Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"
Автор книги: Архимаг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Мел белый, а значит, честный
Задвижка щёлкнула, и в погребе стало очень тихо.
Я стоял на земляном полу, задрав голову к люку, и слушал. Шагов наверху не было. Никто не отходил от люка, не скрипел половицами, не сопел. Просто щёлкнуло, и всё. Как будто люк закрылся сам, а задвижка сама в него въехала, потому что так положено.
Фонарик у Леры в руке светил вниз, на полки. Она даже не обернулась.
И вот тогда у меня в голове сложилось. Быстро, за секунду, со щелчком, как та задвижка. Я такое чувство знаю. Так бывает на инвентаризации, когда весь вечер не сходится касса, ты пересчитываешь, перекладываешь, ругаешься, а потом вдруг видишь одну строчку в накладной, и всё становится на места. И тебе от этого не легче, а хуже, потому что лучше бы оно не сходилось.
Она меня сюда привезла. Настояла на ночёвке. «Так надо». Купила на заправке еду, чтобы я ел только её, чтобы ничего здешнего в меня не попало. Чистый продукт, без примесей. Проследила, чтобы я не пил компот. Проследила, чтобы я спал правильно. Показала мне свою комнату, свою коробку, свой рисунок, дедову тетрадь, кабинет. Расслабила. Довела до кондиции. А потом ночью, в два часа, когда все спят, вывела меня в погреб, куда по её же правилам нельзя. И люк закрылся.
Для кого я? Для дома? Для Профессора с его компотом? Для того, кто шептал ей через стекло у кассы, а она потом неделю смотрела на меня как на покойника?
Правая рука сама полезла в карман куртки. Пальцы нащупали батин мультитул, холодный, тяжёлый, покорёженный. После Пастуха я его так и не отнёс в мастерскую. Губки бокорезов погнуты, нож сломан у основания, отвёртки не выдвигаются, заклинило.
Я на ощупь, не вынимая руку, перебрал лезвия ногтем. Стропорез вроде ходил. Маленький крючок, острый, для ремней. Против дома он, конечно, бесполезен. Против человека сойдёт.
Я прикинул расстояние до лестницы. Шесть шагов. Люк из толстых досок, сантиметра четыре, задвижка железная. Если упереться плечом снизу и толкнуть, можно сорвать петли. Можно. Батя однажды так дверь в гараже выбил, когда ключ потерял. Но батя весит девяносто, а у меня семьдесят два и поясница.
Я стоял и считал варианты, а Лера стояла ко мне спиной.
Она не сказала ничего про люк. Ни «ой», ни «не бойся», ни «так и должно быть». Просто подняла фонарик и повела лучом по полкам, медленно, слева направо, как экскурсовод в музее, которому уже двадцатый раз за день надо показать одну и ту же экспозицию.
Банки. Сотни банок. Полки шли вдоль всех стен от пола до потолка, деревянные, прогнутые под весом, и на каждой стояли ряды трёхлитровых и литровых банок под жестяными крышками. Огурцы, помидоры, кабачковая икра, варенье, лечо. На каждой банке была наклейка, бумажная, в клеточку, и маминым почерком год. Девяносто девятый. Две тысячи третий. Две тысячи одиннадцатый.
Луч скользил, и я смотрел. Сначала просто так, потому что больше смотреть было не на что. Потом уже внимательно.
Старые банки были светлые. Огурцы девяносто девятого года стояли зелёные, яркие, в прозрачном рассоле, с укропом и чесночными зубчиками, хоть сейчас на стол. Я подумал, что для огурцов двадцатипятилетней давности они выглядят подозрительно свежо. Потом подумал, что это сейчас не главное.
Чем ближе к сегодняшнему дню, тем темнее. Огурцы десятого года уже были оливковые, мутноватые. Пятнадцатого года бурые. Двадцатого почти коричневые, и рассол в них стоял густой, как чай. А на самой нижней полке, у пола, стояли прошлогодние. Огурцы там были почти чёрные. Помидоры тоже. Варенье в банках было как мазут, и сквозь стекло не просвечивало вообще ничего.
Рецепт тот же. Я видел это по наклейкам, мама писала на каждой: «огурцы солёные, по-бабушкиному, укроп, хрен, смородина». Один и тот же рецепт двадцать пять лет подряд. А результат с каждым годом всё темнее. Как фотографии в гостиной. Как мебель.
Луч дошёл до отдельного стеллажа у дальней стены и остановился.
Тут стояли трёхлитровые банки, одинаковые, все с одинаковым тёмно-вишнёвым содержимым. Пыльные. На них не было маминых наклеек. Вместо этого на каждой крышке, под пылью, белел маленький квадратик бумаги, и на нём было написано мелко, аккуратно, наклонным почерком две буквы: «А. А.». Банок было штук десять. Они стояли рядком, нетронутые, с запечатанными крышками, как в магазине на витрине.
Лера прошла мимо стеллажа, не задерживаясь. Пошла в дальний угол погреба. Я, сам не знаю почему, пошёл за ней. Рука из кармана не вылезала.
В углу пол был другой. Не земляной, а залитый цементом, небольшой квадрат метр на метр. Чистый. Влажный, тёмный, блестящий, как будто его только что вымыли. Посередине был маленький круглый сток с решёткой, ржавой, старой, такие ставят в банях.
– Сюда я его выливаю, – сказала Лера, проходя мимо. – Каждую осень.
Она сказала это так, как говорят «сюда я выбрасываю мусор». Не остановилась, не посмотрела.
Я посмотрел. На цемент, на сток, на стены вокруг угла. Стены в погребе везде были мокрые, в разводах, кое-где в белой бахроме плесени, а по потолку свисали те самые белые нити, которые я видел сверху. Много, гроздьями, тонкие, неподвижные. Везде. А в этом углу ничего. Ни плесени, ни нитей, ни бахромы. Голая кладка, сухая выше цемента. Как будто плесень сюда ползла со всех сторон и упиралась в невидимую черту.
Я это отметил и не понял, зачем. Ну угол. Ну чистый. Мама, может, тут тоже моет, специально. Дальше пошёл.
Справа у стены стояла отдельная полка. Узкая, одна, на уровне глаз. И на ней одна-единственная банка. Литровая. Без пыли. На крышке был повязан кусочек белой ленты бантиком, а на стекле наклейка, и на ней мамин почерк, круглый, с завитушками, нарочно красивый, как на открытках:
«Лерочке. На свадьбу».
Внутри было что-то бледное. Плотное. И как будто бы… свернувшееся?
Лера на банку не смотрела. Совсем. Я видел её лицо в отсвете фонарика, она смотрела прямо перед собой, мимо полки, мимо банки, в стену. Так смотрят мимо попрошайки в метро, твёрдо и в одну точку.
А я посмотрел. И… очень пожалел.
Я разглядел, что там. Сначала не понял, а потом понял. И желудок у меня сжался, подпрыгнул к горлу, во рту стало кисло. Я отвернулся. Резко, всем телом, упёрся ладонью в мокрую стену и стоял, глотая слюну, дыша через рот. Ветчина из банки просилась наружу. Я её не пустил.
Не думать. Просто не думать. Я логист, я умею не думать о накладных, которые не мои. Есть товар на чужом ответственном хранении, и пусть он там хранится.
Лера ждала у фундамента. Терпеливо, молча. Когда я подошёл, она подняла руку и положила ладонь на кирпичную кладку.
Фундамент был старый, красный кирпич, раствор крошится. И сквозь кладку шли корни.
Это были не щупальца из ужастиков, не что-то с глазами и присосками. Обычные корни, как у дерева, только белые. Толстые, в палец, некоторые в два, как силовой кабель. Они выходили из стены, из щелей между кирпичами, тянулись по кладке, ветвились, уходили в земляной пол и снова выныривали. Сплетались. Их было много, очень много, вся стена была ими оплетена, как старый дом виноградом. В свете фонарика они блестели влажно, как живая кожа.
– Смотри в одну точку, – сказала Лера тихо. – Вот сюда. Вот на этот, где развилка. И не моргай.
Я посмотрел. Развилка. Два корня расходились от толстого ствола, один шёл вниз, другой вбок. Я смотрел, не моргая, глаза начали слезиться.
Корень шёл вбок. Я видел, как его кончик, тонкий, почти прозрачный, лежит на кирпиче. И через минуту понял, что он лежит не там, где был. Сдвинулся. На миллиметр, может, меньше. Он не шевелился, не дёргался, не извивался. Он рос. Прямо сейчас, у меня на глазах, как растёт трава в ускоренной съёмке, только без ускорения.
– Видишь, куда растёт? – спросила Лера.
Я видел. Все они росли в одну сторону. Все кончики, все отростки тянулись вправо, к углу фундамента, туда, где кладка уходила в темноту.
– Северо-восток, – сказала она. – Я по компасу проверяла. Много раз. Прямо на Литейку.
Я ничего не сказал. У меня пересохло во рту так, что язык прилип к нёбу. Я стоял и смотрел, как растёт корень, и думал о том, что отсюда до Литейного корпуса километров тридцать по прямой. И о том, что корни, наверное, не собираются по дороге останавливаться.
Лера убрала ладонь с кладки. Постояла. И сказала, тихо, не поворачиваясь ко мне:
– Я тебя сюда привела, потому что если со мной что-нибудь случится, кто-то должен знать, где копать.
Я стоял, держа руку в кармане на стропорезе.
Шесть шагов до лестницы. Петли люка. Где у неё за спиной слабое место, куда бить, если она обернётся с чем-нибудь в руках. Я всё это прикинул пять минут назад. Я был готов. Я, оказывается, весь этот день, с самой калитки, был готов. Ждал.
А она в это время стояла рядом и отдавала мне самое страшное, что у неё было. Свой дом, свою маму, свою банку на свадьбу. Свою могилу, если что. Чтобы я знал, где копать.
Мне было бы легче, если бы это была ловушка. Честно. Вот прямо сейчас мне было бы легче, если бы она развернулась с ножом. Тогда я хотя бы знал бы, что делать.
Я вынул руку из кармана. Медленно, как из капкана. Пальцы были мокрые от пота.
– Пойдём, – сказала Лера и наконец повернулась. – Покажу, как люк изнутри открыть. Есть способ.
Она пошла к лестнице. Я пошёл следом и, когда проходил мимо узкой полки справа, смотрел в пол.
Спрашивать про банку я у Леры не стал.
Способ был простой, как всё гениальное. Под третьей ступенькой снизу, в щели между доской и балкой, торчал длинный гвоздь, сотка, загнутый на конце крючком. Лера вытащила его, поднялась наверх, упёрлась плечом в люк и просунула гвоздь в щель между досками. Поковыряла, нащупала. Что-то звякнуло, задвижка отъехала. Лера толкнула люк, и он поднялся.
– Он всегда закрывается, – сказала она, вылезая на кухню. – Кто бы ни спускался. Подозреваю, что там мелкое Правило, или вроде того. Можно было бы его убрать, но… Я просто гвоздь в восьмом классе туда засунула.
– А если гвоздь кто-нибудь найдёт?
– Значит, найду новый.
Я вылез следом. Она опустила люк, задвинула задвижку снаружи, подвинула ногой половик. Посмотрела на свою работу, поправила край половика, чтобы лежал ровно.
На кухне было темно и тепло. Холодильник гудел. В окне висела скатерть.
Лера включила маленькую лампу над плитой. Жёлтую, тусклую, с жирным абажуром, такие есть в каждой кухне, где жарят котлеты. Свет лёг на плиту, на кусок стола, на наши руки. Остальная кухня осталась в темноте. Лера достала из шкафчика чайник, маленький, эмалированный, с отбитым носиком, вылила из него старую воду в раковину и налила новую из нашей бутылки. Поставила на газ. Чиркнула спичкой.
Я сел за стол. Посмотрел на часы. Без пяти три.
Стены трещали. Тихо, как вчера, с паузами. Тр-р-р. Где-то наверху, над нами, в спальне родителей. Потом за спиной, в стене у холодильника. Я уже не вздрагивал. Привыкаешь ко всему.
Лера достала из кармана куртки два пакетика чая, магазинного, «Майского». Положила в две кружки. Чайник зашумел, засвистел носиком. Она сняла его, не дав засвистеть громко, и залила кружки. Поставила одну передо мной. Села напротив. Обхватила свою кружку обеими ладонями, хотя та была обжигающе горячая.
Мы сидели молча. Пар поднимался от кружек к лампе.
– Я там думал, что ты меня… – сказал я. Голос был хриплый, будто я неделю не разговаривал. Я откашлялся. – Ну. Сдаёшь.
Лера подняла на меня глаза. Посмотрела долго. Без стрелок, без маски, без королевской улыбки. Просто посмотрела, устало и внимательно.
– Я знаю, – сказала она. – Я видела, как ты руку в карман сунул.
– Ты стояла спиной.
– Там на полке банки. В стекле видно.
Я почувствовал, как у меня горят уши. Отвернулся, уставился в кружку. Чаинки из пакетика плыли, как мусор в луже.
– Я бы тоже так подумала, – сказала Лера. – Если честно. Я бы на твоём месте уже давно этим стропорезом размахивала.
– Он один и работает, – сказал я. – Остальное после Пастуха поломалось. Бокорезы погнуло.
– Я знаю. Ты его каждый час в руках крутишь и вздыхаешь. Отнеси в ремонт уже.
– Отнесу.
– Интонация человека, который еще месяц будет страдать, прежде чем реально отнесет. Вечное «потом».
– Ну вот и ты меня на «потом» не держи, – сказал я. – Раз уж у нас вечер претензий.
Она хмыкнула. Отпила чаю, обожглась, поморщилась.
– У меня в общаге друг был, – сказал я неожиданно для себя. – Сосед. Я ему тоже доверял. Он сказал, Ден, ты не очкуй, я тебе потом всё объясню. Я и забил. Объяснил он мне потом через коменданта. С вещами на выход.
Я думал, она скажет что-нибудь утешительное. Она не сказала. Лера просто кивнула, как будто я сообщил ей что-то, что она и так знала, только теперь это записали в протокол.
– Я тоже никому не говорила, – сказала она. – Ни про погреб. Ни про что. Ни разу. Ты первый.
Стена, точнее, что-то внутри неё, за холодильником хрустнула. Мы оба на неё посмотрели и оба отвернулись.
Лера помолчала. Потом начала.
– Его звали Николай Матвеевич, – сказала она. – Мамин папа. Дедушка Коля.
– Тот, что на фотографии? В очках?
– Тот. – Она кивнула. – Доцентом был, в нашем Промтехе. Матанализ.
Я поперхнулся чаем.
– В нашем Промтехе?
– Угусь. На нашей кафедре, Денис. Он там с семидесятых работал. Я когда поступала, думала, может, кто-нибудь его помнит. Никто не помнит. Даже в архиве нет, я смотрела. Как будто не было никогда человека.
Она крутила кружку на столе, по кругу, медленно.
– Он курил «Яву». Ругался на телевизор. Матом, но по-латыни, чтобы при мне можно было. «Ad absurdum, мать его». Мама его за это гоняла. Он меня учил считать на сигаретных пачках. Пачку на стол, у неё двадцать сигарет, вытаскиваешь три, сколько осталось. Я в пять лет умножала двузначные.
– Поэтому у тебя олимпиады по математике.
– Поэтому. – Она почти улыбнулась. – Он говорил, математика это единственное место, где тебя не обманут. Если сошлось, значит, правда.
Она замолчала. Потом добавила тихо, как будто вспоминая голос:
– И ещё он говорил: «Не бойся мела, Лерка. Мел белый, а значит, честный».
Я подумал про полосу у её порога. Белую, свежую, ровную, как по линейке. Про пыль, будто кто-то стоял и крошил. Я открыл рот, чтобы спросить, и закрыл.
– Мне было шесть, – сказала Лера. – Мне сказали, что дед умер. Сердце. Ночью, на работе, в институте. Утром позвонили маме. Я помню, как она уронила трубку. Трубка висела на проводе и качалась.
– Мне жаль, – у меня в этот момент не нашлось ничего больше, кроме стандартных банальностей.
– Хоронили в закрытом гробу. Мне не сказали почему. Сказали, так надо. – Она усмехнулась, криво. – Видишь, я тоже это от них взяла, «так надо». Гроб несли четверо мужиков с работы. Я шла рядом с мамой, держала её за руку. И услышала, как один другому говорит, тихо так, сквозь зубы: «Будто пустой несём».
– Пустой, – повторил я.
– Я тогда подумала, что дед просто маленький стал. Как бабушка. Бабушка перед смертью совсем усохла, весила как я. Я думала, со всеми стариками так. Ты умираешь, и становишься маленьким и лёгким.
Она отпила чаю. Я видел, что руки у неё не дрожат. Совсем. Это было хуже, чем если бы дрожали.
– Он был там, – сказала она.
– Кто?
– Профессор. Аркадий Анатольевич. – Она произнесла это имя так, как произносят название болезни. – Я его тогда не знала, конечно. Просто дядька. В коричневом пиджаке, с заплатками на локтях, как у учителя в кино. Стоял у ограды кладбища, в стороне. Люди его как будто не видели, сквозь него смотрели. К гробу не подходил. Все подходили, прощались, а он стоял. И руки за спиной.
– Ты его видела.
– Я его видела, одна. И он меня видел. – Лера наконец подняла глаза. – Он посмотрел на меня, Денис. Через всё кладбище. У него глаза были… Ты видел его глаза?
– Видел.
– Чёрные. Пустые, как доска, с которой стёрли. Мне было шесть, я ничего не знала, ни про Изнанку, ни про что. Я просто посмотрела в них, и мне стало так холодно, что я описалась. Прямо там. В колготках.
Я ничего не сказал.
– А он прижал палец к губам, – сказала Лера. – Вот так.
Она подняла указательный палец и медленно приложила его к губам. Подержала. Опустила.
– И всё. И ушёл. А в ту же ночь я в первый раз увидела. Тень в коридоре. Длиннее двери. С тех пор и вижу.
Она поставила кружку. Чай в ней остыл, она так и не допила.
– А через месяц после похорон у калитки стоял ящик. Утром, на рассвете, папа вышел за газетой, а там ящик. Деревянный, с вишнёвым компотом. Три банки. И записка, на тетрадном листе. «Марине Николаевне. С уважением, А. А.»
– И мама…
– И мама плакала. От благодарности. – Лера сказала это совершенно ровным голосом. – Она решила, что это папин коллега. Дедушкин, в смысле. С кафедры. Который не забыл. Ей было так плохо тогда, Денис, она месяц не вставала. А тут кто-то помнит. Она его до сих пор считает святым человеком. «Аркадий Анатольевич каждый год не забывает». Ты слышал.
– Слышал.
– Каждую осень, без пропусков и так четырнадцать лет. Ящик у калитки. Никто никогда не видел, кто привозит.
Она потянулась к банке с сахаром, подвинула её к себе, но сахар не взяла. Просто держала руку на крышке.
– Я до восьмого класса пила, – сказала она тише. – Как все. Вкусный, такой, сладкий. Мама наливала, я пила. А в восьмом классе я уже знала, что вижу. Я уже вела тетрадь. И я пришла в Промтех на день открытых дверей, нас водили, и я увидела его. В коридоре. Он шёл мимо, с мелом в пальцах. И я поняла, кто такой А. А.
– И начала выливать.
– И начала выливать. – Она кивнула. – Тайком. Ночью, в погреб, в сток. Ты видел. Каждую банку, которую мама ставит на стол, я потом подменяю. Покупаю такой же, магазинный, вишнёвый. Переливаю в мамину банку. Мама не замечает. Она вообще мало что замечает теперь.
Она помолчала и добавила, глядя мимо меня, в тёмное окно, где висела скатерть:
– С восьмого класса и мама стала в сад ходить. По ночам. Сначала изредка. Потом чаще.
Я кивнул, занося запись во внутреннюю ведомость.
– Что с ними, Лер? – спросил я. – Ты же знаешь. У тебя теория есть, я тебя знаю, у тебя на всё теория.
Она взяла кружку снова. Покрутила.
– Дед что-то принёс, – сказала она. – Оттуда. Из подвалов Литейки. На ботинках, на одежде. Может, в себе. Профессор его заразил, или что-то с ним сделал, и оно пришло сюда вместе с ним. А когда деда не стало, оно ушло в землю. Под дом. И начало расти.
– Корни.
– Корни. – Она кивнула. – И оно их приживает. Маму и папу. К дому. Не убивает, Денис, понимаешь. Я сначала думала, что убивает, и ждала. Каждый день ждала, что приеду, а они мёртвые. А оно не убивает. Оно делает их частью. Как прививку на яблоне, знаешь? Отрезаешь веточку, вставляешь в другое дерево, и она прирастает. И уже не поймёшь, где одно, а где другое.
Стены трещали. Где-то наверху скрипнуло, долго, протяжно. Будто кто-то тяжёлый повернулся во сне.
– Они меньше выходят, – сказала Лера. – Мама раньше работала, библиотекарем. Ушла, когда мне было десять. Папа раньше ездил в магазин каждый день, общался с клиентами, на выставки ездил. Сейчас там менеджер. Он из мастерской не вылезает. Они больше спят. Больше едят, ты видел, сколько. И меньше хотят… Да ничего не хотят! – она повысила голос. – Ни отпуск, ни новую машину, ни ремонт. Мама двадцать лет хотела на Байкал. А теперь больше и не вспоминает.
– И им…
– И им хорошо. – Лера посмотрела на меня. – Вот что самое страшное. Им хорошо, Денис. Ты видел папу, он счастлив, стулья делает, которые никому не нужны. Он мерил тебя рулеткой и светился. Ты ж видел, помнишь?
– Видел.
– Мама поёт в саду. Ей тоже хорошо. Она стоит босиком в мёрзлой земле и улыбается во сне. Я проверяла, у неё ни одного обморожения. Ни разу за все годы.
Она поставила кружку. Слишком резко, чай плеснул на стол.
– Я знаю, чем это кончится, – сказала она. – Однажды они перестанут выходить из дома. Совсем. Продукты будут заказывать, или вообще перестанут, будут есть то, что в теплице растёт. Потом перестанут выходить из комнаты. А потом, однажды, я приеду, а их не будет. Просто не будет. Ни тел, ни записки. А дом будет стоять. Красивый. С наличниками. Зелёный в декабре. И соседи забудут, что тут кто-то жил. Как баба Валя уже почти забыла.
– Баба Валя крестится, когда тебя видит.
– Вот именно. Меня. – Лера провела пальцем по пролитому чаю, нарисовала на столе линию. – Не их. Их она уже почти не видит. Спрашивает «твои-то живы?», как про дальнюю родню. А раньше к маме каждый день за солью бегала.
Я молчал. Тёр большим пальцем край кружки.
– А почему ты? – спросил я. – Почему ты видишь, а они нет? Почему оно тебя не…
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Честно, не знаю. Может, потому что не ела. С шести лет не ела ничего здешнего. Может, потому что пила только до восьмого класса, а потом перестала. Может, потому что он меня… оставил.
– Кто оставил?
– Он. Профессор. Или дом. Или то, что под ним. – Лера сказала это между делом, как про погоду. – Он меня метит. Полоса у порога. Ты видел, она каждую ночь чуть длиннее.
– Видел.
– Я её стирала. В девятом классе, тряпкой, с хлоркой. Три ночи подряд. Было хуже.
– Как хуже?
Она не ответила на это. Только сказала:
– Теперь не трогаю. Пусть рисует. Он меня, наверное, на десерт оставил.
Я хотел засмеяться, чтобы разрядить, и не смог.
Лера полезла во внутренний карман куртки и вытащила что-то. Я сначала подумал, очки, потом вспомнил, что очки остались в кабинете. Она вытащила сложенную бумажку, развернула. Это был чек. Обычный кассовый чек, из клуба «Полночь», я узнал логотип. На обороте Сергунькиным почерком, корявым, с ошибками, было написано: «Литейка, нулевой, ящ. 3, стол у гермы».
– Сергунька сказал, где нашёл очки, – сказала она. – Я попросила записать. Он тогда, полгода назад, лазил туда тайком, на нулевой уровень. По своим делам, рейверским. И в подвале нашел очки. Он их взял, потому что, говорит, прикольные, с изолентой. А потом мне сказал, что якобы увидел у меня в блокноте фотографию деда и узнал. И решил отдать. В «Полуночи». Помнишь, я тогда…
– Плакала, – сказал я. – А потом кивала.
– А потом кивала. Он спрашивал, хочу ли я знать, где. Я кивала.
Она сложила чек и убрала обратно в карман.
– Для меня это доказательство, Денис. Дед туда спустился. В подвал Литейки, к нему. И не вернулся. Закрытый гроб был пустой, потому что тела не было. Тело осталось там, внизу. Наверное, где-то рядом с тем местом, где очки хранились.
Я сидел и смотрел на неё. На её руки, которые наконец начали дрожать, совсем чуть-чуть, на кончиках пальцев. На её губы, которые она закусила. На лампу над её головой, жёлтую, тусклую, с жирным абажуром.
– Я его ненавижу, – сказала Лера.
Сказала тихо. Не со злостью, а так, как говорят что-то очень давно решённое, что не нужно доказывать.
– Не столько за то, что он убил деда. За это тоже. Но не столько. – Она смотрела на меня, и глаза у неё блестели, но слёзы не текли. – Я его ненавижу за то, что он оставил мне их. Маму и папу. Которые меня любят. И которых я каждый день хороню, Денис, каждый божий день, а они мне улыбаются. Спрашивают, похудела ли я. Пекут пирог. Мама гладит меня по голове. И я каждый раз думаю, может, это последний раз. Может, в следующий раз, когда приеду, она меня не узнает. Или узнает, но… это уже будет не она.
Она замолчала. Я тоже молчал. Стены трещали, и этот звук теперь казался мне похожим на дыхание. Медленное, ровное, глубокое. Как дышит большое животное, которое спит.
Я медленно обвёл рукой кухню. Стены, потолок, окно, люк в полу под половиком.
– И ничего… – сказал я. – Ничего нельзя с этим сделать?
– Я всё перепробовала. – Лера сказала это быстро, как будто ждала вопроса. – За все эти годы. Соль. Святую воду. Полынь. Ладан. Кварцевую лампу, ультрафиолет, как «Заря». Вызывала одну бабку из Тверской области, она сбежала в первую же ночь, даже денег не взяла. Просила тех, кого знала. Даже кое-кого, о ком тебе лучше не знать…
– И?
– И ничего. – Она развела руками. – Даже очень сильные были бессильны. Одна… одна очень старая сущность, сильнее Сестер Вавилона, спустилась в этот погреб, положила руку на корень, вот как я сегодня. Побледнела и сказала, что… впервые с чем-то подобным столкнулась. Я видела по ее глазам, что она напугана. И потом ушла. Больше не возвращалась.
Я подумал о том, кто может быть сильнее Сестёр Вавилона. И решил, что не хочу знать.
– Значит, нельзя, – сказал я.
– Можно.
Лера подалась вперёд. Положила локти на стол, на пролитый чай, и не заметила. Лампа светила ей в лицо сверху, и тени легли под скулы, под глаза, сделали её старше.
– Мел, – сказала она.
– Мел?
– Всё, что Профессор начертил, держится на меле. Я двенадцать лет наблюдаю, Денис. Я вела записи. Каждая его формула, каждая полоса, каждая граница, всё мелом. Ты сам видел, он мелом стирает Особняк и душит культистов по всему городу. Он мелом скрутил Магазину доставку. Это его сильнейшее оружие, но без мела он просто старик в пиджаке.
Она говорила быстро, горячо, и я впервые видел её такой. Не холодной, не королевой, не испуганной. Горящей.
– Забрать мел, – сказала Лера. – И корни остановятся. Всё, что он посадил, перестанет расти. Мама с папой останутся. Какими есть, пусть. Но останутся.
Она замолчала, переводя дыхание. Потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:
– Отомстить и спасти. Понимаешь?




























