444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 10)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11
Молчи и Иди

Капа потянулась за моими пальцами, как жвачка с подошвы. Длинными жёлтыми нитками, горячими, липкими, они облепили мне ногти и костяшки, и на секунду я поверил, что сейчас она выйдет целиком. А потом нитки спружинили. Полимер чмокнул и прилип обратно к дёснам, с тем же звуком, с каким отлипает присоска от кафеля, только наоборот.

Ручка у меня в зубах у Фины хрустнула.

Я это не столько услышал, сколько почувствовал пальцами. Батин мультитул сложился посередине, как картонная трубочка от туалетной бумаги. Челюсть Фины поехала обратно, медленно и неотвратимо, как гидравлический пресс в «Векторе», и я выдернул руку за полсекунды до того, как мне бы откусили два пальца по вторую фалангу. Зубы сомкнулись на смятом металле. Хрум. Из щели выдавилась капля розового пара.

– Твою ж… – Я посмотрел на ладонь. Пальцы были на месте, все пять, хотя на одном болтался лоскут кожи. – Лер, не пошло.

– Вижу я, что не пошло.

И в этот момент над крышей рухнула медь.

Я зажмурился, вжал голову в плечи, приготовившись к тому, что третий удар сейчас просто расколет мне череп, как орех. Я ждал этой волны, ждал, что стекло лопнет, а Терминал выплюнет окончательное «Списано».

Но удара не было.

За миг «до» из груди Фины вырвалось… ничто. Я даже не знаю, как это описать, потому что не понял, что именно произошла.

Вокруг Фины разлилась чудовищная, плотная, мгновенная пустота. У меня с треском заложило уши, как при разгерметизации самолёта. Давление в зале рухнуло так резко, что кровь из разбитой десны Фины каплями втянулась обратно ей в рот. Воздух вокруг неё пошёл мелкой маслянистой рябью. Чёрные шишки на висках побелели от натуги, вздулись, и из её рёбер выплеснулась неслышимая волна абсолютного вакуума.

Нечто, запечатанное внутри Фины… сожрало все звуки вокруг?

Наверху, прямо над нашими головами, многопудовый язык ботала с размаху врезался в медный край колокола – я почувствовал это пятками, по перекрытиям прошла дрожь, с балок сыпануло известкой. Но металл не запел. Он издал лишь глухой, пустой, мертвенный «чпок», словно колокол набили сырой ватой и залили бетоном. Вся акустическая мощь Пастуха, весь его выверенный веками погребальный звон захлебнулся, растворившись в Финином нутре без единого эха.

В зале на секунду повисла мёртвая тишина. Холодильники не гудели. Моё сердце не стучало. Даже чавканье копыт в тумане заглохло, будто стадо провалилось в вату.

Терминал вздрогнул. Строчные буквы на янтарном стекле дёрнулись, поплыли рябью и выдали сухую, злую ошибку:

[АКУСТИЧЕСКИЙ СИГНАЛ: 0 dB. ФИКСАЦИЯ СОРВАНА.]

[ТРЕТИЙ УДАР НЕ ЗАСЧИТАН. НАРУШЕНИЕ РИТМА.]

За рольставнями захрипело. Медный колокол над крышей со скрежетом пополз назад по дуге – тяжело, рывком, натягивая цепи. Кто-то взводил его заново. Вручную.

Но физику Изнанки не обманешь: чтобы раскачать такую махину на повторный удар, требовалось время.

Звуки вернулись назад. Терминал над прилавком пискнул так, будто его пнули. Янтарь на экране сгустился, и сбоку, под таймером «молчи», выскочил второй счётчик, крупный, белый, с рамочкой.

[ДО ТРЕТЬЕГО УДАРА: 15 СЕК.]

Пятнадцать секунд. Я в детстве за пятнадцать секунд пробегал от подъезда до «Магнита», если мама кричала с балкона, что дома кончился хлеб. Пятнадцать секунд хватает на то, чтобы досчитать сдачу с пятитысячной купюры, если покупатель не тупит. Никогда в жизни они не казались мне такими короткими.

Ножницы в лотке шевельнулись.

Они не щёлкнули на этот раз. Они вытянулись. Медленно, плавно, лезвия в засохшей чёрной корке выползли из щели дальше, чем позволяла бы любая рука, будто то, что их держало, просто удлинилось. Кончик одного лезвия, загнутый, как коготь, подцепил край синей фирменной жилетки Фины. Тот самый край, где у неё бейджик, на котором я сам маркером писал «ШВАБРА. Стажёр», и маркер ещё тогда кончился на последней букве, и «р» получилась бледная.

Ткань натянулась. Фину дёрнуло к двери.

Не сильно. Как дёргают за поводок собаку, которая засмотрелась на голубя. Но она подалась, и вместе с ней подался я, потому что всё ещё висел у неё на плечах, а до стального уголка порога оставалось теперь метр десять. Может, меньше. Я перестал мерить.

– Не трогай ножницы, – тут же сказала Лера, хотя я и не собирался. – Денис, слышишь? Пункт четыре. Даже не смотри на них агрессивно.

– Я на них смотрю с любовью и уважением! – рявкнул я. – Тринадцать секунд, Лер!

– Я считаю!

– Э, мужик! – заорал с полки Толик, и банка заплясала по дереву, расплёскивая рассол. – Ахмат! Ты чё, перебрал? Ты совсем там на своём совхозе одичал? Я ж тебя знаю, ты в девяносто восьмом у Ашота ведро шашлыка спёр! Я всё про тебя помню, слышь!

Котя, распушённый, как ёршик для бутылок, спрыгнул с прилавка, шлёпнулся на пол рядом с лотком и уставился в щель. Смотрел, не мигая, тем взглядом, которым смотрит на Толика по ночам. Ножницы на секунду замерли, как будто это их немного смутило.

Нам и секунды хватило.

Лера снова прижала кулон Фине к шее. В то же место, под ухо, где под ледяной кожей шёл её медленный подземный пульс. Иней уже почти растаял, обсидиан мокро блестел, но от него всё равно тянуло таким холодом, что я почувствовал его щекой, хотя стоял в двадцати сантиметрах.

Фина вздрогнула. Всем телом, от пяток до макушки, как от удара током.

И глаза у неё распахнулись. Не мутные бараньи щели, а её глаза, голубые, круглые, на одно мгновение абсолютно человеческие. В них был такой ужас, чистый, детский, первородный, что у меня перехватило горло. Так смотрит человек, который проснулся под водой. Диафрагма под моими руками судорожно сжалась, рёбра рванулись наружу, она попыталась вдохнуть.

Зубы приоткрылись. На полсантиметра, не больше. Между ними тёмная щель и смятая в лепёшку батина ручка, которая тут же вывалилась мне на кроссовок.

Пальцы совать было бессмысленно, это я уже понял. Нужно было что-то, что не сломается. Что-то тяжёлое, клиновидное, такое, что не жалко, хотя жалко было всё. Глаза сами метнулись по залу, привычно, как по полкам на инвентаризации. Стеллаж с лапшой: пластик. Прилавок: ДСП. Швабра: дерево, сломается, Фина швабру точно перекусит играючи.

«Чёрный Двигатель» стоял прямо у входа, в двух шагах. Чёрный, клёпаный, с органными трубами, сыто шипящий паром, как будто ему вообще всё равно, что тут происходит. И из его брюха торчал рожок. Латунный, увесистый, клиновидный, с рукоятью, как у нагана. Я сам, когда в первый раз его снимал, чуть не уронил себе на ногу.

– Держи её! – крикнул я Лере и отпустил Фину.

Её сразу потянуло к двери. Лера обхватила её за плечи, но Лера весила килограммов пятьдесят пять вместе с ботинками, а ботинки у неё тяжёлые. Обеих поволокло по линолеуму, подошвы «мартинсов» завизжали, как у меня десять минут назад.

Я схватил рожок и крутанул.

Он не поддался. Он, сволочь, был горячий, только что из-под пара, и сидел в гнезде так, как сидит в затворе патрон. Ладонь обожгло. Я заорал что-то нецензурное, перехватил рукоять обеими руками и дёрнул против часовой, вложив в это все годы, что я таскал мешки с цементом.

Рожок вылетел из гнезда с чавканьем, и следом за ним из машины плюнуло струёй кипятка, прямо мне в рукав. Я этого почти не почувствовал. «Чёрный Двигатель» возмущённо засвистел, как чайник, которому не дали закипеть.

Восемь секунд.

Фину опять подтащило к порогу. Носок её тапочка завис над стальным уголком. Ножницы натягивали жилетку, и я видел, как трещит шов у неё под мышкой, как вылезают нитки.

– Голову держи, голову! – Я влетел к ним, упал на колени перед Финой. – Лер, прижми её к себе затылком!

Лера рванула Фину на себя, обхватила её за лоб, прижала затылком к своей груди. Кулон так и остался у Фины на шее, словно примёрзший, и Лера держала его ладонью. Я поймал взгляд Фины. Она смотрела на меня сверху вниз, огромными, полными слёз глазами, и в этих глазах ещё был человек.

– Прости, – сказал я. – Это будет как у стоматолога, только хуже.

И вбил латунный клин рожка ей между зубами. Ребром, острым краем, как вбивают топор в чурбак.

Челюсти Фины сомкнулись обратно с глухим треском. Звук был, как будто кто-то хрустнул грецким орехом размером с кулак. По эмали пошли искры, настоящие, оранжевые, будто кто-то провёл болгаркой по металлу. Мне брызнуло в лицо горячей сукровицей. Я зажмурился, но держал рожок обеими руками и навалился на него всем телом, как на рычаг.

Латунь держала.

Я не знаю, из чего Изнанка льёт свои кофемашины, но рожок за сорок тысяч рублей выдержал то, на чём сломалась сталь с пожизненной гарантией. На нём не осталось даже вмятины. Только по краю, там, где в него впились коренные, засветились тонкие огненные царапины, как будто зубы Фины были раскалены.

Между зубами остался зазор. Сантиметр. Может, полтора.

– Пять секунд! – выдохнула Лера.

Одной рукой я держал рожок. Другую сунул в карман жилетки за остатками мультитула. Корпус был сплющен, но инструменты на шарнирах торчали в разные стороны, как ёж, которого переехала машина. Я нашарил бокорезы, раскрыл их зубами, потому что пальцы уже не слушались, и запустил в щель.

Капа была уже не капой. Это был кусок горячего воска, вплавленного в дёсны, расплывшийся жёлтой лепёшкой. Бокорезы вцепились в край, в самый толстый наплыв над клыком. Я почувствовал, как они проходят сквозь мягкое, находят твёрдый каркас внутри, полимерную основу, которую не расплавило.

Сжал. Дёрнул.

Звук был влажный и отвратительный. Как будто кто-то вырвал резиновый сапог из болота. Как будто отклеили пластырь, который держался полгода. Чвак. Капа выскочила изо рта Фины целиком, вытянув за собой нити воска, розовые от крови, сверкнула в янтарном свете и шлёпнулась в стальной лоток ночного окошка. Прямо под ножницы.

Фина осела.

Её не повело, не опрокинуло, она именно осела, сразу, на колени, как марионетка, которой перерезали все нитки одним махом. Шов на жилетке наконец лопнул, и синяя ткань с треском осталась висеть на лезвии, а Фина больше не двигалась к двери. Лера не удержала её, полетела вместе с ней, и обе оказались на полу, у самого стального уголка.

Рожок у меня в руке задрожал. Челюсть Фины его отпустила.

Она открыла рот сама. Широко, во всю ширь, и втянула воздух. Хрипло, со свистом, с таким звуком, который бывает, когда человек вынырнул после того, как пролежал на дне бассейна полторы минуты на спор. Ещё раз. И ещё. Она схватилась обеими руками за горло, и сквозь её пальцы я видел, как дёргается горло. Потом она закашлялась, мокро, долго, сплёвывая на линолеум розовую слюну и воск.

[КОМАНДА ИСТЦА «МОЛЧИ И ИДИ»: ОПРОВЕРГНУТА. ОБЪЕКТ ИЗДАЁТ ЗВУКИ. ОБЪЕКТ НЕ ИДЁТ.]

– Кашель считается, – тупо сказал я. – Лер, кашель считается за опровержение.

– Я вижу.

Муть уходила из глаз Фины. Не сразу, медленно, как туман с лобового стекла, когда включаешь печку. Зрачки дрогнули, поплыли и стали круглыми. Нормальными. Голубые глаза моргнули раз, другой, нашли меня, потом Леру, потом, почему-то, Котю, который сидел у лотка и всё так же не мигая смотрел в щель.

И ботало ударило в третий раз.

БОМ-М.

Только теперь это был не звон, а скорее удар по пустой кастрюле. Звук ударился о рольставни, отскочил и ушёл в никуда. У меня не заныли зубы, не хрустнула надкостница. Он бил в пустоту. Ему было не во что отозваться.

Терминал над прилавком мигнул, и янтарь сменился зелёным. Тем самым родным, привычным, болотно-зелёным цветом, каким он светится каждую ночь, когда я пробиваю тёте Любе её «Беломор». Я никогда в жизни не любил этот цвет так сильно.

[АКУСТИЧЕСКАЯ УЗДА НЕ ОБНАРУЖЕНА.]

[ИНВЕНТАРЬ № 0002 ОЧИЩЕН ОТ ЧУЖОГО КЛЕЙМА.]

[ПРЕТЕНЗИЯ ИСТЦА АННУЛИРОВАНА В СВЯЗИ С ОТСУТСТВИЕМ ПРЕДМЕТА СПОРА.]

– «Отсутствием предмета спора», – прочитала Лера с пола. Она лежала на спине, Фина у неё на коленях, и голос у неё был странный, как будто она одновременно хотела засмеяться и заплакать. – Денис, мы выиграли иск на основании того, что спорить не о чем.

– Классика. Наш юрист в деканате так всё время делает.

– Точно.

Снаружи стало очень тихо.

Тишина была неправильная, натянутая, как перед грозой. Я вдруг понял, что всё это время, пока мы возились, Пастух был уверен. По-хозяйски уверен, как бывает уверен человек, который заходит в собственный хлев. И теперь до него доходило. Медленно, с древней, неповоротливой тяжестью, как доходит до быка, что красная тряпка оказалась пустой. Его обвели. По его же законам, по правилам Магазина, по пунктам протокола, напечатанного на красной ленточке. Бумажкой.

Ножницы в лотке дёрнулись назад.

Резко, судорожно, как отдёргивают руку от раскалённой плиты. Кусок синей жилетки слетел с лезвия и упал на линолеум. Но в лотке лежала капа, жёлтая, мокрая, раскрытая, как створка ракушки. И на обратном ходу лезвие наткнулось на неё.

А потом то, что держало ножницы, ударило.

Я не видел замаха. Просто лезвие вдруг впечаталось в капу с такой силой, что лоток ночного окошка вогнуло внутрь. Сталь, четыре миллиметра, которую я каждую неделю протирал от следов чужих пальцев, прогнулась дугой, как лист фольги. Капу прижало к металлу, расплющило, и она аж застонала.

Сквозь щели вокруг лотка брызнул жир. Раскалённый, жёлтый, шипящий, он лился на прилавок, на пол, на Котю, и Зам с оскорблённым воем отлетел к стеллажу с лапшой. Запахло серой. Тяжёлой, вулканической, такой, что заслезились глаза. Следом пошёл запах горелого мяса, густой, вонючий, как от шашлычной, где мангальщик ушёл покурить и забыл про шампуры.

– Ты чё творишь, отморозок! – завопил Толик с полки. – Ты кому лоток сломал⁈ Это ж Денчика лоток! Денчик, он нам имущество портит!

– Вижу, Толь, – сказал я.

Я вдруг понял, что мне хочется смеяться. Не потому что смешно, а потому что всё кончилось, и организму надо было куда-то деть то, что в нём накопилось.

Я стоял на коленях посреди зала, с латунным рожком в руке, с ошпаренным рукавом, с кровью в глазах и на лице, и слушал, как чудовище за дверью ломает мой лоток, потому что больше ему сломать нечего.

Ножницы втянулись в щель. Медленно, с лязгом, царапая по краю металла, и пропали в жёлтой мути.

Тогда снаружи вздохнули. Протяжный, вибрирующий, низкий вздох, он прошёл сквозь стены, сквозь пол, сквозь мои колени.

В нём была такая древняя, такая безнадёжная досада, что мне, честное слово, на секунду стало его жаль. Как жалко бывает мужика, у которого из-под носа в последнюю секунду увели скидку на «Чёрную пятницу».

Балки под потолком скрипнули и выпрямились. Штукатурка перестала сыпаться. Тяжесть, лежавшая на крыше, сползла куда-то на сторону и пропала.

А потом застучали копыта, тысячи ног, мерно, в одном ритме, по мокрому асфальту. Чавк, цок, чавк, цок. Удаляясь. Туда, вглубь, в туман, туда, откуда они пришли. Ботало звякнуло ещё раз, уже далеко, глухо, на этот раз без всякой силы. Потом ещё, совсем на пределе слуха.

Потом стало тихо.

Где-то за рольставнями, очень далеко, звякнул трамвай. И бутылки в холодильнике тоненько ответили ему, все разом.

Жёлтое сало на стекле ночного окошка поплыло вниз, оплыло каплями и стекло на подоконник, как воск со свечи. За армированным стеклом снова клубился наш туман. Холодный, серый, мокрый, пахнущий асфальтом и гаражами.

Я никогда в жизни не был так рад видеть его.

– Ушёл, – сказала Лера. Она так и сидела на полу, обнимая Фину. – Денис, он правда ушёл?

– Похоже на то.

– Ты уверен?

– Я вообще ни в чём не уверен. – Я поднялся, колени хрустнули. – Но если он не ушёл, то я завтра увольняюсь.

– Ты не уволишься.

– Не уволюсь, – согласился я. – Тут слишком хорошая зарплата. На разгрузке вагонов за МКАДом мужикам тяжелее приходится, а платят копейки. А тут хотя бы кофе есть.

Терминал снова пискнул. Я подошёл к прилавку, придерживаясь за край, потому что ноги меня не очень слушались.

[ИСТЕЦ НАРУШИЛ ПРОТОКОЛ ПОСЛЕ ВЫНЕСЕНИЯ РЕШЕНИЯ.]

[ЗАФИКСИРОВАН УЩЕРБ ИМУЩЕСТВУ ТОЧКИ: ЛОТОК НОЧНОГО ОКНА (ДЕФОРМАЦИЯ).]

[СУДЕБНЫЕ ИЗДЕРЖКИ СПИСАНЫ С ИСТЦА.]

[ФОРМА КОМПЕНСАЦИИ: МОДЕРНИЗАЦИЯ ПРЕДМЕТА.]

– Какого предмета? – спросил я экран. – Лоток мне чинить кто будет? Он мне его модернизировал, что ли? С каких пор вмятина стала модернизацией?

Экран не ответил. Он просто мигал последней строчкой, как мигает лампочка на чайнике, который вскипел и ждёт, пока его снимут.

Я посмотрел на лоток.

Капа лежала там, вдавленная в погнутую сталь. Плоская, как засушенный в книжке цветок. Только она больше не была жёлтой. Воск с неё стёк, а то, что осталось, потемнело и стало цвета старой кости, с тонкими рыжеватыми прожилками, как на мраморе. По краю, там, где её ударило лезвие, тянулся след. Длинный, ровный разрез, который не прорезал её насквозь, а будто впекся в материал, оставив тонкую чёрную линию. На ней запеклась кровь Фины, тёмно-бурая. А сверху, по всей поверхности, мелко, как изморозь, проступили бусинки. Медно-коричневые, тёплые на вид, будто на неё брызнуло из «Чёрного Двигателя», когда я вырвал рожок.

Удар ножниц. Кровь Фины. Кипяток из кофемашины. Я стоял и смотрел на эту штуку, и где-то в пояснице, там, где у меня всегда зудит, когда рядом что-то из Изнанки, тихо и настойчиво зачесалось.

– Не трогай, – сказала Лера. Она уже стояла рядом, когда только успела подняться. – Ничего не трогай, Денис, пока мы не поймём.

– Я и не трогаю.

– У тебя рука уже тянется.

– Это рефлекс. Я кассир, у меня всё, что лежит в лотке, автоматически надо забрать.

Я убрал руку. Потом обернулся.

Фина сидела на полу, прислонившись спиной к «Чёрному Двигателю», и держалась за лицо. Нижняя губа у неё была разорвана. Видимо, когда я дёргал бокорезами, капа прихватила её вместе с собой. Кровь текла по подбородку, капала на мою серую толстовку, которая теперь годилась только на тряпки. Сквозь ткань больше не просвечивали линии. Спина была просто спиной.

Я сходил в хламовник за аптечкой. По дороге поскользнулся на жире, чуть не убился, едва не закончив свою историю на этом позорном моменте. Выругался так, что Толик с уважением присвистнул. Аптечка была старая, ещё от прошлых хозяев, с выцветшим красным крестом, и в ней лежали бинт, перекись и почему-то пачка анальгина 1997 года. Перекись ещё шипела, значит, живая.

Я сел рядом с Финой на пол.

– Давай сюда губу. Будет щипать.

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, заплаканные, но совершенно нормальные. Голубые. Её. Она послушно подставила лицо.

Я промокнул губу перекисью, она зашипела и пошла пеной. Фина даже не поморщилась, она вообще боли толком не чувствует, Штерн говорил. Но она смотрела на меня так внимательно, будто запоминала каждое движение. Как я отрываю бинт, как складываю его в несколько раз, как прижимаю к губе.

– Подержи сама, – сказал я. – Вот так, пальцем. Пока не перестанет.

Она прижала. Я посмотрел на свою руку, ту самую, которой держал рожок. Ладонь вздулась пузырями от ожога. Рукав промок и прилип к коже. На пальце болтался лоскут.

– Нам всем нужен душ, – сказал я. – И кофе. Только кофе теперь варить нечем, потому что я у машины рожок оторвал.

– Рожок цел, – сказала Лера. Она подняла его с пола, повертела в руках. На латуни горели тонкие оранжевые царапины, но сам он был целым, гладким, тяжёлым. – Ты его Фине в зубы засунул, а ему хоть бы что.

– Сорок тысяч, – сказал я со значением. – Сорок тысяч рублей, Лер. Вот на что идут деньги трудящихся.

– Ты сейчас серьёзно думаешь про деньги?

– Я всегда думаю про деньги. Бумажки успокаивают.

Лера хотела что-то ответить, но не успела. Фина протянула ей руку. Медленно, неуверенно, будто не знала, можно ли. Взяла Леру за руку, за пальцы, за те самые пальцы, которые полминуты назад прижимали ледяной обсидиан к её горлу. И сжала. Очень осторожно, бережно, как будто держала в руке яйцо. Это у Фины, которая двумя пальцами вырывает амбарные замки.

Лера замерла.

Я видел, как у неё дрогнули губы. Как она хотела что-то сказать, и не нашла что, и просто постояла секунду, позволив Фине держать её руку. Потом аккуратно высвободила пальцы, кивнула, будто подписала накладную, и сунула обе руки в карманы кожанки. Слишком быстро. Я всё равно успел увидеть, как они трясутся.

– Это ничего, – сказала она в пустоту. – Это нормально, просто холодно.

– Тут сейчас после Пастуха плюс двадцать пять, – сказал я. – А то и выше.

– Значит, у меня личный климат.

Она отвернулась к окну. Я видел её отражение в стекле, бледное, с размазанной тушью. И видел, как она достала из кармана блокнот, свой чёрный, с серебряным замочком, и не стала его открывать, а просто держала в руке. Смотрела на него. Как будто в первый раз видела. Как будто до неё только сейчас дошло, что эта маленькая книжечка с детскими записями про тени в коридоре только что выиграла спор у существа, которому, может, десять тысяч лет.

Я не стал ничего говорить. Есть вещи, которые лучше не говорить вслух. Иначе они перестают быть правдой.

– Денчик, – позвал с полки Толик, очень тихо для себя. – Слышь. А девки-то как? Нормально? А то у меня опять обзора нет.

– Нормально, Толь.

– Ну и слава богу. – Он помолчал. – А Ахмат, гад, получит у меня. Я его найду. Вот только тело своё найду, и сразу к нему.

– Обязательно.

Котя вернулся к прилавку. Шерсть на нём ещё стояла дыбом, на боку блестела капля жира, и он брезгливо тряс лапой. Запрыгнул на прилавок, подошёл к краю, посмотрел вниз на лоток. Посмотрел долго, внимательно, с тем выражением, с каким смотрит на новую марку корма. Потом сел и начал умываться.

Что ж, Зам одобрил.

Я встал, вытер руки о жилетку. Взял из ящика под прилавком резиновые перчатки, которыми Фина обычно чистит холодильник. Натянул. Подумал и натянул вторые сверху.

– Ты что задумал? – Лера повернулась от окна.

– Сканировать буду. Терминал написал «модернизация предмета». Мне надо знать, что за предмет, прежде чем нести его домой. Или в топку.

– А если оно тебя укусит?

– Тогда накатаю служебку.

Я выковырял капу из вмятины в лотке. Она отошла с трудом, будто прикипела к стали, и на ощупь, даже сквозь две пары резины, была тёплой. Не горячей, а тёплой, как свежая булка, которую только что вынули из пакета. Лёгкой. Гораздо легче, чем должна быть.

Я поднёс её к сканеру. Старому, проводному, тому самому, которым пробиваю молочку и «Доширак». Красный луч скользнул по поверхности, по тёмной чёрточке от лезвия, по медным бусинкам.

Сканер пискнул. Совершенно обычно, буднично, как на пачке пельменей.

Терминал задумался. Зелёный экран мигнул, по нему пробежала рябь, будто старый монитор переваривал что-то слишком жирное. Потом посреди экрана, крупно, по центру, загорелась строчка. Не системная, не служебная. Шрифт был другой, ровный, торжественный, с засечками, как на табличке в музее.

«ПРИНЦИП КОЗЛА ОТПУЩЕНИЯ»

Мы с Лерой переглянулись.

– Козла, – медленно повторила она. – Не овцы.

– Ну, козёл тоже скот. Наверное, это у них типа как повышение.

– Денис.

– Что?

– Это не смешно.

– Мне немножко смешно.

Под заголовком, мелко, плотно, как текст в кредитном договоре, который никто никогда не читает, бежали строчки. Много строчек. Сноски, звёздочки, пункты и подпункты.

Я наклонился к экрану. Лера тоже, через моё плечо, и от неё пахло полынью, серой и немножко Фининой кровью. Фина подошла сзади, всё ещё прижимая палец к губе, и встала между нами, вытянув шею.

Мы начали читать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю