444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 13)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Я прикинул на глаз. Пирог, жаркое, майонезные салаты. Тысячи три килокалорий на каждого, если не больше. А Игорь при своих двух метрах широкий в кости, но не толстый, ни грамма живота. Марина Николаевна худая. Запястья тонкие, на шее видны жилы, ключицы под вязаным жилетом торчат.

Метаболизм, сказал я себе. На свежем воздухе. Игорь целый день работает руками. Бывает. А Марина в доме убирается и по хозяйству хлопочет, дом-то большой.

– Денис, – сказала Марина Николаевна, подавая мне салат, – а вы ведь с Лерочкой на одном факультете?

– На одном, – сказал я. – На логистике.

– Как хорошо!

Лера положила вилку. Очень тихо, чтобы не звякнуть.

Потом Марина Николаевна встала и ушла на кухню. Вернулась она с трёхлитровой банкой в руках и несла её бережно, обеими ладонями, торжественно, как несут торт со свечками. Поставила банку в центр стола.

В банке был компот. Тёмный, густой, почти чёрный, только у дна, где на него падал свет из окна, отливал вишнёвым. Вишни лежали внизу слоем, целые, с косточками.

– А это вам обязательно, – сказала Марина Николаевна. – Это от Аркадия Анатольевича. Папин коллега, он нас каждый год не забывает. Каждый год банку присылает, сколько себя помню. Хороший человек.

Она произнесла имя тепло. С благодарностью, так говорят о старом враче, который когда-то вылечил ребёнка.

У меня похолодела спина. Не поясница, а вся спина целиком, от затылка до копчика, как будто за шиворот вылили ковш колодезной воды.

Аркадия Анатольевича я знал только одного. Пиджак с замшевыми заплатками, мел в пальцах, глаза черные, если верить описанию Толяна. Бугор с «Ботановской поляны», который бодается с Особняком и скрутил линии снабжения Магазина в ленту Мёбиуса.

Да ладно, сказал я себе. Мало ли Аркадиев Анатольевичей. Имя советское, распространённое, их в каждом НИИ было по три штуки. Игорь мебельщик, у него в коллегах наверняка какой-нибудь дядя Аркаша с пилорамы.

Погоди… или под «папин» имеется в виду дед Леры, отец Марины Николаевны?

– Лерочка его с восьмого класса так любит, – сказала Марина Николаевна, снимая с банки пластиковую крышку. – Всегда себе банку в комнату уносит. Правда, Лерочка?

– Правда, мам, – сказала Лера.

Марина Николаевна взяла половник и налила. Компот лился медленно, тягуче, как сироп. Она налила полный гранёный стакан и поставила передо мной. Аккуратно, чтобы не расплескать, точно посередине между тарелкой и хлебницей.

Потом села. Сложила руки на скатерти. И стала ждать.

Игорь тоже отложил вилку. Он вытер бороду салфеткой и посмотрел на меня. Добродушно, с интересом, с той улыбкой, с какой отцы смотрят, как сын первый раз садится за руль.

Лера под столом наступила мне на ногу. Сильно, всем весом, всей платформой. У меня хрустнуло что-то в стопе.

Никто ничего не говорил.

Радио в гараже давно выключили. Часы на моём запястье тикали, и я впервые слышал их тиканье так отчётливо, будто они лежали у меня на ухе. Ветка фикуса над столом не шевелилась. Компот в стакане чуть покачивался и затихал, тёмный, с маленькой вишней на поверхности.

Два добрых, любящих человека сидели напротив и смотрели, как я сейчас буду пить.

Оба улыбались. И не моргали.

Глава 14
Ты просто потом очень захочешь остаться

Я развернулся к Игорю всем корпусом. Хотел спросить что-нибудь про сруб, про брус, про северную резьбу, лишь бы он заговорил и перестал смотреть. Локоть пошёл шире, чем надо. Я почувствовал, как он цепляет гранёное стекло, и даже успел подумать: сейчас поймаю. Я всегда ловлю. Бутылки на складе ловлю не глядя, Котю ловлю, когда он с холодильника сигает.

Не поймал. То есть мог, рука уже дёрнулась сама, на рефлексе. И я её остановил.

Стакан лёг на бок, покатился и выплеснул всё на скатерть. Тёмное пятно поползло по белому льну, быстро, жадно, как будто ткань давно этого ждала. Вишня выкатилась к хлебнице и замерла.

– Ой, – сказал я. – Простите. Я рукожоп, это с детства.

Марина Николаевна перестала улыбаться.

Не нахмурилась, не расстроилась, ничего такого. Улыбка просто кончилась, как кончается картинка, когда выдёргиваешь шнур из розетки. Лицо осталось на месте: глаза, нос, губы, всё правильно. Но за ними никого не было. Пустое, ровное, как погасший монитор, в котором видно только отражение комнаты. Я смотрел в это лицо, и оно смотрело на пятно.

Длилось это секунду. Может, меньше. Часы у меня на руке тикнули один раз.

Потом улыбка вернулась. Сразу целиком, тёплая, с ямочками.

– Ничего, ничего, – сказала Марина Николаевна. – Бывает. Я вам ещё налью.

– Мам, он не любит сладкое, – быстро сказала Лера. – У Дениса аллергия. На вишню. И вообще на ягоды.

– На вишню, – повторила Марина Николаевна. – И на капусту.

– Капуста это другое, – сказал я. – Капуста психологическое. А вишня прямо медицинское, у меня справка есть. Отекаю.

Игорь хмыкнул.

– Хлипкая нынче молодёжь. Мы в его годы всё ели. Гвозди ели.

– Ну ладно, – сказала Марина Николаевна.

Она встала, закрыла банку крышкой и унесла её на кухню. Тем же торжественным шагом, обеими руками, как принесла. Лера под столом наконец убрала ботинок с моей ноги. Стопа пульсировала. Завтра будет синяк в форме подошвы Demonia, буду показывать внукам.

Игорь налил мне чаю из самовара. Обычного чаю, чёрного, с чабрецом. Я посмотрел на Леру. Лера чуть заметно качнула головой. Я взял чашку, подержал у губ, поставил обратно и до конца ужина вертел её в руках, как будто грею пальцы.

После ужина я вызвался мыть посуду. Это работает в любой семье, проверено: если гость моет посуду, его прощают за что угодно, включая разбитые стаканы и аллергию на капусту. Марина Николаевна отказывалась минуты три, потом сдалась и ушла убирать со стола.

Кран я открывал аккуратно, двумя пальцами. Вода шла нормальная, прозрачная, без запаха. Я всё равно мыл тарелки так, чтобы брызги не попадали на лицо, и вытирал руки полотенцем до сухости, как хирург.

В окно над раковиной было видно сад. Темнело рано, к пяти уже сгустились сумерки. Марина Николаевна вышла на крыльцо, неся скатерть. Я думал, она идёт к бане или в летнюю кухню, застирывать. Пятно же. Вишня отстирывается плохо, моя мама в таких случаях сразу сыпала соль и лила кипяток, иначе не выведешь.

Марина Николаевна прошла мимо бани. Дошла до верёвки, натянутой между двумя яблонями, и повесила скатерть сушиться. Как есть, пятном наружу. Расправила складки, разгладила ладонями, прищепнула двумя прищепками. Постояла рядом, посмотрела на неё. И пошла обратно в дом.

Яблони, кстати, были с листьями. Я сначала даже не удивился. Устал удивляться, наверное.

На морозе скатерть замёрзнет к утру колом, подумал я. С пятном вместе. Может, у них метод такой, вымораживать. Бабушкин. Есть же всякие народные способы.

Я домыл тарелки, расставил их в сушилке по размеру и поймал себя на том, что выравниваю их по линейке, как Фина. Заразно это, что ли.

Игорь до девяти показывал мне мастерскую. Это было хорошо, честно хорошо. Он водил меня между верстаками, давал подержать стамески. Рассказывал, чем липа отличается от ольхи, а ольха от осины, и почему для наличников нужна только липа, а для крыльца лиственница. От него пахло стружкой и потом, и он смеялся так, что под потолком мигала лампочка.

– Ты руками работать умеешь? – спросил он.

– Грузчиком умею, – сказал я. – Это считается?

– Считается. Спина есть, значит, работяга. – Он похлопал меня по плечу, я опять присел. – Приезжай летом, покажу, как сруб ставить. Тебе понравится. У нас всем нравится.

«Ты просто потом очень захочешь остаться».

– Посмотрим, – сказал я. – У меня летом практика.

Пауков в мастерской не было. Я специально смотрел по углам, по балкам, под верстаком. Ни одной паутинки, ни одного сухого паучьего трупика. И это в мастерской, где всё в стружке и опилках, где окна старые и щели в раме. Даже в нашем Магазе у кассы живёт паук, я его зову Валера, и тётя Зина его не трогает, потому что лень.

Я сказал, что устал, и пошёл в дом.

Лера ждала в коридоре на втором этаже. Сидела на подоконнике, поджав ноги, смотрела в телефон. Подняла голову, когда я поднялся.

– Как папа?

– Мировой. Звал летом ставить сруб.

– Он всех зовёт, – сухо произнесла она.

– Лер. – Я подошёл ближе, понизил голос. Внизу шумела вода, Марина Николаевна мыла что-то в ванной. – Это тот самый Аркадий Анатольевич? О котором я думаю?

– Потом.

– Почему твоя мама три раза спросила, где я учусь? Она же нормальная. Она не похожа на человека, который…

– Потом, Денис.

– А почему у вас нет птиц? Ни одной. Я в саду стоял, у бабы Вали за забором снегири, а у вас…

– Денис.

Она сказала это не громко, но посмотрела на меня так, что я замолчал. Я этот взгляд знаю. Им Лера в первый месяц учёбы отшивала парней с потока, которые пытались к ней подкатить в столовой. Тогда он был ледяной. Сейчас… был не ледяной, но скорее очень усталый. Как у человека, который тащит что-то тяжёлое и боится, что, если с ним заговорить, он это уронит.

– Я обещала показать, – сказала она тихо. – Я покажу. Завтра. Утром, когда они… Завтра. Хорошо?

– Хорошо, – сказал я.

– Бутылку взял?

– Взял.

– Кровать?

– Развернул. Твоя мама спросила, что за грохот, я сказал, рюкзак уронил.

– Рюкзак. – Уголок её губ дёрнулся. – У тебя рюкзак весит как кровать?

– У меня там ноутбук. Он старый, советский, на лампах.

Она почти улыбнулась, оценив шутку. Слезла с подоконника, поправила кофту.

– Спокойной ночи, Денис.

– Спокойной.

Она пошла к своей комнате. Я смотрел ей в спину. У двери она остановилась. На полу вдоль порога белела та самая полоса, тонкая, неровная, кое-где прерывистая, словно мел кончался и его вели дальше огрызком. Лера переступила её очень аккуратно. Подняла ногу высоко, выше, чем нужно, будто перешагивала натянутую верёвку на уровне колена, и опустила её уже за порогом, по ту сторону. Вторую ногу перенесла так же. Ни разу не задела, как будто опытный сапер спрятанную растяжку.

Дверь закрылась. Щёлкнула задвижка.

Я постоял ещё немного и пошёл к себе вниз. По дороге прошёл мимо кабинета. Латунная ручка блестела в полутьме. Мне показалось, или из-под двери тянуло холодом? Из-под двери в тёплом доме, где по всем комнатам шпарили батареи. Наверное, там окно открыто. Проветривают.

Я не стал проверять.

Лежал я головой в середину комнаты, ногами к окну, как велели. Кровать стояла посреди пола, будто её сюда выкатили санитары. Справа и слева пустое пространство, до стен по метру. Я лежал на спине и смотрел в потолок.

Не спалось. Я вообще-то сплю где угодно и когда угодно, это мой талант, за который батя всегда меня уважал. Пятнадцать минут на коробке с «Дошираком» в три ночи, и я как новенький. А здесь лежал на ортопедическом, наверное, матрасе, под пуховым одеялом, в тишине, в тепле. И не спал. Раскладушки, наверное, не хватало и Коти в ногах.

Слишком тихо. В магазине ночью всегда что-то есть. Гудит холодильник, тикает обогреватель, Котя возится. Толик храпит… точнее, булькает. Терминал пищит раз в час, потому что у него внутренние часы. Кто-то стучит в окно… или не стучит, но стоит, и это тоже воспринимается как звук, только другой.

Там я всегда знаю, что за каждым звуком стоит покупатель. Покупатель может быть страшный, хоть с пуговицами вместо глаз, облизываться на почку кассира. Но с покупателем есть шанс договориться. Его сдерживают Правила, а у меня кассовый аппарат.

Здесь никто не стучал. Но ощущение было такое, будто дом задержал дыхание.

Часы на руке показали без пяти два, когда треснула первая стена.

Тихо. Как сухая ветка ломается под снегом, глухо и далеко. Я замер. Подождал. Минуту ничего. Потом снова треск, уже с другой стороны, слева. Долгий, протяжный, со скрипом, как будто кто-то медленно надавил на доску всем весом и не отпускает.

Дом садится, сказала Лера. Дерево сохнет. Брус живой, он двигается, особенно зимой, когда топят. Я это знал и без Леры, батя рассказывал. У нас на даче веранда так же трещала, я в детстве думал, что там призрак.

Треснуло опять. Потом снова. Звук был неровный, с паузами. Тр-р-р. Тишина. Тр-р. Тишина подлиннее. И звучало это не как дерево, которое сохнет. Скорее как будто кто-то с той стороны стены ведёт пальцем по доскам. Медленно, вдумчиво, сверху вниз. Ищет щель.

Я лежал и слушал. Звук ходил по комнате. Слева, у окна. Потом за спиной, у двери. Потом справа. Как будто тот, кто вёл пальцем, обходил комнату по периметру. Я поймал себя на том, что считаю секунды между тресками, как считают между молнией и громом.

Потом треснуло прямо у изголовья.

Там, где кровать стояла днём. Где была бы моя голова, если бы я не развернулся. Громко, сухо, совсем рядом, будто в метре от меня кто-то переломил через колено толстую палку.

Я повернул голову. В темноте стена была просто стеной, тёмные бревна, щели между ними, мох. Ничего не шевелилось.

И я поднял руку.

Сам не понял, как. Чистый рефлекс, бытовой, из общаги. Когда соседи за стенкой шумят в два ночи, ты стучишь им кулаком: эй, хорош, люди спят. Три раза, коротко. Сколько раз я так делал, когда за стеной у Гарика из четыреста двенадцатой играл басами рэп. Рука уже поднялась, костяшки сложились, локоть пошёл назад для замаха.

«Если тебе в стену постучат, не стучи в ответ. Даже в шутку».

Рука повисла в воздухе. Я смотрел на свой кулак, белый в темноте, и не дышал. До стены был метр. Я бы не дотянулся. Наверное, не дотянулся бы. Но я всё равно держал руку, как держат гранату с выдернутой чекой, и боялся пошевелить пальцами.

С той стороны тоже ждали. Я это чувствовал. Тишина за стеной стала другой, плотной, прислушивающейся. Как тишина в зале, когда дирижёр поднял палочку и все ждут первую ноту.

Я медленно опустил руку. Разжал пальцы. Положил ладонь на одеяло, плашмя, чтобы она точно никуда не делась.

Поясница чесалась так, что хотелось содрать кожу.

Трещать перестало. Совсем, сразу. Как будто кто-то развернулся и ушёл.

К трём у меня пересохло во рту. От нервов или от ветчины из банки, не знаю. Бутылки остались в пакете на кухне, я забыл забрать одну с собой. Логист, называется. Кладовщик года.

Можно было потерпеть до утра. Я полежал, подумал и встал. Натянул джинсы, вышел в коридор. Половицы под ногами молчали. Странно, днём скрипели все подряд, а сейчас ни одна. Я шёл к лестнице, держась рукой за стену, и стена была тёплая. Тёплая, как бок спящего животного.

У лестницы было окно. Большое, в резной раме, выходило в сад. Я шёл мимо и глянул машинально, просто так, проверить погоду.

Марина Николаевна стояла в огороде.

Я её узнал не сразу. Сначала увидел белое пятно в темноте, между грядок, где днём торчала капуста. Подумал, что это опять скатерть. Скатерть висела рядом, на верёвке между яблонями, уже заиндевевшая, с тёмным пятном посередине. А в двух метрах от неё стояла Марина Николаевна.

Босиком. В ночной рубашке до пят, тонкой, хлопковой, такой у бабушки была. Минус пять, может, уже минус восемь. А она стояла босая, и ноги у неё ушли в грядку по щиколотку, в рыхлую тёмную землю, как будто она их туда посадила. Руки висели вдоль тела. Голова чуть наклонена набок.

Она не бродила, как бродят лунатики в кино, с вытянутыми руками. Она вообще не двигалась. Стояла лицом к дому. Лицом ко мне.

Глаза у неё были закрыты. Я видел это даже отсюда, даже в темноте: веки опущены, лицо спокойное, домашнее, сонное.

И она пела. Тихо, на одной ноте, без слов. Что-то вроде колыбельной. «М-м-м, м-м-м-м». Окно было закрыто, двойная рама, но я её слышал. Как будто пение шло не через стекло, а через стены, через пол, через доски под моими босыми ногами.

Я замер. Потом сделал шаг назад, от окна. Очень медленно.

– Денис, – сказала Марина Николаевна.

Она не открыла глаз. Не повернула головы. Голос был ровный, домашний, совершенно обычный, таким голосом мамы говорят «надень шапку». И я слышал его так, будто она стояла рядом со мной в коридоре.

– Отойдите от окна. Продует.

Я отошёл от окна.

Спиной, не отворачиваясь, по стенке, до самой лестницы. На лестнице сел. Посидел. Пить расхотелось начисто. Я поднялся и пошёл обратно в гостевую, не глядя на окно. Зашёл, закрыл дверь, прислонился к ней лопатками.

«Если ночью увидишь маму в саду, не зови и не подходи. Она спит».

Ну… вообще-то я рта не открывал и даже не подходил. Она меня сама позвала, это не считается? Это же не я начал. Кому писать служебку? Терминала тут нет, директора тоже, жаловаться некому. Только дом, и он, похоже, на моё мнение плевать хотел.

…В 3:33 я выпил квас, прихваченный с собой из Магазина. Ровно тридцать восемь капель. Сладковатый привычный вкус немного успокоил.

Я лёг, укрылся одеялом до подбородка и уставился в потолок. Пение больше не было слышно. Где-то очень далеко лаяла собака.

Дверь открылась без стука.

Я дёрнулся, сел. В проёме стояла Лера. В ночнушке, длинной, светлой, на тонких лямках, с кружевом по вырезу. Я такую на ней представить не мог в принципе. Лера в моей голове всегда была в чёрном, в коже, в цепях, в ботинках, которыми можно бить витрины. А тут босые ноги, голые плечи, волосы растрёпаны после подушки. Пепельные пряди упали на лицо.

– Тш-ш, – сказала она и приложила палец к губам.

Закрыла за собой дверь. Тихо, без щелчка. Подошла.

– Лер, ты чего? Твоя мама там в саду…

– Тш-ш-ш, я знаю. – Она села на край кровати. Матрас прогнулся. – Она так часто… Ты не стучал?

– Нет.

– Точно? Ни разу? Даже чуть-чуть?

– Ни разу. Хотел, но не стал. Правило восемь.

– Хорошо. – Она выдохнула. – А компот? Ни капли?

– Ни капли. Ты же видела, я его на скатерть…

– Тише. – Она положила ладонь мне на грудь. Ладонь была холодная, очень холодная, будто Лера только что держала её в снегу. – Говори тише. Он слушает.

– Кто?

Она не ответила. Посмотрела на стену у меня за спиной, туда, где ночью трещало. Долго смотрела. Потом повернулась ко мне.

– Ты кровать развернул, – сказала она и кивнула. – Молодец.

– Ты же сказала.

– Я сказала. – Она помолчала. – Ты всегда делаешь, что я говорю?

– Не всегда. Только когда это правила.

– А если не правила?

Я не нашёлся, что ответить. Она сидела совсем близко. В комнате было темно, только из окна падал синеватый свет от снега на крыше теплицы, и в этом свете она была очень бледная, бледнее обычного, с тенями под глазами. Без стрелок. Я впервые видел её глаза без стрелок, и они были другие. Беззащитные какие-то. Огромные.

Пахло от неё не так, как всегда. Обычно Лера пахнет полынью и кожей, и мокрым асфальтом, это её духи, я этот запах узнаю в коридоре универа за десять метров. Сейчас от неё пахло хвоей. Сосновой смолой, свежей стружкой и чуть-чуть лаком, как в Игоревой мастерской.

Ну да, подумал я. Она же дома. Тут всё так пахнет, она тут выросла. Духи на ночь не мажут.

Кулона на шее не было. Обсидиан, который она не снимает никогда, даже на физре. Я заметил, и отметил, и подумал: сняла на ночь. Цепочка же. Запутается.

– Денис, – сказала она. И голос у неё треснул на моём имени, как утром треснул на слове «мама». – Прости… Прости, что я так себя веду…

– Лер…

– Мне так тяжело держать это всё. Одной. Каждый год. Каждый раз, когда я сюда приезжаю. – Она отвернулась, уставилась в окно. – Я думала, я привыкла. Двенадцать лет. Думала, привыкла. А сегодня ты сидел там, за столом, и мама на тебя смотрела. И я поняла, что не привыкла. Я никогда не привыкну.

Она отвернула голову, и ее плечи затряслись. Она заплакала? Если да, то беззвучно, без всхлипов. Я впервые видел, чтобы человек так плакал, совсем тихо, не шевелясь.

Я сам не понял, как обнял её. Руки действовали сами.

Я думал, это будет как тогда, после метро. Неловко, через куртки, одной рукой. И тогда мы хохотали от облегчения.

Но сейчас вместо курток была тонкая ночнушка, и под ней спина, узкая, с выступающими лопатками, и я чувствовал ладонями, как у неё под рёбрами бьётся сердце. Медленно. Медленнее, чем у меня.

Она попыталась отстраниться. Но… как-то вяло. Словно для галочки.

Я прижал её крепче. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал её дыхание, холодное, как сквозняк из щели.

– Ого, ты тёплый, – прошептала она. – Обычно холодный… Под одеялом отогрелся?

– Да это ты холодная, как сосулька. В холодильнике что ли ночевала?

– Угу, почти… я на подоконнике сидела. Заснуть не могла.

И тут у меня вырвалось помимо моей воли:

– Залезай под одеяло.

Она засмеялась мне в шею. Тихо, мокро от слёз.

– Кротов, ты всегда такой практичный?

Она давно не звала меня Кротовым. С «Полуночи» ни разу. Кротовым меня звала Лера с первого курса, пафосная Альтушка, которая сидела в столовой со своей свитой и не смотрела в мою сторону.

Ну и ладно, подумал я. Вырвалось. Старая привычка. Мне было, честно говоря, не до фамилий.

– Всегда, – сказал я.

Она отстранилась. Посмотрела на меня. Близко-близко, глаза в глаза, в синем свете из окна. И я понял, что сейчас будет, за секунду до того, как это случилось. Я это понимал, наверное, ещё с метро. Или с той ночи на матрасе в подсобке, когда проснулся, а они с Финой спали, прижавшись ко мне. И я лежал, не шевелясь, чтобы их не разбудить, и думал, что это самый глупый и самый лучший час в моей жизни.

Да мы оба всё понимали. Мы просто оба делали вид, что это не так, потому что так проще. Я ж нищеброд с кредитом, а она королева группы, которую родители чуть не сдали в психушку. Нам надо было выживать, а не вот это всё.

Она поцеловала меня.

Сначала робко. Еле-еле, сухими губами, будто проверяла, можно ли. Я замер. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в саду. А потом она подалась вперёд, и её губы стали мягче, и я ответил.

Я никогда так не целовался. Я вообще целовался не так уж много, если честно, девчонкам не очень интересен парень, который в восемь вечера уходит грузить фуры. Но это было другое. Её пальцы легли мне на затылок, зарылись в волосы. Я провёл ладонью по её спине вверх, до лопаток, до голого плеча, где начиналась лямка. Кожа у неё была гладкая, прохладная, как полированное дерево.

Она выдохнула мне в губы что-то неразборчивое, и я потянул её к себе. Мы упали на простыни, и она легла сверху, лёгкая, почти невесомая. Её волосы упали мне на лицо, щекотные, пахнущие смолой.

Я думал только о том, что не хочу, чтобы это кончалось. Ни о Пастухах, ни о Правилах, ни о компоте. Пусть дом садится сколько хочет, а мама поёт в огороде. Пусть хоть весь Промтех сюда приедет со своим мелом. Я держал её, и она держала меня, и мне было хорошо. Так хорошо, что хотелось остаться.

Очень хотелось остаться.

Она целовала меня глубже, сильнее, и я почувствовал во рту что-то сухое.

Сначала не понял. Подумал, волос попал. Потом что-то кольнуло под языком, остро, как рыбья косточка. Я попытался отстраниться, но её ладони держали меня за затылок, крепко, и она не отпускала. Губы не размыкались. Во рту стало сухо, совсем сухо, будто я жевал опилки. Мелкая стружка, шершавая, мягкая, лезла между зубами, налипала на дёсны. И щепки. Острые, тонкие, как занозы у Игоря в ладони. Они кололи щёки изнутри, нёбо, язык.

Я замычал. Упёрся ей в плечи, толкнул.

Она не сдвинулась. Невесомая, лёгкая, она вдруг стала тяжёлой. Очень тяжёлой, как бревно, как целый сруб, и прижала меня к матрасу так, что у меня хрустнули рёбра. Её язык у меня во рту твердел. Я чувствовал это: он больше не был мягким и тёплым, он становился жёстким, сухим, узловатым. Шершавым, как кора. Как корень, который выдернули из земли, и он ещё живой, ещё шевелится.

И этот корень полз. Он нащупал место под моим языком, мягкое, где уздечка. И начал туда врастать.

Я рванулся. Губы не отрывались. Мои губы срослись с её губами, я это чувствовал, как чувствуешь онемевшую ногу: кожа не моя, ткань не моя, всё одно, сплошное, деревянное. Тонкие отростки шли из её губ в мои, под кожу, в мясо, медленно, деловито, нащупывая путь. Как вода по трещине. Как корни по фундаменту.

Я распахнул глаза.

Она смотрела на меня. Очень близко. Вместо сапфировых глаз зияли две тёмные дыры, глазницы, и из них сыпалось. Мелкие древесные опилки, светлые, сухие, сыпались тонкими струйками, как песок в часах, мне на лицо, на щёки, в глаза. Пахло сосной, лаком и чем-то кислым, сырым, подвальным. Опилки забивали ресницы, ноздри, я не мог дышать носом, а рот был занят ею.

Где-то далеко, в саду, Марина Николаевна пела свою колыбельную, без слов, на одной ноте.

Я понял, что задыхаюсь. Понял, что сейчас корень дойдёт до горла. И тогда я сделал единственное, что пришло в голову, тупое, бытовое, как в драке у ларька. Я сжал зубы. Со всей силы, со всей злости, с хрустом, как кусачками перекусывают проволоку.

Во рту хрустнуло дерево…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю