444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 5)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6
Багажный талон

Из павильона мы вышли уставшие, но довольные. Рольставня за спиной опустилась сама, без скрипа, и Ван с той стороны щёлкнул замком так, будто запер не павильон, а целую главу своей жизни, к которой больше не собирался возвращаться.

Я стоял посреди мёртвого сектора, без денег и в ботинках на босу ногу, потому что носки после пачек натягивать обратно было как-то противно, и пытался разложить в голове задачу.

Две тонны и шестнадцать килограммов. Из них четырнадцать мешков карамели «просто сладкое», которые Ван отдельно назвал «для рассасывания, не для жевания, кто жуёт, тот дурак». Остальное составляли корпуса зажигалок, крышки, бусины без дырок, вешалки, которые ничего не обещали, и прочее пустое добро. Плюс одно изделие по слепку. Его я пока старался не считать вообще.

Везти всё это требовалось из Люблино в Чернопрудово. А потом как-то загнать внутрь ларька, на склад.

Через дверь нельзя. Терминал сожрёт восемьдесят пять процентов и даже не поперхнётся, он мне это уже показал на «Холодке». Трамвай тёти Любы тоже отпадал. Я днём позвонил ей с рынка, и она объяснила своим новым голосом, от которого у меня в трубке что-то мелодично дребезжало:

– Сынок, я пою там, где мои стрелки. За Люблинской у меня стрелок нет. Там чужая земля, там рельсы не мои, они меня не послушают. Если Я свои начну прокладывать, они скажут: тётенька, вы кто?

Значит, оставалось то, что работает без всякой магии. Колёса, бензин и мужик за рулём.

– «Газель», – сказал я вслух.

– Что «Газель»? – Лера застёгивала кожанку до горла. Кулон у неё под воротом всё ещё был холодный, я это понял по тому, как она его трогала: быстро, будто проверяла, горячий ли утюг.

– Нанимаем «Газель», обычную. С мужиком, с иконкой, с божественным ароматизатором «ёлочка», конечно же.

– Ага, вечером с Садовода. С двумя тоннами китайского брака без документов.

– Ну да. Звучит как обычный вторник.

– Сегодня пятница, Денис.

– Тем более.

Водителей у южных ворот стояло штук двенадцать, рядком, с тёмными кабинами и включёнными телефонами. Первый услышал «Чернопрудово» и молча поднял стекло. Второй сказал «нет» до того, как я договорил. Третий спросил, сколько весит, потом спросил, что в мешках, потом посмотрел на Леру, потом на мои ботинки без носков и тоже поднял стекло, но уже медленно, с выражением «я в это дерьмо не полезу».

Четвёртый ткнул сигаретой в самый конец ряда.

– К Рустаму иди. Рустам всё возит. Он больной, правда.

– В каком смысле больной?

– Ленивый. Из кабины вообще не выходит. Ни поссать, ни поесть, ни подышать. Сидит как прибитый. Мы уж думали, у него там бутылка, а он говорит: принцип.

«Газель» Рустама стояла последней. Белая, битая по левому крылу, с двухрядной кабиной и с наклейкой на заднем борту: «НЕ УВЕРЕН, НЕ ОБГОНЯЙ. УВЕРЕН, ТОЖЕ ПОДУМАЙ».

В кабине горел плафон. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти, худой, с аккуратной седой бородкой и в вязаной жилетке поверх рубашки. Он читал. Книжка была толстая, в газетной обложке.

Я постучал в стекло. Он дочитал абзац, заложил страницу чеком и только потом опустил окно.

– Куда?

– Чернопрудово. Веретейский тупик.

– Нет.

– Почему?

Рустам закрыл книжку и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предложившего прогуляться по минному полю, потому что там короче.

– Там сейчас воюют, – сказал он спокойно. – У моего коллеги на Веретейском лобовое стекло позавчера само себя посчитало. Сначала половина трещины, потом четверть, потом восьмая. До сих пор считает. Пятьдесят тысяч стекло, а он его выбросить не может, жалко, вдруг досчитает.

Лера рядом тихо выдохнула через нос. Я тоже вспомнил перекрёсток с застывшим курьером.

– А вы откуда знаете, что это война?

– Я ничего не знаю. Просто плачу кредит, вожу людей и грузы. – Рустам постучал пальцем по рулю. – Куда угодно повезу, кроме тумана. В туман не поеду. Туман кредит не платит.

– А до трамвайного депо у Литейного? Там же ещё город. Нормальный, с фонарями.

Рустам подумал. Подумав, кивнул.

– Депо можно. Депо ночью ещё наше. Двадцать тысяч. Перегруз пять. Ночной тариф пять. За то, что не спрашиваю, что в мешках, бесплатно, я и так не спрашиваю.

– Тридцать? За двадцать пять километров?

– Молодой человек. – Рустам вздохнул с таким сочувствием, будто это у меня был кредит, а не у него. – «Газель» везёт полторы тонны. Две тонны везёт только «Газель» с верой. Вера стоит денег.

Я хотел поторговаться. Честно хотел. Жаба внутри меня, которая сегодня днём уже порвала одного Закупщика, подняла голову, облизнулась и приготовилась. А потом я посмотрел на часы.

Жаба хотела было привстать, но потом подумала, и улеглась обратно.

– Переводом можно? Налички нет.

– Можно.

Грузили мы сами. Рустам из кабины не вышел, только крикнул в окно, где ручка заднего борта и как её дёргать, «вверх и на себя, как девушку на танец». Я нанял двух рыночных пацанов с тележками за три тысячи на карту, и мы втроём таскали всё это из павильона минут сорок. Лера носила коробки с бусинами, лёгкие, а потом молча взялась за мешок карамели с другой стороны от меня, и мы потащили его вдвоём. Поясница отозвалась привычным нытьем. Я даже обрадовался, что болит понятно: от работы, а не от чертовщины.

Пока мы грузили, я пару раз заглядывал в кабину. Рустам читал. Ноги его я так и не увидел, в нише под рулём было черно, как в колодце, хотя плафон светил прямо туда. А чехол на водительском сиденье был в ту же клетку, что и его жилетка. Прямо один в один, и клетка переходила с одного на другое без шва.

– Денис, – сказала Лера тихо, перехватывая коробку. – Кулон.

– Холодный?

– Прохладный. Инея нет.

– Ну, может, он просто холодный мужик.

– Может, – сказала она, и по голосу было ясно, что запись в блокноте она сделает позже.

Директору я позвонил уже из кабины. Не написал, а именно позвонил, потому что сообщение он бы прочитал через шесть часов и ответил бы стикером. Трубку он взял на пятом гудке, и сначала я услышал не его, а грохот. Протяжный железный стон, как будто где-то рядом медленно гнули рельс, а потом удар и мат, далёкий, на несколько голосов.

– Кротов. – Голос у Директора был сдавленный, будто он держал что-то тяжёлое. – Если это не пожар, то я тебя не слышу.

– Не, не пожар. Я сегодня ночью не выйду. Отгул за свой счёт.

– Ты понимаешь, что у меня ствол… – снова железный визг, – … ствол у меня в узел завязан, и я его лично развязываю?

– Понимаю. Я поэтому и звоню, а не пишу. Из уважения.

На той стороне что-то с грохотом упало, и Директор очень тихо, очень ровно сказал кому-то не в трубку: «Держи. Держи, я сказал, это не твоя голова, а ферма». Потом вернулся ко мне.

– Отгул без содержания. Минус выход. Зину предупрежу.

– Спасибо.

– Не благодари. Я это запомню.

Он отключился. Я посмотрел на телефон и сразу набрал тётю Зину сам, потому что «предупрежу» от Директора могло означать что угодно, вплоть до записки в Терминале через три дня.

Тётя Зина взяла сразу, жуя.

– Денис. А мне тут Директор как раз… ой, нет, никто не звонил. Ты где?

Я рассказал. Не всё, конечно, но про «Газель», про груз и про то, что мне нужна Фина у трамвайного депо через полтора часа. Тётя Зина слушала, угукала, потом прикрыла трубку ладонью, и я услышал, как она говорит в сторону: «Слышишь, рыбка? Денис тебя в депо зовёт. Мешки таскать». Пауза.

– Она кивает, – сообщила тётя Зина.

– А она знает, где депо? Спросите её, пожалуйста. Прямо спросите.

Снова пауза, снова шорох.

– Кивает. Уверенно кивает. Я ей шапку дам, а то уши застудит, хотя она ж у тебя не мёрзнет…

Я поблагодарил, отключился и некоторое время смотрел в окно. Фина знала, где депо. Фина, у которой стёрли всё, вплоть до того, как говорить, помнила дорогу через гаражи и промзону к Литейному. Значит, район у неё в голове лежал. Где-то под сбросом, под заводскими настройками, лежала карта Чернопрудово, и кто-то этой картой уже пользовался.

Прежняя Фина. Та, что затолкала Влада в топку одной рукой… ну предположительно затолкала.

– О чём думаешь? – спросила Лера.

– О пробках на МКАДе, – сказал я.

Переднее пассажирское сиденье было занято. На нём лежала синяя пластиковая папка, пристёгнутая ремнём безопасности.

– Туда нельзя, – сказал Рустам, даже не оборачиваясь. – Там кредитный договор.

– Его же можно на панель переложить.

– Его нельзя сдвигать. Он там с восемнадцатого года лежит. Если сдвинуть, банк почувствует.

Мы сели сзади. Второй ряд у «Газели» узкий, жёсткий, пахнет дерматином и чужим табаком, и колени упираются в спинку переднего сиденья. Лера оказалась у окна, я посередине, а справа от меня лежала коробка с пластиковыми ложками, которые всю дорогу тихо шуршали.

Рустам выехал на МКАД, потом ушёл на Волгоградку. Москва ночью вся оранжевая, фонари идут подряд, и в салоне то светлеет, то темнеет, как будто кто-то медленно моргает.

– Человек думает, что он везёт груз, – сказал вдруг Рустам в пространство. – А на самом деле груз везёт человека. Я, например, «Газель» взял, чтобы деньги зарабатывать. А теперь я зарабатываю деньги, чтобы у меня была «Газель». Понимаешь разницу?

– Понимаю, – сказал я. – У меня похожая история с ларьком.

– Вот. Платить до тридцать первого года. Потом возьму ещё один.

– Зачем?

– Чтобы было ради чего ехать. Без кредита человек расслабляется. Расслабленный человек выходит из кабины, а там… – Он не договорил, переключил передачу. – Там всякое.

Лера смотрела в окно. На светофоре у Текстильщиков нас подбросило на трамвайных рельсах, и она, не глядя, вцепилась мне в плечо. Потом отпустила.

Через пару минут, на следующей кочке, Лера положила руку обратно и уже не убирала. Я сделал вид, что ничего не происходит, и Лера, кажется, тоже сделала вид, и так мы ехали оба, старательно ничего не замечая.

– Папа раньше сам диваны развозил, – сказала она через какое-то время. Тихо, в стекло. – Когда цех только открыл. У него был такой фургон, «Москвич», каблук. Мне лет пять было. Он брал меня с собой по ночам, потому что маме надо было спать, а я не спала. Клал меня сзади на поролон. Там рулоны поролона лежали, жёлтые, пахли клеем. И пел Высоцкого. Ужасно пел, вообще мимо всего.

Я молчал. Фонарь, темнота, фонарь.

– А я считала фонари, – продолжила Лера. – Решила, что если досчитаю все до одного, он не устанет. Ну, папа. Что не уснёт за рулём. Ни разу не досчитала, засыпала где-то на сороковом.

Она помолчала.

– Это не Правило, если что. Я их тогда ещё не писала. Просто я так делала.

Я ничего не ответил. Не потому, что нечего было, а потому что всё, что приходило в голову, было не то. «Прикольно», «у меня тоже батя», «а сейчас вы как». Всё это звучало бы как ценник на чужую вещь.

Я просто запомнил. Жёлтый поролон, клей, «Москвич»-каблук, сорок фонарей. Положил куда-то внутрь, на ту полку, где у меня лежат дедовы часы и запах общажного коридора в день, когда меня выселили.

Где-то у Кузьминок Лера уснула. Я понял это не сразу. Сначала её рука на моём плече потяжелела, потом голова съехала мне на плечо, и прядь пепельной чёлки щекотнула шею. От неё пахло полынью и немножко Садоводом, жареным маслом и картоном.

Плечо у меня затекло минут через десять. Я не пошевелился.

Рустам глянул в зеркало заднего вида.

– Не буди, – сказал он вполголоса. – Человек, который спит в «Газели», мне доверяет. Мне редко доверяют. В основном банк.

Я сидел и считал фонари. Дошёл до шестидесяти трёх, пока мы не свернули с освещённой улицы в промзону.

Депо у Литейного ночью выглядело так, будто его нарисовали два разных художника и не договорились. Половина была обычная: забор из бетонных плит, будка охраны, кривой фонарь, лужа на въезде. А за забором, там, где начинались пути, свет становился другим, желтее и гуще, и рельсы блестели так, словно их только что протёрли тряпочкой.

На стыке, у ворот, где асфальт переходил в шпалы, стоял вагон 604. Фары включены, печка, судя по запотевшим окнам, тоже. Из открытой двери тянуло ландышами так, что Лера проснулась ещё до того, как мы остановились, и сонно спросила, почему пахнет весной.

У подножки стояли тётя Люба и Фина.

Тётя Люба в своём оранжевом жилете держала лом под мышкой, как зонтик, и что-то очень энергично объясняла, рубя воздух свободной рукой. Фина в моей серой толстовке, в шапке от тёти Зины стояла смирно, сложив руки, и моргала.

– … А второй мой, Генка, вроде и нормальный был, – разносилось меццо-сопрано на всё депо, – вроде и рукастый, а как стрелку зимой переводить, так у него радикулит! А сейчас и того хуже, сейчас мужик пошёл, он тебе в телефоне сердечко поставит и думает, что всё, женился, обязательства выполнил! Ты понимаешь меня, девонька?

Фина кивнула. Медленно и очень серьёзно.

– Вот! Ты понимаешь! А они не понимают!

Потом Фина повернула голову и увидела «Газель». И меня, вылезающего из неё с затёкшим плечом.

Она сорвалась с места так, что тётя Люба осеклась на полуслове. Добежала, врезалась в меня и обняла. Сильно, но аккуратно, как обнимают человека, который может сломаться, и я в тот момент действительно мог. Руки у неё были ледяные даже через куртку. Пахло от неё «Шаумой» и хлебом.

– Ну всё, всё, – сказал я ей в шапку, похлопывая по плечам. – Соскучилась, что ли? Мы полдня всего не виделись.

Фина кивнула мне в плечо. Потом отпустила, шагнула к Лере и обняла её тоже. Лера на секунду окаменела, видимо, не ожидала, а потом неловко похлопала Фину по спине, как хлопают чужую собаку, которая вдруг оказалась доброй.

– Привет, – сказала Лера. – Мы тебе мешки привезли. Пятьдесят килограмм каждый. Тебе понравится.

Фине, конечно же, понравилось.

Я открыл задний борт «вверх и на себя, как девушку на танец», и Фина начала разгрузку. Она брала мешок карамели одной рукой, второй брала другой мешок, и шла к вагону так, будто несла два пакета с батонами. Внутри она укладывала их вдоль стенки ровными рядами, швами в одну сторону. Коробки с бусинами ставила отдельно, коробки с крышками отдельно, вешалки без крючков сложила стопкой, выровняв по углу ладонью.

Тётя Люба смотрела на это с материнским восторгом.

– Ни одного кривого, – сказала она. – Как огурчики в банку. Вот это рабочий человек, вот это я понимаю. Генка бы так не смог. Он бы уже заныл и лёг.

Рустам смотрел из кабины. Он видел, как хрупкая девочка в шапке с помпоном несёт под мышкой сто килограммов, не сбив дыхания. Смотрел долго. Потом опустил стекло до конца, достал пачку, вытряхнул сигарету и закурил.

– Я ничего не видел, – сказал он, глядя куда-то поверх ворот. – Мне ещё кредит платить.

Когда последний ящик ушёл в вагон, я перевёл ему тридцать тысяч и ещё две сверху, просто так. Рустам посмотрел на уведомление, кивнул и поднял стекло. «Газель» сдала назад, развернулась и уехала, и я только потом понял, что за весь вечер у неё ни разу не открылась водительская дверь. Ни разу, даже на заправке, где он расплачивался через окошко, высунув руку по локоть.

– Кто это был? – спросила тётя Люба.

– Водитель, – сказал я. – С кредитом.

– А, ну тогда понятно, – сказала она и, похоже, правда поняла.

В вагоне было тепло. Калорифер гудел, вымпел «Ударник коммунистического труда» висел чуть косо, и Фина сразу пошла его поправлять. Тётя Люба села за контроллер, но трогаться не спешила.

– Ну, начальник. Куда везём? К крыльцу? Я тебе прямо к двери подам, остановка-то у тебя теперь своя.

– Не к двери, – сказал я. – Терминал багом прикроется и отожмёт. Мне надо снизу. Через ствол.

– Через какой ещё ствол?

– Грузовой. Ну который подъёмник на складе. Тот, по которому мне каждое утро поддон приезжает. Он же откуда-то снизу приезжает. Значит, там есть низ. А раз есть низ, туда должна быть дорога.

Лера села на скамью напротив и вытащила блокнот. Не открывала, просто держала.

– Хорошо, допустим, приехали снизу, – сказала она. – Груз всё равно окажется внутри. Терминал его увидит.

– Увидит. Но вопрос, как он его назовёт. – Я вытащил телефон, открыл заметки, где днём набросал. – Смотри. В Терминале есть категория, которой никто никогда не пользуется. «Возврат порожней тары поставщику». Я её в первую неделю нашёл, когда искал, куда списать разбитые бутылки из-под кефира. Тара не товар. Тару точка на баланс не ставит, она просто проходит через склад и уходит обратно.

– Тара не весит две тонны, Денис.

– Это многооборотные поддоны, – сказал я. – Советского производства. Они тяжёлые, их при Брежневе делали, там в каждом гвозде совесть.

– Ты собираешься врать Терминалу.

– Не-е-е-е, я просто классифицирую. Это разные вещи. Врать – это когда ты говоришь неправду. А классифицировать – это когда ты выбираешь, какую правду сказать первой.

Лера смотрела на меня так, будто решала, записывать это в блокнот как Правило или как диагноз.

– Он скажет, что тара не может весить две тонны.

– Скажет, – согласился я. – А я скажу про поддоны. Он попросит акт. Я напишу акт. Я ему такую служебку накатаю, что он сам попросит меня перестать. Это потом, это уже дома. Сначала надо доехать.

Тётя Люба всё это время слушала, постукивая пальцами по контроллеру.

– Ветка есть, тут Денис прав, – сказала она наконец. – Техническая. За Литейным корпусом ворота в промзону, ржавые такие, а за ними вниз уходит. Я там в восемьдесят шестом ездила. Сигареты болгарские возили, «Опал», и ещё мохер, и что-то в ящиках. Нам смотреть не велели. Ночью, по разнарядке.

– Мне Толик что-то такое говорил, – вспомнил я. – Что под промзоной есть пути, по которым в восьмидесятые дефицит катали. Он «вроде слышал».

– Толик много чего слышал. – Тётя Люба фыркнула мелодично, как флейта. – У Толика уши были как локаторы. Пока при голове уши были. А, ну они и сейчас при голове, у него ж только голова и осталась… Ладно. Поехали, начальник. Только держитесь, там стыки.

Вагон тронулся. Фина села на мешки карамели, развязала один и запустила внутрь руку. Достала горсть, разложила на ладони. Карамельки были все разные: одна как запятая, другая как кривой ноготь, третья вообще как маленький мятый билетик. Фина попробовала разложить их по форме. Не вышло, потому что одинаковых не было. Она попробовала ещё раз, по размеру, и опять не вышло. Лицо у неё стало растерянным, и пальцы начали подрагивать.

Лера заметила раньше меня.

– Фина, – сказала она. – Там у тёти Любы иконка над стеклом пыльная. Протри, пожалуйста. Только аккуратно.

Фина ссыпала карамель обратно, завязала мешок двойным узлом и пошла протирать иконку. Я посмотрел на Леру. Лера пожала плечами.

– Она пустые вещи не любит, – сказала она. – Их нельзя закончить.

У Литейного корпуса туман стоял низко, по колено, и рельсы уходили в него, как в молоко. Тётя Люба трижды свистнула в свисток. Туман нехотя раздался. А на путях, прямо посреди колеи, стоял человек.

Тётя Люба затормозила. Не резко, но сразу, всем весом двадцатитонного вагона, и меня бросило на коробку с вешалками.

– Ты чего? – спросил я. – Объехать нельзя?

– По рельсам? – Тётя Люба посмотрела на меня как на дурачка. – Контроль на линии, сынок. Контроль на линии святое. Это устав.

Двери вагона открылись сами, с шипением. Человек вошёл.

Форма на нём была новая. Тёмно-синяя куртка со светоотражающими полосами, на груди нашивка «ГУП», фуражка с кокардой, на бейдже вместо фамилии пусто. Совсем не та, что в метро, где была ещё советская шинель. А вот лица под фуражкой не было. Гладкая поверхность, как у пластикового манекена до покраски, только чуть влажная. Вместо правой кисти из рукава торчал компостер. Старый, красный, трамвайный, с зубастыми челюстями.

Лера взялась за кулон и сразу отдёрнула руку. Я увидел на её пальцах иней.

– Это он? – шепнул я. – Тот, из метро?

– Не знаю, – так же шёпотом. – Форма другая. А ощущение то же.

Ощущение было такое, будто у меня кто-то пересчитывает зубы, не открывая мне рот.

Голос шёл не из Контролёра, а из динамиков вагона, хотя у тёти Любы динамики не работали с девяносто восьмого года.

– Провоз багажа сверх нормы ручной клади. Две тысячи шестнадцать килограммов. Оплатите провоз багажа. В противном случае будет произведена высадка с изъятием.

Тётя Люба положила руку на лом. Фина повернулась от иконки и встала, и я быстро шагнул между ней и проходом, потому что меньше всего мне сейчас было надо, чтобы стажёр вынесла контролёра ГУП через лобовое стекло вместе с иконкой.

– Высадка у него, – тихо сказала Лера, – это не на остановке.

– Я догадался. Сколько он с нас сдерет?

– Неважно. Денис, слушай. – Она говорила быстро, тем голосом, каким диктуют номер телефона, пока не забыл. – Я после метро про них искала. Нашла. Контролёр не может штрафовать того, у кого есть билет. Даже если билет недействителен по другой причине. Он проверяет только наличие. Наличие, понимаешь? Не правильность.

Я понял.

– Тёть Люба! Багажные талоны есть?

Тётя Люба моргнула, потом нырнула под контроллер и полезла в ящик. Оттуда полетели рукавицы, пачка «Беломора», моток изоленты, огрызок рулета с повидлом. Потом она выпрямилась с пачкой в руке, перетянутой зелёной аптечной резинкой.

– Вот. С восемьдесят третьего лежат. Списать забыли.

Талоны были жёлтые, на газетной бумаге, с надписью «БАГАЖНЫЙ ТАЛОН. СТОИМОСТЬ 5 КОП.» и гербом. Я пересчитал по краю, быстро, как пачку купюр на кассе. Ровно сто сорок.

Компостер висел на стенке у двери, советский, тяжёлый. Я сунул первый талон в щель и дёрнул рычаг. Талон пробился с хрустом, оставив дырочки неровным узором. Я протянул его Контролёру.

Гладкое лицо наклонилось к талону. Компостер-рука щёлкнула челюстями в воздухе, как будто сверяла. Пауза. Долгая, секунд на десять.

– Талон предъявлен, – сказал динамик.

– Второй, – сказал я и пробил второй.

К двадцатому я поймал ритм. Сунуть, дёрнуть, протянуть. Контролёр наклонялся, щёлкал, замирал. Каждый раз замирал, потому что обязан был проверить. Билет есть билет. Проверка есть проверка.

– И-и-и пробил! – комментировал я на тридцать первом, как футбольный комментатор, у которого выходит последний матч перед пенсией. – Пробил, тёть Люба, он пробил! Тридцать один, счёт открыт, трибуны ревут!

– Не ори под руку проверяющему, – строго сказала тётя Люба, но в голосе у неё звенело что-то очень довольное.

Лера считала вслух. Фина забирала у Контролёра проверенные талоны и складывала их в стопку на скамье, уголок к уголку, и я видел, как у неё разглаживается лицо. Хорошая задача. Талонов много, все одинаковые, все можно выровнять.

На шестидесятом у Контролёра впервые скрипнула челюсть компостера. На восьмидесятом пауза растянулась до пятнадцати секунд. На девяностом по гладкому лицу пошла складка, неглубокая, как на простыне. Я подумал, что если у этой штуки есть эмоции, то сейчас она испытывает то же, что я на инвентаризации в шесть утра, когда в накладной четыреста строк, а сканер сел.

– Сто пятнадцать, – сказала Лера. Голос у неё сел.

– Сто шестнадцать, – сказал я и пробил. Рука уже болела. – Давай, родной. Давай, мы с тобой одной крови, мы оба считаем то, что никому не нужно.

На сто девятнадцатом Контролёр не наклонился. Постоял. Компостер медленно опустился вдоль тела, как опускается рука у человека, который понял, что спорить бесполезно.

– Багаж оформлен, – сказал динамик. – Претензий нет.

– Там ещё двадцать один остался, – предложил я. – Может, для порядка добьём?

– Денис, – сказала Лера, сделав страшные глаза.

– Понял, молчу.

Перегруженный плюс задушенный Контролёр развернулся к выходу. В дверях он остановился и повернул гладкое лицо к табличке с номером вагона, белой эмалевой, «604». Стоял так секунды три, и на гладкой поверхности, как на запотевшем стекле, проступили и пропали три цифры. Потом он вышел в туман и исчез.

Двери закрылись.

– Он запомнил номер, – сказала Лера.

– Пусть запоминает, – тётя Люба налегла на контроллер. – Меня вся Изнанка помнит, мне не жалко.

А я сел на мешок и попытался понять, почему сто девятнадцать. Две тысячи шестнадцать на сто девятнадцать не делилось. Сто девятнадцать делилось только на семь и на семнадцать, и ни то, ни другое мне ничего не говорило, и это бесило меня больше самого Контролёра.

Почему-то меня злили числа, которые ничего не говорят. От них всегда потом что-нибудь прилетает.

Ворота промзоны были ржавые, высокие, с остатками надписи «…ГИДРАВЛ…» по верху. Они стояли закрытые, но не запертые. Тётя Люба сказала, что сама к ним не пойдёт: «мне от рельсов далеко нельзя, я потом обратно не найду, где у меня вагон». Ворота открыла Фина. Подошла и развела створки руками так, что петли взвыли на весь пустырь, и вернулась, отряхивая ладони друг о друга.

За воротами рельсы уходили под землю. Сначала прямо, в бетонную арку, а потом закручивались, и вагон пошёл вниз по спирали, медленно, визжа бандажами на каждом витке. Фары выхватывали стены: серый бетон, потёки, кабели в скобах, трафаретные стрелки, направленные вниз. Ландыши пахли всё сильнее, а снаружи, за стеклом, тянуло сыростью и машинным маслом, точно так, как тянет из моей шахты на складе в шесть утра.

На четвёртом витке фары упёрлись в стену, и я увидел надпись. Белой краской, крупно, трафаретом, с засечками:

«2-й ГОРИЗ.»

Такая же стояла на план-доске Влада в 0-бис. Тем же печатным, ровным почерком, который я сегодня видел в описи под строчкой «Для Ф.».

Лера тоже увидела. Её рука нашла моё запястье, туда, где часы. Часы тикали правильно.

Ещё полвитка, и впереди открылась платформа. Освещённая, с жёлтыми лампами в решётчатых плафонах, с бетонным краем, выкрашенным в чёрно-жёлтую полосу. На платформе штабелями стояли деревянные поддоны, старые, тёмные от времени, и на торце каждого было выжжено клеймо: «1978».

Вагон остановился у края. Тётя Люба сняла руку с контроллера и долго молчала.

– Всё, сынок, – сказала она наконец, и её великий оперный голос впервые за всё время звучал тихо. – Дальше хода нет. Я дальше никогда не ездила. Нам сюда разнарядку давали, до платформы. А что там за ней, я не знаю. Никто не знает. Разве что Директор ваш в курсе, да те, кто на него тут работают…

Фина подошла к окну и прижалась к нему лбом. Шишки у неё под шапкой чуть приподнимали капюшон

И тогда из темноты за платформой, оттуда, куда не доставали ни лампы, ни фары, раздался голос. Вежливый, старческий, женский. Я его узнал сразу, хотя слышал всего один раз, из шахты, когда подземные коммуникации скрутило в «ленту Мё» и меня просили открыть щеколду на «лекцию».

– Денис. Вы опоздали на лекцию. Я начала волноваться.

Я сглотнул. Во рту было сухо, как в щитовой после ночи на генераторе.

Голос шёл из темноты за платформой, из той её части, куда не дотягивались ни жёлтые плафоны, ни фары вагона. Вежливый, тёплый, с лёгкой бабушкиной хрипотцой. Таким голосом в библиотеке просят сдать книжку, которую ты держишь у себя с позапрошлого года, и тебе сразу становится стыдно, хотя тебя ещё ни в чём не обвинили.

В прошлый раз этот голос просил меня открыть дверь подъемника. Впустить кого-то там на лекцию.

– Не отвечай, – шепнула Лера. Кулон у неё под пальцами побелел от инея целиком, до самой цепочки.

– Я и не собирался.

– Ты рот открыл.

– Я зевнул. Нервно.

Тётя Люба медленно, без единого лишнего звука вытянула лом из-под мышки и положила его поперёк колен. Фина отлипла от окна и встала в проходе. Наушники она так и не сняла, но голову наклонила вбок, как Котя, когда слышит чужие шаги.

– Денис, – снова позвала темнота, и в голосе появилась обида. – Ну что же вы. Я специально задержалась. Даже принесла мел.

Я начал прикидывать варианты. Двери вагона закрыты. Обратно по спирали ехать минут десять, если тётя Люба не будет тормозить на витках. «Заря» осталась в ларьке, у меня только мультитул, а в мультитуле нет функции «против бабушки из шахты».

А потом в темноте что-то произошло.

Сначала раздался скрип. Длинный, мерзкий, как мелом по доске, когда его держат неправильно, торцом. Потом шарканье, быстрое, много ног сразу. Потом бабушкин голос сказал «ой» и на середине этого «ой» сломался, съехал вниз, в молодой мужской тенорок, и тенорок завизжал. Что-то тяжело и мокро шлёпнулось о бетон. Хрустнуло. Звякнуло железо, будто уронили связку ключей. Кто-то сказал «пшёл, пшёл» спокойно и даже лениво, как говорят курице, залезшей в огород.

Потом всё стихло.

Мы сидели и слушали тишину. Калорифер гудел, ландыши пахли. Фина так и стояла в проходе, только теперь уже не наклоняла голову, а смотрела прямо в темноту, ровно в одну точку, и я на всякий случай громко сказал:

– Фина, у тебя шнурок развязался.

Шнурок у неё не развязался. Но она посмотрела вниз, проверила, завязала его заново, на два узла, и немного расслабилась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю