444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 16)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17
Ты за ней присмотри

Я долго молчал.

Лера ждала. Не торопила, не заглядывала в глаза, просто сидела напротив, положив локти в лужицу пролитого чая, и смотрела на меня через пар от остывшей кружки. Лампа над плитой гудела. Стены трещали, то наверху, то за холодильником, и я ловил себя на том, что жду очередного треска, как ждёшь следующего гудка в трубке.

Она только что выложила на стол всё. Деда, гроб, палец у губ, банку на свадьбу, маму в огороде. Весь свой склад, со всеми коробками, без описи. И теперь сидела с пустыми руками.

А я сидел и молчал, как покупатель, которому выбили чек, а он делает вид, что забыл кошелёк.

Так нельзя. Я это понимал не головой, а чем-то ниже, где-то между желудком и той самой поясницей. Если тебе отдали товар, плати. Иначе это не сделка, а кидалово. А я про кидалово знаю больше, чем хотелось бы.

– У меня спина чешется, – сказал я.

Лера моргнула.

– Сейчас?

– И сейчас тоже. Но я не про сейчас. – Я потёр лицо ладонями. Щетина кололась. – Поясница. Справа, над ремнём. Вот тут.

Я показал. Она посмотрела на мою руку, потом снова на меня, и молчала, ждала, куда я веду.

– Сколько себя помню, – сказал я. – Лет с пяти, наверное. У бабушки на даче был сарай, старый, с провалившейся крышей, и я туда никогда не заходил. Пацаны заходили, курили там, а я нет. Потому что, когда я подходил к двери, у меня начинало чесаться. Вот тут. Так, что я спиной о забор тёрся, как кабан. Мама думала, что у меня аллергия на крапиву. Мазала зелёнкой.

– А там что было?

– Не знаю. Я не заходил. – Я пожал плечами. – Потом в школе. В спортзале, в раздевалке, был один шкафчик, номер четырнадцать. У меня от него тоже чесалось. Я его все одиннадцать лет обходил. Его никто не занимал, кстати. Вообще никто. Физрук говорил, что там замок заедает.

Лера подалась вперёд.

– А потом общага, третий этаж, туалет в конце коридора, – продолжал я. – А потом Литейка. Там вообще весь подвал, я на первом курсе на лабораторку туда спустился и потом неделю спать на спине не мог. Я всю жизнь себе врал, Лер, сам себя убедил, что ничего такого в моей зудящей пояснице нет. Последние года говорил, что это от ящиков. От грузчицкой работы. Что спину надорвал, что у меня ранний остеохондроз, что надо на массаж. А ящики я начал таскать в шестнадцать. А чесалось с пяти.

– Терминал, – сказала она тихо.

– Терминал. – Я кивнул. – Я в первую ночь думал, что мне просто повезло. Что он меня не сожрал, потому что я Правила быстро освоил, или потому что я наглый. А сейчас думаю, что он меня понюхал и узнал. Своего. Как собака узнаёт другую собаку, даже если та замаскирована человеком ради какого-то дурацкого шоу на ютубе.

Я помолчал. Потом добавил, потому что иначе выходило слишком серьёзно, а я так не умею:

– Я тоже немножко ненормальный, Лер. Просто я это называю ранним радикулитом. Звучит солиднее.

Она не засмеялась. Она смотрела на меня очень внимательно, так, будто проверяла, не вру ли я. А потом медленно кивнула. И кивок этот был странный, не «понятно», а скорее «я так и знала». Как будто я подтвердил запись, которая у неё в блокноте давно стояла под вопросом.

– А общага, – сказала она. – Ты уже рассказывал в общих чертах, но… Расскажи подробнее.

– Да там нечего рассказывать.

– Денис.

Я вздохнул.

– Нечего, правда. Сосед. Мы с ним с первого курса жили. Лапшу на двоих, конспекты на двоих, он мне свитер давал, когда у меня куртка порвалась. Друг, короче. Первый нормальный друг за всю жизнь, наверное. – Я крутил кружку на столе, как она до этого. – Он взял микрозайм. Большой. На закупку видеокарт или типа того, я потом узнал.

– И он…

– И он уехал. Скорей всего в Тулу, к матери. Телефон сменил. А всех собак повесили на меня, так как мы с ним общую комнату делили. Комендант меня вызвал и сказал, что у него с такими проблемы не нужны. С вещами на выход, в октябре. Вот и вся история. Я с рюкзаком ночевал на вокзале, пока объявление про ночного продавца не увидел.

Лера ничего не сказала. И правильно. Если бы она сказала «мне жаль», я бы, наверное, встал и ушёл курить, хотя не курю.

– Поэтому я никому не верю, – сказал я. – Это не принцип, просто так получилось. Как перелом, который неправильно сросся. Ходить можно, но на погоду ноет.

Я поднял на неё глаза.

– Я там, в погребе, правда думал, что ты меня продаёшь. Или ты вообще не ты, а что-то другое, в тебя перекинувшееся. Прямо по-настоящему. Уже прикидывал, куда тебя бить стропорезом, чтобы не насмерть. – Я помолчал. – Мне потом было очень стыдно. Минуты две. Потом прошло.

И Лера засмеялась.

Сначала фыркнула, неожиданно для себя, и тут же зажала рот ладонью. А потом засмеялась по-настоящему, тихо, в ладонь, трясясь всем телом, сгорбившись над столом. Глаза у неё стали мокрые, она мотала головой, и пепельные пряди падали ей на лицо. Она смеялась, как смеются люди, которые двое суток держали что-то тяжёлое и вдруг поставили на пол. Беззвучно, чтобы не разбудить родителей.

Я смотрел и думал, что ни разу не слышал, как она смеётся. Хмыкает слышал. Фыркает слышал. Язвительно усмехается тысячу раз. А вот так ни разу.

– Две минуты, – выдавила она сквозь ладонь. – Целых две.

– Это много, – сказал я обиженно. – Для меня это рекорд. Я обычно секунд тридцать стыжусь, потом начинаю считать, кто кому должен.

Она снова затряслась.

Стена за холодильником треснула, громко, будто возмущённо. Лера убрала руку от лица, вытерла глаза рукавом куртки, размазала тушь. Посмотрела на стену. Потом на меня. Улыбнулась, криво и устало.

– Спать иди, – сказала она. – Голова к центру.

– Помню.

– И не стучи.

– Я вообще больше никогда ни во что не буду стучать. Даже в дверь деканата.

Она снова фыркнула и выключила лампу.

Мы почти не спали. Я лежал головой к центру комнаты, глядя в потолок, и думал о белых корнях, которые растут на северо-восток. Стены трещали до пяти. Потом затихли. В шесть я, кажется, задремал, и мне ничего не снилось, за что я был очень благодарен.

В восемь на кухне шкворчало масло. Марина Николаевна опять жарила сырники, в том же халате, в тех же тапочках. Из-под тапочек опять торчала въевшаяся чёрная земля. Я старался не смотреть.

Лера спустилась бледная, с синяками под глазами, которые не закрыли даже стрелки. Кивнула маме, поцеловала её в щёку. Налила себе воды из нашей бутылки, выпила залпом и ушла наверх. Сказала, что забыла зарядку.

Вернулась она через три минуты. Белая, как полоса у её порога.

– Денис, – сказала она с лестницы. – Можно тебя на секунду? Помоги. Там… шкаф.

– Конечно, – сказал я и встал из-за стола.

– Мальчики всегда нужны, – довольно сказала Марина Николаевна нам вслед. – Хорошо, когда в доме мальчик.

Я поднялся. Лера стояла у двери кабинета. Дверь была открыта, ключ торчал в скважине.

– Смотри, – сказала она.

Я заглянул.

Кабинет был тот же. Пыль на полках, доска на стене, вытертая начисто, пачка «Явы» на подоконнике. Подстаканник со спутником блестел. Всё как вчера.

Кроме очков.

Вчера Лера положила их в светлый прямоугольник на пыли, в центре стола. Я видел, как она поправляла их кончиком пальца, чтобы легли точно. Сейчас прямоугольник был пустой. А очки лежали на краю стола. Аккуратно, сложенные, дужками к окну, ровно параллельно краю столешницы, как кладут вещи люди, у которых всё на своих местах. Стёкла были протёрты до блеска. Пыли на них не было ни пылинки, хотя вчера они были мутные, в отпечатках Сергунькиных пальцев. Трещина на правом стекле никуда не делась.

А рядом с очками на зелёном сукне лежала пыль. Тонкая, белая, как пудра. Как будто кто-то стоял у стола и долго крошил мел между пальцами.

Я посмотрел на пыль. Потом на очки. Потом на Леру.

– Может, мама? – спросил я. Глупо, я и сам знал, что глупо.

– Мама сюда не заходит, – сказала Лера. – Никогда. Ключ один, он всегда при мне.

Я молчал. Я не знал, что сказать. В голове мелькнуло что-то, неясное, на краю, как силуэт в тумане за витриной магазина. Мелькнуло и ушло, я даже не успел понять, что это было.

– Он приходил, – сказала Лера. Голос у неё был ровный, но я видел, как сжались кулаки. – Проверить. Посмотреть, что я нашла. Он знает, что очки у меня. Он знает, что я их сюда принесла.

– Лер…

– Он был тут, Денис, ночью, в моем доме. В комнате моего деда и трогал его очки. – Её трясло. Не от страха, я это видел, от страха она замирает. Её трясло от ярости, мелко, всю, с ног до головы. – Он протёр их. Ты видишь? Он их протёр. Как будто ему не всё равно.

Она шагнула к столу. Я поймал её за рукав.

– Не трогай.

Она остановилась. Посмотрела на мою руку на своём рукаве. Медленно выдохнула.

– Не буду, – сказала она. – Пусть лежат. Пусть видит, что я видела.

Она закрыла дверь. Заперла на два оборота. Подёргала ручку. И пошла вниз, держа спину прямо, как солдат на плацу.

На кухне Марина Николаевна разливала чай. Мне налила в чашку с золотым ободком, я взял её и держал, как вчера, у губ, не отпивая.

– Денис, сырничков? – Она поставила передо мной тарелку. – Со сметанкой. Лерочка, садись, остынет.

Лера села. Взяла ложку, чтобы размешать сахар, которого не положила.

Марина Николаевна поставила чайник на подставку, вытерла руки о фартук и сказала, ласково и между делом, как говорят о погоде:

– Денис, вы же с Лерочкой на логистике, да? Я запомнила.

Ложка у Леры выскользнула из пальцев. Звякнула о блюдце, отскочила, упала на пол.

– Ой, – сказала Марина Николаевна. – Лерочка, ну что ты. Сейчас чистую дам.

Она полезла в ящик за ложкой. А Лера сидела и смотрела на маму. Не на меня, не в стол, на маму. Смотрела так, будто мама только что сделала что-то невозможное. Встала с инвалидного кресла. Или заговорила на иностранном языке.

Для Марины Николаевны это ничего не значило. Она запомнила, на каком факультете учится мальчик её дочки, что тут такого. Любая мама запоминает. Она положила перед Лерой чистую ложку и вернулась к плите.

А у Леры блестели уголки глаз. Совсем чуть-чуть, в самом краешке, у стрелок. Она быстро опустила голову и стала размешивать пустой чай.

Я не знал, что это значит. Может, ничего. Может, мама просто хорошо выспалась. Может, корни ночью качали воду с другой стороны дома, и до мамы дошло на чашку меньше. Объяснения не было никакого.

Но я видел лицо Леры. И у неё в этом лице было что-то, чего я не видел за все выходные. Даже не надежда. Что-то тоньше. Как будто она двенадцать лет хоронила, и вдруг гроб на секунду стал тяжелее.

Перед отъездом Игорь позвал меня в гараж.

– Денис, на минуту, – сказал он у крыльца, и я сразу понял, что что-то не так. Он не назвал меня студентом. Не хлопнул по плечу. Просто позвал и пошёл первым, не оглядываясь.

В мастерской было холодно, печка за ночь прогорела. Сорок серых стульев стояли рядами, лицом к верстаку, как зрители, которые пришли и ждут, когда начнётся. Я старался на них не смотреть.

Игорь подошёл к верстаку, присел на корточки и пошарил рукой где-то под ним, за ящиками с гвоздями. Вытащил пачку сигарет. Мятую, наполовину пустую, «Петра».

– Лерка не знает, – сказал он. – Я при ней никогда. Она бы меня убила. Она деда помнит, как он кашлял.

Он закурил. Затянулся долго, медленно, и выпустил дым вверх, к лампе. И я вдруг увидел его другим. Не весёлым мужиком с бородой и рукопожатием, как тиски, а просто усталым человеком под пятьдесят, с мешками под глазами и сутулыми плечами. Будто с него сняли фасад, а за фасадом оказался дом, в котором давно не ремонтировали проводку.

– Я ведь её возил по врачам, – сказал он. – Ты знаешь? Она тебе говорила?

– Говорила, – сказал я.

– Ей было шесть. Сразу после того, как тесть умер. – Он смотрел не на меня, на сигарету. – Она маленькая была, а смотрела так, будто знает что-то, а я нет. Ты понимаешь? Сидит за столом, ест кашу, и вдруг поднимает глаза и смотрит в угол. И у неё лицо… как у взрослой. Как у старухи. А я смотрю в этот угол, а там ничего.

Он затянулся снова.

– Это страшно, Денис. Когда твой ребёнок знает больше тебя. Ты же должен защищать. Ты папа. А как ты защитишь от того, чего не видишь?

Я молчал.

– Я тогда думал, что делаю правильно. Психологи, психиатры, один даже гипнозом лечил. Платил, сколько просили. Марина плакала каждую ночь. А потом… – Он стряхнул пепел в консервную банку. – А потом Лерка замолчала. Совсем. В девять лет. Улыбаться стала, хорошо учиться, олимпиады, грамоты. Врачи сказали, стойкая ремиссия, поздравляем. Марина радовалась.

Он помолчал.

– А я понял, что она не выздоровела. Просто перестала мне говорить.

Стулья стояли в тишине. Где-то за стеной, у бабы Вали, лаяла собака.

– Ты за ней присмотри, ладно? – сказал Игорь. Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были красные, то ли от дыма, то ли от чего-то ещё. – Я почему-то не могу. Сил нет. Всё время устаю. Сам не знаю отчего. Сплю по десять часов, встаю и уже устал. Ем, ем, а сил нет. Будто из меня кто-то… – Он не договорил. Махнул рукой с сигаретой. – Возраст, наверное. Полтинник скоро.

– Присмотрю, – сказал я.

– Ты хороший парень. – Он кивнул. – Я сразу понял.

Он затушил сигарету о край банки. Аккуратно, до конца. Сунул пачку обратно под верстак.

И я понял, глядя на него, что он ничего не видит. Ни корней, ни мамы в огороде, ни серой мебели. Для него всё нормально, дом, работа, урожайный год. Но где-то очень глубоко, под всеми этими сорока стульями, что-то в нём всё-таки чувствовало. Чувствовало, что из него кто-то пьёт. Последний живой кусок, который ещё не пророс. Как сердцевина в старом бревне, когда всё вокруг уже труха.

– Слушай, – сказал Игорь уже другим голосом, бодрее, будто встряхнулся. – Вот.

Он снял с верстака недоделанный стул. Тот самый, со спинкой, на которой годовые кольца складывались в лицо. Ножки он, оказывается, приделал ночью, или утром, я не знаю когда. Стул стоял на четырёх ногах, светлый, ещё не серый, пахнущий свежей стружкой.

– Довезёшь? Это тебе. Спинку я потом доделаю, приеду, поправлю. Мерки у меня записаны.

Я посмотрел на спинку. Кольца были просто кольцами. Сучок там, где вчера мне привиделся глаз.

Отказаться я не смог. Ну как откажешь человеку, который ночью делал тебе стул, потому что у него руки просят.

– Спасибо, Игорь, – сказал я и взял стул.

Он был тяжелее, чем выглядел.

Я вышел из гаража со стулом в руках и увидел их через окно кухни.

Марина Николаевна обнимала Леру. Стояла, прижав её голову к своему плечу, и гладила по волосам. Медленно, от макушки к затылку, к шее, и снова, как гладят кошку или маленького ребёнка, который проснулся от плохого сна. Говорила что-то. Я не слышал через двойную раму, но видел, как двигаются губы.

«Ты у меня худенькая. Кушай. Ты же наша».

Лера улыбалась. Кивала. Подбородок у неё дрожал. Я это видел даже отсюда, с дорожки, сквозь стекло и герань на подоконнике.

Потом Марина Николаевна отпустила её и стала совать в руки пакеты. Один большой, полиэтиленовый, с пирогом, завёрнутым в полотенце. И банку. Трёхлитровую, с тёмно-вишнёвым, почти чёрным, и с бумажным квадратиком на крышке.

Лера взяла. Обе вещи. Прижала банку к груди, как мама прижимала её саму.

Я знал, что она её выльет. В первую же урну на заправке. Или в сток у магазина. Или в унитаз в подсобке, и потом будет мыть его «Белизной» полчаса.

И я знал, что ей от этого больно. Что каждый раз, когда она выливает компот, она выливает что-то, что ей дала мама. Своими руками, с любовью. Мама, которая её не помнит наполовину, но всё ещё гладит по голове.

Я поставил стул на дорожку и стоял, пока Лера не вышла на крыльцо.

Такси обещали через двадцать минут. Мы стояли у калитки. Лера держала пакет с пирогом и банку, я держал стул и рюкзак. Пакет с остатками воды и консервов Лера оставила в шкафу, в коробке.

Баба Валя опять стояла у своего забора. Опять в ватнике. Обрывать ей было уже нечего, смородина облетела, так что она просто стояла и смотрела. Увидела Леру, перекрестилась, как в первый день. А потом посмотрела на меня. Долго. На стул в моих руках. И кивнула. Не одобрительно, как в первый раз, а по-другому. Так кивают своему, соседу, с которым каждый день здороваешься у колонки. Как будто я теперь тоже местный.

Я кивнул в ответ. И подумал, что от этого кивка мне почему-то не по себе.

– Лер, – сказал я. – Слушай. Про лут.

Она посмотрела на меня искоса.

– Ты сейчас серьёзно?

– Я всегда серьёзно про лут.

– Ну.

– У нас был договор. Ты помнишь. Про лут, делим все Правила Профессора пятьдесят на пятьдесят. Мне это нужно как щит. Если квас не поможет на втором уровне, если Магазин решит пустить в меня корни… – Я покосился на дом. Корни теперь звучали иначе. – Мне без дополнительной страховки никак, Лер.

– Я помню, – сказала она ровно. – Мел твой. Я не спорю.

– Да погоди ты. – Я перехватил стул поудобнее, он соскальзывал. – Короче, мелом сначала ты пользуешься. Делаешь со своими, что надо. С мамой, с папой, с корнями. Сколько надо, столько и делаешь. Потом, когда закончишь, сдаёшь мне на склад.

– На склад…

– На ответственное хранение. Без процентов. – Я сделал паузу. – Но хранение я тебе всё равно посчитаю, так и знай. Рублей пятьсот в сутки. Это по-божески, у Каруми я брал больше.

На самом деле для Леры я был готов хранить вообще бесплатно. Но жабо-бухгалтер не позволил вслух сказать иначе.

Лера молчала. Смотрела на меня поверх банки с компотом.

Я знал, что она понимает. Она всегда всё понимает, это её проклятие. Она знала, что мне этот мел нужен. Что это не каприз, а вопрос того, останусь я человеком или стану ещё одной секцией в стене магазина. Что я жмот, что я за пятьдесят копеек торгуюсь с потусторонним контролёром. И что сейчас я только что подвинул себя в очереди за собственным спасением. Добровольно. Без компенсации.

Для меня это было почти признание в любви. Ну, может, не совсем. Но по моим меркам близко.

Она не сказала «спасибо».

– Жмот, – сказала она.

И это было оно самое. Я услышал.

– Домовитый, – поправил я.

Она отвернулась, посмотрела на дорогу. Ветер шевелил её пепельные пряди.

– Я никому этого не показывала, – сказала она тихо, не глядя на меня. – Погреб. Корни. Тетрадь. Ни подругам. Ни психологам, ни одному из девяти. Ни Сергуньке. Он знал сам, он вообще всё знает, но я ему не показывала. Он сам однажды сюда приехал и походил вокруг забора, отец рассказывал. А потом молча ушел.

Она помолчала.

– Ты первый, кого я привела домой.

Я переступил с ноги на ногу. Стул упирался ножкой мне в колено.

– Ну, а ты первая, кто видел моё бытие магазинное и не сбежал, – сказал я. – Котя, Толик, монстряки и вот это вот всё… Нормальная девушка бы уже на третьей минуте вызвала такси. Или спецов из дурки. Так что мы квиты.

– Котя хороший, – сказала Лера.

– Котя хороший, как и монстряки, они платят. А Толик?

– Толик ужасный.

– Вот видишь. А ты не сбежала.

Она снова фыркнула, совсем тихо. И в этот момент из-за поворота выползла белая «Шкода» с шашечками.

Стул в багажник не влез. Водитель предложил оставить, сказал, что приедет на «Газели» и привезёт за отдельную плату. Я отказался. Посадил стул себе на колени, ножками вверх, обнял его, как ребёнка, и мы поехали.

Лера сидела рядом. Банку с компотом поставила в ноги, придерживая ботинком. Пакет с пирогом держала на коленях.

За окном опять поплыли заборы, сосны, газовые трубы. Дом Соколовых скрылся за поворотом, последним мелькнул резной конёк на крыше.

– Слушай, – сказал я, когда мы выехали на трассу. – А тётя Ира в курсе?

– Чего?

– Всего. Корней. Компота. Твоих родителей. – Я пожал плечами, насколько позволял стул. – Она же родственница. И она про Изнанку знает, она мне про домового инструктаж читала, как по методичке. Я ещё думал, откуда риелтор такое знает.

Лера помолчала.

– В курсе, – сказала она. – Это я её ввела. В тему. Мне было четырнадцать, я больше не могла одна. Она мамина двоюродная сестра. Я ей всё рассказала, а она поверила. Сразу. Без психиатров. Просто взяла и поверила. Потому что она… ну… она всегда верила во всякую чертовщину. А тут наконец получила доказательства.

– И что она?

– Она пыталась. Сначала. Привозила каких-то бабок, свечи, иконы. Священника один раз. Он постоял у калитки, перекрестился и уехал, даже во двор не зашёл. Потом она начала разбираться. Нашла себе… знакомых. По ту сторону. Поэтому она теперь так хорошо знает, кому какую квартиру можно сдавать.

– А потом?

Лера смотрела в окно.

– А потом она смирилась, – сказала она. – Лет пять назад. Сказала мне: «Лерочка, им хорошо. Ты же видишь, им хорошо. Может, не надо?» И перестала приезжать. Звонит маме по праздникам. Мама говорит, что Ира совсем заработалась.

– А ты нет.

– А я нет.

Она сказала это так просто, без нажима, что я сразу поверил. Не смирилась и не смирится. Хоть корни дорастут до Литейки, хоть до Кремля.

Через десять минут она заснула.

Сначала её голова качнулась вперёд, на ухабе. Потом откинулась на подголовник. Потом, на повороте, легла мне на плечо. Тяжело, сразу всем весом, как ложится человек, который вообще уже ничего не контролирует.

Я замер. Стул на коленях упирался ножкой в подбородок.

Лера спала. По-настоящему, глубоко, впервые за двое суток. Без своей вечной настороженности, без замирания у каждой двери, без пальцев на кулоне. Рот у неё приоткрылся. Совсем не по-королевски, она даже тихонько посапывала. Тушь, размазанная ночью, так и осталась серым пятнышком у виска. Пакет с пирогом сполз у неё с колен, и я поймал его свободной рукой и пристроил ей обратно.

Рука, на которой лежала её голова, начала затекать минут через пять. Как тогда, в «Газели» у Рустама, когда мы ехали с Садовода и она уснула точно так же. Я тогда тоже не шевелился. Сорок минут, до самого депо. Потом руку час не чувствовал.

Сейчас я тоже не шевелился.

Я сидел, обняв стул, и смотрел в окно. И думал, что раньше мне не хотелось домой, потому что дома не было. Общага не дом, вокзал не дом, подсобка… ну, подсобка почти дом, но там Терминал. А у Леры дом есть. Настоящий, с наличниками, с мамой, с пирогом. И туда ей не хочется ещё сильнее, чем мне не хотелось в общагу. Потому что в общагу хотя бы не страшно возвращаться, там максимум сосед-кидала.

Может, поэтому мы так хорошо друг друга понимаем. Ни у неё, ни у меня нет места, где можно расслабиться. Где можно не держать оборону. Нигде, ни в одной точке на карте.

Кроме, как выясняется, плеча другого человека на заднем сиденье такси.

Я всю жизнь считал, что никому ты не нужен, если от тебя нет пользы. Чётко, как в балансе: дебет, кредит, сальдо. Друг из общаги дружил со мной, пока я был ему нужен. Директор держит меня, пока я делаю кассу. Сёстры Вавилона здороваются, пока у меня есть то, что им нужно.

Всё сходилось. Я на этом строил жизнь, и она держалась.

А рядом спал человек, которому от меня сейчас никакой пользы. Совсем. Я сижу и затекаю. Не продаю, не охраняю, не таскаю ящики. Просто сижу. А ей со мной безопасно. Настолько безопасно, что она спит с открытым ртом, и ей всё равно.

Я не знал, что с этим делать. В моей ведомости для такого не было графы.

Решил пока ничего не делать. Просто не будить.

Трасса сменилась МКАДом, потом развязкой, потом пошли промзоны, склады, заборы с колючей проволокой. И вдалеке, за серой полосой железной дороги, показались девятиэтажки Чернопрудово. Серые, панельные, облезлые, с антеннами на крышах и сохнущим бельём на балконах. Самые некрасивые дома на свете.

Я впервые был рад их видеть.

Такси остановилось у магазина. У трамвайной остановки «Продукты 24 (По требованию)» как раз стоял пустой вагон, и вагоновожатая в оранжевом жилете курила у кабины.

Лера проснулась от того, что машина перестала двигаться. Резко, как всегда, сразу открыв глаза. Подняла голову с моего плеча. Посмотрела на меня. Потом на мокрое пятно у меня на куртке. Покраснела, быстро и густо, до самых ушей, и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Я… – начала она.

– Приехали, – сказал я, глядя в окно. – Вон Фина, видишь? Окна моет. Снаружи. В декабре.

Фина действительно мыла витрину. Со стремянки, в капе, тряпкой, восьмёрками.

Я мысленно выдохнул. Что ж, Фина судя по всему успешно продержалась в Магазине без нас с Лерой эти выходные. Надеюсь, что и Котю она успешно накормила.

Лера посмотрела на Фину, потом на меня. Поняла, что я ничего не заметил. То есть поняла, что я сделал вид. Благодарно хмыкнула и полезла за кошельком.

И тут у неё зазвонил телефон.

Она глянула на экран. «Мама». Поднесла к уху.

– Да, мам.

Я слышал голос Марины Николаевны. Динамик был громкий, а голос радостный, весёлый, домашний, такой, каким по утрам зовут к завтраку.

– Лерочка, вы доехали? Всё хорошо?

– Доехали, мам. Всё хорошо.

– Ну слава богу. Слушай, а тут такое! Я вышла мусор вынести, а у калитки новый ящик стоит. Компот, от Аркадия Анатольевича. Представляешь? Рановато в этом году, обычно в октябре, а тут декабрь, я даже удивилась. И знаешь что? Тут на записке… – Голос стал ещё радостнее, растроганнее. – Не мне. Тебе. «Лере. И молодому человеку». Вот так и написано, аккуратненько. Как он узнал-то, что вы приезжали? Вот человек, всё помнит, всё знает…

Лера медленно опустила телефон.

Мама ещё говорила что-то, тоненько, из динамика, про банки, про погреб, про то, что надо бы позвонить Аркадию Анатольевичу и поблагодарить, только номера нет. Лера не слушала. Она смотрела на меня.

Глаза у неё были очень спокойные. И очень синие. И я впервые за всё время, что её знал, видел в них не ярость и не страх.

Кажется, Лера была растерянна. Она не знала, что делать.

Поясница у меня зачесалась. Сильно, справа, над ремнём. Сильнее, чем за все эти выходные вместе взятые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю