля. И подрагивала, словно живая.
– Что это, – сказала Каруми. Не спросила, а именно сказала, и рука её сама потянулась к табличкам, чтобы оценить.
– Это, мадам, последние сорок секунд сезона тысяча девятьсот одиннадцатого года. Венская опера. Три примадонны, которых я имел честь знать лично. Две умерли от чахотки, одна от ревности. Перед смертью каждая из них пела. Я собирал. – Он чуть пожал плечами. – Кто-то коллекционирует марки, а вот я…
Не договорив, он поднял лопаточку и шагнул к трону.
Эрранти дёрнулась ему навстречу, и Шамхат, не глядя, поймала её за рукав. Без усилия, двумя пальцами. Эрранти остановилась.
Пан Карел протянул лопаточку Старшей.
Илтани смотрела на неё секунду. Потом ещё одну. На лице её ничего не отражалось, но Эрранти, которая знала Старшую дольше, чем существовали города, видела, как у неё напряглась шея. Принять лекарство из рук чужака. Принять при сёстрах, при слугах, при этой тени, которая уже прижимала ладони к щекам в театральном волнении. Для Илтани это было хуже, чем проглотить мятное драже.
Она взяла лопаточку двумя пальцами. Положила каплю на язык.
Капля вошла в неё, как нота в тишину.
По залу прошёл звук, которого никто не слышал, но все почувствовали. Где-то очень далеко, в позапрошлом веке, взял последний аккорд оркестр. Запах мяты исчез, будто его выдернули из воздуха щипцами. Илтани закрыла глаза. Сделала вдох.
И гравитация упала.
Сразу, в один миг. Паркет перестал трещать. Слуги у стены пошатнулись и чуть не упали, лишившись тяжести, к которой привыкли за четыре часа. Подвески на люстрах, натянутые до звона, разом подпрыгнули и звякнули о мешковину. Огонь в жаровнях поднялся, расправился, загудел. Экемми перестала жевать.
Илтани открыла глаза.
– Хорошо, – сказала она.
Хрусталь отозвался во всём доме. В люстрах, в буфете, в бокалах на баре, в дверных ручках и в подвесках колье Каруми. Один ровный, долгий, чистый звук, как удар по ободку огромной чаши. Слуга, что стоял на коленях, заплакал. Эрранти почувствовала, как реактор под рёбрами успокаивается, ложится, словно пёс у ног хозяйки. Голос Старшей. Настоящий. Нечеловеческий, глубокий, медный, такой, каким в Вавилоне объявляли войны и коронации.
Эрранти поймала себя на том, что улыбается. Глупо, широко. Она сразу стёрла улыбку ладонью.
Пан Карел отступил на шаг и поклонился снова. Тень за его спиной зааплодировала. Галёрка в пустоте ахнула и захлопала тоже, сначала робко, потом всё громче.
– Голос вернулся, – сказал пан, выпрямляясь. – Прекрасно. Я рад. Искренне рад, ваше величество.
Он аккуратно убрал табакерку и вежливо улыбнулся.
– А теперь давайте поговорим о крови.
Аплодисменты галёрки оборвались, как отрезанные.
Глава 9
Овца подала голос?
Особняк, который стерли из кадастра
– Элеонора разбита, – сказал пан Карел, и голос его на этом имени чуть дрогнул. Совсем немного. – Пражская Стеклянная Дама. Сожжена. Расплавлена в какой-то технической печи, как лом, как пивная бутылка. Театральная Москва в трауре. Театральная Европа в бешенстве. Все требуют голову Расколотой Госпожи. И нам, барышни, нужны ваши псы.
Илтани жестом указала ему на кресло. Кресло подтащили двое слуг, и пан опустился в него, закинув ногу на ногу. Трость поставил между колен, ладони на соловья. Тень села на стену у него за спиной, тоже нога на ногу, и подпёрла подбородок кулаком.
– Вы, может быть, не знали, – начал Карел, – но Элеонора была не просто бродячий осколок. Не безымянный голос в хрустале. Она держала кассу. Всю старую богему Изнанки, от Праги до Петербурга. Векселя, залоги, обязательства дома Габсбургов перед домом Романовых, которых давно нет, но долги, как вам известно, – он чуть кивнул Каруми, – переживают должников. Элеонора была символом. И её сожгли на окраине, в Москве, а след ведёт к Садовому кольцу.
– К Госпоже, – сказала Шамхат.
– К ней. Она проснулась, пани. Медленно, лениво, но проснулась. И начала с того, что сожгла то, что ей не принадлежало. Я собираю блок. Театралы. Антиквары. Часть старой знати, которая ещё помнит, как держать шпагу. Хорошие, достойные люди. Почти люди. Но театр, сударыни, это голос и декорации…., а нужен таран. Против Садового нужен таран.
Он посмотрел на Эрранти. Медленно, оценивающе, будто снимал мерку для гроба.
– Вавилон.
Эрранти хмыкнула.
Каруми выровняла таблички и сложила руки.
– Элеонора почила, земля ей златом, – сказала она. – Хорошая была женщина. Платила вовремя. И с её смертью, пан, её долги перед нами сгорели вместе с ней. Мы потеряли, а не приобрели. Так зачем нам лезть в пасть к Расколотой Госпоже ради чужой вендетты? Госпожа держит Садовое не одна. У неё друзья, у неё зубы, у неё такие подвалы, что наши по сравнению с ними чулан.
– Мадам рассуждает как банкир.
– Мадам придумала понятие «банкир».
– А у нас под окнами, – вмешалась Эрранти, – профессорские лаборанты чертят формулы на гаражах. Нас обложили со всех сторон, пан. Нам шёлк не везут, кровь не везут, у нас керосин в лампах палёный, как в подъезде. Я на Садовое не пойду, пока у меня за спиной воняет мелом, – она скрипнула зубами. – Я вообще никуда не пойду, пока не сломаю пару треног.
Пан Карел слушал, кивал, и в его кивках не было ни согласия, ни возражения. Тень за его спиной изображала глубокую задумчивость и теребила несуществующую бороду.
Илтани подняла руку. Все замолчали.
– Ты хочешь наших львов, пан, – сказала она.
Хрусталь снова тонко звякнул. Старшая на миг прикрыла глаза, проверяя горло, как проверяют пол, по которому давно не ходили. Мятой не запахло. Она продолжила.
– Сначала убери мусор у нашего крыльца. Разберись с Промтехом. Сними осаду этого Аркадия Анатольевича. Пусть твой профессор сожрёт свой мел. Весь. Кусок за куском, на глазах у своих студентов. Тогда мы подпишем твой пакт крови.
Это было сказано просто. Без пафоса, без аккадских оборотов. Так говорят на рынке: принесёшь товар, получишь деньги. Эрранти подумала, что за эти четыре часа молчания Старшая, кажется, многое переосмыслила. Например, то, что длинные речи опасны.
Пан Карел улыбнулся. Улыбка растянулась почти до ушей, белая, гладкая, и на грим у висков легла тонкая паутинка трещин.
– Промтех, – протянул он. – Ах, Промтех. Ваше величество, это сложно.
– Почему? – спросила Каруми.
– Потому что профессор, мадам, фигура нейтральная. И очень страшная. Он считает лучше всех в Москве. Его не берёт ни яд, ни голос, ни любовь. – Он мельком глянул на Шамхат. – Я пытался очаровать одного его доцента. Доцент слушал мою арию и решал в уме дифференциальное уравнение. Он даже не заметил, что я пел. Театр, барышни, это иллюзия, а математика иллюзий не прощает. Нет, воевать с профессором невыгодно. Скажу искренне, не тая, я рассчитывал затянуть Промтех в наш союз, через поставки редких реактивов. У них в Литейном корпусе проблемы с ртутью, знаете ли.
– Тогда пусть твой союз и снимает осаду, – сказала Каруми.
– Как же он снимет, если профессор не в союзе?
– Это не наш вопрос.
– А я думаю, вам гораздо выгоднее, сударыни, – пан Карел покрутил трость, и соловей тихо щёлкнул клювом, – сначала пройтись по Садовому. Там склады. Там антиквариат на миллиарды. Каруми, мадам, представьте, сколько залогов, сколько невостребованных долгов лежит в подвалах Госпожи. А с профессором можно договориться после. Когда у вас за спиной будет пол-Европы.
– Пол-Европы – это пан и его тень? – уточнила Шамхат.
Тень оскорблённо выпрямилась.
– А если не договоримся после? – Каруми не дрогнула. – Мы пойдём на Садовое, а за спиной у нас профессор начертит бесконечность. Мы вернёмся, а дома нет. Я, пан, деньги в долг под честное слово не даю. Особенно театралам.
– Театралы платят всегда.
– Разве что аплодисментами. Я их в кассу не принимаю.
Галёрка за спиной пана недовольно зашелестела. Кто-то даже присвистнул, коротко, обиженно.
Они фехтовали так ещё минут десять. Пан Карел предлагал, сёстры отказывали. Пан Карел обещал, Каруми пересчитывала. Пан Карел заходил с другой стороны, через Шамхат, ласково, про то, как Госпожа презирает чувственность. Шамхат отвечала, что сама презирает чувственность в мужчинах, которые больше трёхсот лет пьют одно токайское. Эрранти один раз попыталась вставить что-то про треноги, но Илтани посмотрела на неё, и она замолчала.
Наконец Старшая подняла ладонь.
– Хватит, – сказала она. Хрусталь звякнул. – Убей Аркадия Анатольевича. Или сними его формулы. Тогда мы дадим тебе армию против Расколотой Госпожи. Другого разговора не будет.
Пан Карел замолчал. А потом засмеялся.
Тихо, хрипло, без всякой театральщины. Смех у него вышел старческий, сухой, как шорох бумаги в архиве.
Тень за спиной не засмеялась. Она сидела неподвижно и смотрела на хозяина. И в смехе этом не было издёвки. Скорее грусть.
– Вы думаете, это осада? – спросил он тихо. – Вы правда думаете, что это война между академиками и вашим борделем?
Шамхат шевельнулась на пуфе. Эрранти оттолкнулась от колонны. Каруми замерла с табличкой в руке.
– Аркадий Анатольевич, – продолжил пан Карел, глядя только на Илтани, – сегодня в девять утра завтракал со мной. Буфет Литейного корпуса, второй этаж, у окна. Мы пили чай. Отличный, кстати, чай, я был приятно удивлён. Индийский, с бергамотом, и сушки к нему свежие. Старик очень интересно рассказывал про ряды Фурье. – Он помолчал. – И да. Это я посоветовал ему начертить параболы над вашей дачей.
Лицо Илтани потемнело.
Не изменилось, нет. Илтани никогда не меняла выражения. Просто вдруг стало темнее, будто на лицо упала тень от облака, хотя никаких облаков в зале не было. В жаровнях пригнулось пламя. Слуги у стены, едва отдышавшись, снова почувствовали, как им давит на плечи.
– Карета, – сказала Каруми очень ровным голосом. – Лошадь. Налобник. Подвеска.
– Сожалею о лошади, – кивнул пан Карел. – Правда. Я не знал, что это будете именно вы. Но вышло удачно, согласитесь. Вы стали сговорчивее.
Эрранти шагнула вперёд. Под перчатками вспыхнуло так, что на стенах заплясали оранжевые блики, а латекс на правой руке надулся пузырём.
– Эрранти, – сказала Илтани.
Только имя, ничего больше. Эрранти остановилась, будто налетела на стену. Свет под перчатками медленно погас… но не до конца.
– И Аркадий Анатольевич, – пан Карел, кажется, вообще не заметил, что только что был в одном шаге от превращения в пепел, – в благодарность за идею кое-что мне любезно передал.
Он запустил руку под пальто. И достал серую картонную папку.
Обычную, канцелярскую, какие продают в «Комусе» по сорок рублей. Перевязанную бечёвкой. Уголки затёрты, на обложке жирное пятно, будто папку однажды положили на бутерброд. Посередине чёрным маркером «ДЕЛО №», номер выведен от руки и потом исправлен. А в углу синий штамп, кривой, неровно пропечатанный: «Спецотдел учёта нетиповых граждан (СУНГ)».
Пан Карел бросил папку на столик. Она шлёпнулась плоско, некрасиво, сдвинула две золотые пластины. Никакого сияния, никакого запаха. Картон и бечёвка.
Но Эрранти почему-то стало холоднее, чем от свёртка из Нижнего ящика.
– Оставьте ваши сказки про Вавилон для туристов, – сказал пан Карел сухо. Чешский акцент вдруг пропал, голос стал ровным, канцелярским, как у следователя в третьем часу допроса. – Вы живёте в Москве, сударыни. Тут свои порядки. На вас лежит три нераскрытых трупа за гаражами в Чернопрудово, разорванный культист на ковре, которого вы, полагаю, даже не регистрировали, и нелегальный оборот запрещённых субстанций в особо крупном. Аркадий Анатольевич любезно готов принять ваши извинения, плюс возмещение ущерба и ремонт поврежденных зданий Промтеха. А он прекратит боевые действия. Хоть завтра.
Он помолчал.
– Если мы договоримся по поводу Расколотой Госпожи. Прямо сейчас. А если не договоримся, эта папка уйдёт в Главк.
Каруми протянула руку и взяла папку. Бечёвка развязалась легко. Каруми раскрыла картон.
Внутри всё было подшито аккуратно, скоросшивателем, по-бухгалтерски. Справки. Протоколы осмотра. Фотографии, распечатанные на дешёвом принтере: следы у их забора, тёмные, засохшие, кто-то обвёл их мелом и подписал стрелочкой. Фото кареты над крышами, снятое снизу, с балкона. Мутное, но различимое. Копия кадастровой выписки, в которой их особняк значился как «объект незавершённого строительства, назначение не установлено». Объяснительная какого-то садовода о «странных воплях на аккадском языке в 7:40 утра».
И чеки.
Узкие, бумажные, с выцветающей термопечатью. Каруми перелистнула, и браслеты на её руке звякнули, сбившись с ритма. Сверху чётко читалось: «ИП… Продукты 24». Табак «Полночь Вавилона», одна позиция. Хранение. Масло янтарное. Позиция без названия, только код. Кассир: Кротов Д.
Шамхат увидела фамилию через плечо сестры. Зрачки у неё дёрнулись, сузились в точку и снова расплылись.
– Откуда это у него? – спросила она, и голос впервые за вечер прозвучал без мурлыканья.
– У профессора много студентов, – пожал плечами пан Карел. – А у студентов много подработок. Москва не резиновая, пани, и потому очень тесная.
Каруми листала дальше. Медленно, страница за страницей. Губы её беззвучно двигались. Она считала. Эрранти поняла это по тому, как дёргался её левый глаз. Тот самый, левый, как у мытаря, которому подсунули свинец.
Пан Карел встал.
Он поднялся из кресла плавно, на одной ноте, поправил пальто и сделал шаг к трону. Потом ещё один. Тень поползла следом, вырастая, вытягиваясь, пока не нависла над Илтани до самого потолка, огромная, чёрная, с распростёртыми руками.
– Вы бессмертны, ваше величество, – сказал он тихо. – Вы старше этого города, старше всех трёх Римов, старше всех этих их Главков. Я знаю. И я уважаю. Но бетон в подвалах на Лубянке со времён Берии прекрасно помнит, как сбивать спесь даже с древних богов.
Из второго кармана он достал свёрнутый пергамент и перо. Развернул пергамент на столике, поверх золотых пластин. Обмакнул перо в крошечную чернильницу, вделанную прямо в набалдашник, в клюв соловья. Чернила оказались тёмно-красными.
– Подписывайте, ваше величество, – сказал он и протянул перо. – Чернила сохнут быстро.
Илтани не взяла перо. Она смотрела на пана Карела снизу вверх, впервые за много веков снизу вверх, и в зале стало так тихо, что слышно было, как шумно жуёт Экемми. Она опять начала жевать.
В голове у Эрранти, у Каруми, у Шамхат одновременно прозвучал голос. Чужой, ледяной, бесцветный, как пустая палата. Намтару соизволила высказаться:
«Он лжёт наполовину. Но наполовину он не лжёт».
Шамхат прикусила губу под платком. Каруми закрыла папку. Килили в арке чуть подалась вперёд, и под её тренчем снова толкнулось, сильнее, нетерпеливее.
А потом снаружи засвистело.
Это был не хлопок, как от меловой шрапнели, а скорее свист, длинный, нарастающий, такой, какой издаёт брошенный с огромной высоты рояль, если бы рояли умели свистеть. Звук шёл сверху и сбоку одновременно, по дуге. Эрранти услышала в нём что-то знакомое и поняла: парабола. Опять эта проклятая парабола, только теперь по ней летело что-то тяжёлое.
– Ложись! – заорала Эрранти и швырнула себя к Каруми, сгребая её вместе со стулом.
Витражи над галереей треснули. Сначала один, потом второй, по стеклу побежали белые линии, ровные, прямые, будто кто-то чертил на нём по линейке. Сквозь трещины в зал посыпалась меловая пыль, густая, удушливая, и посреди пыли засветились цифры.
Шамхат взвизгнула, совсем не по-царски, и нырнула под пуф. Носильщики Намтару накрыли её своими дымными телами. Экемми только плотнее закуталась в манто, и мех на нём вздыбился. Каруми из-под Эрранти кричала что-то про страховку и про витражи четырнадцатого века. Слуги просто легли на пол, и один из них, кажется, молился.
Свист нарастал. Особняк дрожал от фундамента до крыши. Люстры раскачивались, и мешковина на них расходилась по швам.
А Илтани сидела на троне и не двигалась.
Пан Карел стоял перед ней и тоже не двигался. Перо в его руке не дрогнуло. Красная капля висела на кончике и не падала. Мел оседал ему на плечи, на бобровый воротник, на монокль, и он даже не моргал. Тень за его спиной съёжилась, закрыла голову руками, затряслась. Сам пан смотрел на Старшую.
Старшая смотрела на него.
Сверху раскалывалось небо. Витраж с золотым львом лопнул окончательно, и стекло дождём посыпалось вниз.
Каблуки Илтани по-прежнему висели в двух миллиметрах над полом.
Денис. Магазин «Продукты 24»
В восемь пришла тётя Зина.
Я её почти не заметил. Сидел на ящике у двери склада, рядом с двумя мешками «просто сладкого», которые вытащили для опытов, и смотрел в пол. Лера спала на прилавке, положив голову на локоть. Фина медленно, через силу, раскладывала специи по алфавиту, и я каждые пять минут вставал говорить ей следующую букву. Нулевик ползал по линолеуму где-то у моих ног, как пылесос, у которого села батарейка.
– Осподи-и-и, – сказала тётя Зина с порога, снимая очки с цепочки. – Чё сидите, как на поминках? Сменщик, ты кассу сводил?
– Нет, – сказал я честно. – Не хочется.
– Ой, да ну тя. – Она махнула рукой. – Молодёжь. Мне в ваши годы тоже не хотелось, а я сводила.
Она прошаркала к кассе, сунула пакет с бутербродами под прилавок, достала из сумки сложенный сканворд «Тёщин язык» и ручку с погрызенным колпачком. Подошла к стулу, потрогала сиденье ладонью и скривилась.
– Холодный. У меня придатки. – Она огляделась, увидела мои мешки у двери в коридор. – Это чё, сахар?
– Карамель.
– Ну и ладно.
Тётя Зина плюхнулась на мешки, поёрзала, устроилась, надела очки и раскрыла сканворд. Я хотел сказать, что лучше не надо. Не сказал, потому что не хотелось.
Нулевик повернул голову.
Я видел это очень отчётливо, хотя смотрел вполглаза. Он замер на полу, как замирает собака, которая учуяла жареную курицу с другого конца квартиры. Пуговичные глаза уставились на тётю Зину. Рот перестал шевелиться. Потом он пополз к ней. Медленно, на пластиковых ладошках, через весь коридор, и я впервые увидел, что он хочет чего-то сам.
Он подполз к её мокасину и остановился. Тётя Зина почесала ногу о ногу, задев его тапком, и не обратила внимания.
– Река в Сибири, три буквы, – пробормотала она. – Ну ёлки…
Нулевик забрался ей на колено. Она его не видела. Я понимаю, что это звучит дико, но она его правда не видела: ни когда он полз по её кофте в цветочек, ни когда сел ей на руку прямо рядом со сканвордом. Потому что в её мире такого не бывает. В её мире бывают сквозняки, ТЭЦ, Директор, автобус в 17:20 и турецкий сериал. А пластиковых младенцев не бывает, и всё тут.
И я понял, что он нашёл. Тётя Зина ничего не хотела. Ничего не ждала. Ничему не удивлялась. Она была как кислородная подушка для того, кто всю жизнь дышал через трубочку: плотная, чистая, бесконечная апатия, в которой не было ни капли тоски. Наша пустота была голодная, вытянутая из нас силой. Её пустота была сытая и довольная собой, куда нажористее наших страстей и желаний. Сорок лет за прилавком, начиная с гастрономов, через рынки девяностых и до нашего ларька.
Равнодушия у Тёти Зины было чуть больше, чем бесконечность. У Нулевика не было ни единого шанса поглотить её… но и остановиться тварь уже не могла.
Он прижался к её руке и растёкся, меняясь прямо у меня на глазах. Голова уменьшилась, тельце вытянулось. Пластиковый блеск потускнел и стал похож на газетную бумагу. На миг я увидел вполне приличного крошечного человечка, сантиметров десять, в чём-то вроде вязаной жилетки и с карандашом за ухом, будто составитель кроссвордов из старого «Огонька». Он деловито поправил несуществующие очки, лёг на сканворд, как на одеяло, и впитался. Был человечек, а теперь только клеточки, стрелочки и «Тёщин язык».
Сканворд остался тем же самым. Ни одна буква не сдвинулась.
– Обь же, – сказала тётя Зина и вписала. – Сама угадала, глянь-ка.
Из сканворда донеслось тихое мурлыканье. Ровное, бумажное, довольное. Котя у меня под ногами поднял уши, послушал и тоже замурлыкал, как будто в ответ.
И тут меня накрыло.
Сначала захотелось кофе. Сильно, до слюны. Потом захотелось денег: я вдруг вспомнил о стопке пятитысячных под кассой и чуть не вскочил их пересчитывать. Потом захотелось спать, есть, заорать, обнять Леру, позвонить Зае, получить зачётку назад от Татьяны Сергеевны. Всё разом, лавиной, как будто кто-то выдернул пробку.
– Крот! – заорала банка за кассой. – Крот, ты охренел⁈ Я тут сколько стою сухой, а⁈ Пива! Пива плесни, трубы горят, я сейчас всю банку изнутри заплюю!
Лера подняла голову с прилавка, растрёпанная, и уставилась на меня.
– Я есть хочу, – сказала она удивлённо. – Я так хочу есть, Денис, я бы сейчас съела Дошик сухим.
Из хламовника раздалось быстрое, яростное шлёпанье. Фина мыла пол. Восьмёрки шли с такой скоростью, что швабра свистела.
Тётя Зина подняла голову от сканворда и посмотрела на нас поверх очков.
– Вы чего расшумелись? – спросила она. – Наркоманы, что ли? Осподи. Полезная ископаемая, пять букв.
– Нефть, – сказал я машинально.
– Сама знаю, – буркнула она и вписала. Сканворд снова тихонько мурлыкнул.
Человек пережил дефицит, 90-е, реформы, тысячи пьяных скандалистов и бесконечные смены. Такой гранитный монолит был твари не по зубам. Нулевик полез жрать пустоту – и его затянуло на самое дно.
Оформлял я всё это красиво, как умею. Сел за Терминал, вызвал консоль и печатал минут десять, с удовольствием, наслаждаясь каждой буквой, потому что теперь мне снова хотелось печатать.
«Служебная записка. Объект, ранее числившийся как »+0 кг', трудоустроен на внештатной основе в периодическое печатное издание «Тёщин язык» (собственность З. П., дневная смена). Место работы: сканворд. График: совпадает с графиком дневного кассира. Проживание: по месту жительства З. П. Доступ к производству: отсутствует. Претензий к точке объект не имеет, так как ничего не хочет. Прошу снять с учёта как позицию тары'.
Терминал думал долго. Курсор мигал, как будто у него поднималось давление.
ПРИНЯТО. СОТРУДНИК ВНЕШТАТНЫЙ. ОКЛАД НЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ.
ПОРОЖНЯЯ ТАРА: 2 016 КГ.
Плюс ноль исчез. Я посидел, посмотрел на чистую строчку и почему-то растрогался.
Директор, конечно, не мог промолчать. Телефон завибрировал через три минуты.
Директор_24: Кротов. В журнале точки зафиксирован неучтённый объект. Что это?
Я: Новый вид бумажной моли. Локализован в периодике Зинаиды Петровны. Угрозы для ассортимента больше не представляет.
Директор_24: Моль не кормить.
Я: Он сам ест.
Директор_24: Что ест?
Я: Ничего. В этом и суть. Ничего не ест. Точнее, ест Пустоту, которой у тёти Зины целая бесконечность.
Директор помолчал. Потом прислал одно слово, «ясно», и ушёл в офлайн. Я так и не понял, ясно ли ему на самом деле или он просто решил, что дешевле не связываться.
Мне не давала покоя другая мысль. А что будет, если я возьму нулевика и принесу его в другое место? Например, в Промтех? Он без тети Зины вернется к прежнему состоянию и начнёт сосать? Или будет другая реакция?
В общем, зуб даю, нулевика как-то можно использовать в хозяйстве, особенно пока тётя Зина его успокаивает.
Проверить идею можно было только опытным путем. Но точно не в ближайшее время.
Мы остались спать прямо в Магазине, и выдрыхлись максимально мощно, добрав все упущенные часы сна. В 17:01 тётя Зина забрала из кассы свои полторы тысячи, насыпала Коте корма, чтобы «не орал под ухом», сунула сканворд в сумку и ушла на автобус. Из сумки, когда она проходила мимо, тихо и довольно мурлыкнуло.
– А если она уйдёт в отпуск? – спросила Лера, глядя ей вслед через решётку.
– Тогда будет новая глава, – сказал я. – А пока у нас вакансия закрыта.
Повторный прогон я запускал с дрожью в руках. Зажигалка от Вана, щепоть порошка, «Прививка Правила». Стрелка сопротивления легла в ноль, стрелка плотности смысла поднялась в зелень. Лоток выехал. Я взял зажигалку, отошёл на два шага, на три, вышел в коридор.
Стрелка стояла.
Я щёлкнул. Серый огонь. Пошёл медленно, думая о табуретках. Лера стояла у двери и смотрела мимо меня, прямо на стену за моей спиной, с лёгким раздражением человека, который ищет взглядом что-то важное.
– Денис? – позвала она в пустоту. – Ты где, блин?
Я погасил огонь. Она вздрогнула, сфокусировалась на мне и выдохнула.
– Ладно. Работает. Но больше не подкрадывайся ко мне тумбочкой, я тебя чуть не пнула.
С «просто сладким» вышло ещё лучше. Лера положила конфету за щёку, открыла рот, и из неё полилось такое, что Толик в банке перестал булькать, а Котя лёг и закрыл глаза лапой. Десять минут ровно. Без «Холлса», без рекламных слоганов, без щелчков «Тик-така». Чистый, мощный, аплодирующий сам себе голос.
Дальше пошла работа. Мы поставили конвейер: Фина засыпала карамель в лоток ровными горстками, я переключал барабан, Лера сидела с блокнотом и проверяла каждую двадцатую конфету на слух. Восемьдесят копеек за носитель. Тысяча восемьсот сорок одна штука на замену плюс пятьдесят про запас, потому что я не идиот. Все чистые, все тихие, без памяти чужих брендов. Фина закрывала коробки и гладила каждую ладонью, как будто благодарила.
В час ночи к крыльцу подкатил трамвай № 604. Тётя Люба высунулась из кабины, рявкнула что-то на туман, туман отполз. Мы перегрузили коробки, Толика водрузили к рации, он тут же начал командовать: «Налево, налево, тёть Люб, там Колян с теплотрассы опять разлёгся, объезжай!» Трамвай звякнул и ушёл в молоко.
Через сорок минут телефон пискнул. Чат «Полночь», Зая.
Зая: Неплохо.
Я смотрел на это слово минуту. Для Заи это было почти признание в любви. Потом внизу появились три точки, исчезли, появились снова.
Зая: Ждём.
– Ждём чего? – спросила Лера, заглядывая мне в экран.
– Следующего заказа, – сказал я и улыбнулся так, что заболели щёки. – Рекламация закрыта, Лер. Мы чистые.
Ночь была тихая. Мы с Лерой торчали у «Вектора», я разбирался с барабаном (он заедал на «Варке матрицы»), Лера записывала показания стрелок в блокнот и время от времени кидала в меня карамелькой, когда я начинал материться слишком громко. Фина ушла в дальний угол 0-бис разбирать коробки. Ей надо было чем-то заниматься, а там как раз стояло штук тридцать от Вана, которые мы так и не вскрыли.
Я вспомнил о ней минут через двадцать, позвать на кофе. Фина сидела на полу у раскрытой коробки, маленькой, обмотанной в три слоя скотча. На крышке была наклейка, та самая, из описи: «1 шт. Изделие по слепку. Особый заказ. Для Ф.». Скотч лежал рядом аккуратной спиралькой. Рядом стояла кружка с водой и лежала губка.
– Фина? – позвал я.
Она подняла голову. И я увидел, что у неё во рту что-то есть. Полупрозрачное, мягкое, чуть мутное, как у боксёров. Капа. Она сидела у неё на зубах так плотно и ровно, будто выросла вместе с ними. Губы лежали поверх, и Фина выглядела почти нормально, только чуть припухшая, как после стоматолога.
– Ты что, её помыла и надела? – спросил я, и голос у меня сел. – Фина, мы же не знаем, что это…
Она смотрела на меня очень внимательно. Голубые глаза, чистые, испуганные и какие-то… новые. Как у человека, который пытается вспомнить слово, и оно уже вертится на языке.
Она открыла рот. И из нее полился тихий, чистый, ровный звук, будто кто-то провёл пальцем по краю бокала.
– Ма-а-а-а…
И в ту же секунду в торговом зале что-то звякнуло.
Я узнал этот звук сразу, хотя слышал его до этого только у себя в голове. Нижний ящик. Сталь о сталь. Потом ещё раз, и ещё, ритмично, мелко, как будто изнутри стучит маленький упрямый кулачок. Спичечный коробок. Тот самый, куда я спрятал единственную конфету из партии, отложенную для Пастуха. «Для овцы, чтобы позвала».
Лера выскочила из-за «Вектора» с белым лицом.
– Денис… кулон. – Она держала обсидиан на ладони, и он покрывался инеем прямо на глазах, белой шершавой коркой, от краёв к центру.
Я побежал. Коридор, хламовник, мимо душевой, в зал. Терминал дребезжал на кронштейне, как будто в нём завёлся перфоратор. Выпуклый экран мигнул, зелёный свет дёрнулся и сменился красно-оранжевым, густым, как глаз Расколотой Госпожи на моём перстне. По красному поползли помехи, белые полосы, снег, как в старом телевизоре на даче.
Нижний ящик стучал, словно оттуда что-то хотело выбраться. Котя сидел на прилавке, выгнувшись дугой, и шипел на него.
Помехи разошлись, и посреди экрана вылезла строчка. Без шапки, без кода точки, без подписи отправителя. Просто буквы, спокойные и ровные:
ОВЦА ПОДАЛА ГОЛОС?
Следующая глава доступна платно.
За наградку 50 ₽ и больше выдаю чибик
За наградку 1000 ₽ и больше (либо помощь с опечатками, либо активные и интересные комментарии, либо подписка на Бусти уровня Бог-Император) упомяну ваше имя/ник в Золотом ЧЕКЕ в финале книге для памяти потомкам и моей вечной благодарности.





























