444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 6)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
Второй Горизонт

Из темноты послышались шаги. Медленные, шаркающие, в тапках. И бормотание.

– … совсем страх потеряли, ироды. Третий раз за месяц. Третий! Я им что, проходной двор? Я им что, кафедра? Ходят, понимаешь, голос у вахтёрши казённый напялили и ходят. Я-то знаю, как с этой падалью… Я-то с семьдесят девятого года знаю…

На платформу вышел старик.

Невысокий, сухой, в синем рабочем халате, застёгнутом на все пуговицы. На носу очки с толстыми линзами, перемотанные на дужке синей изолентой. За ухом карандаш. Пальцы фиолетовые, будто он полвека перекладывал копирку и ни разу не помыл руки. В одной руке он держал керосиновую лампу «летучая мышь», а в другой волок за рукав скомканный белый лабораторный халат. Пустой. Из кармана халата сыпалась меловая крошка.

Старик подошёл к краю платформы, бросил халат в оцинкованное ведро, стоявшее у штабеля, и вынул из кармана огрызок мела. Посмотрел на него с отвращением, как на окурок в цветочном горшке, и тоже кинул в ведро.

Потом достал из-за уха карандаш, из другого кармана тетрадку, лизнул грифель и что-то записал.

– Списано, – сказал он сам себе. – Бой при транспортировке. Одна единица.

Только после этого он поднял лампу и посмотрел на наш вагон.

– Ну? – спросил он. – Чего сидим? Открывай, Любаша. Я ж вижу, что это ты. Ландышами на весь горизонт несёт.

Тётя Люба уставилась на него так, будто увидела покойного мужа.

– Ты меня откуда знаешь, дед?

– А кто тебе в восемьдесят шестом мохер грузил? Ящиков шестнадцать было. Ты ещё ругалась, что криво стоят.

– Так они и стояли криво!

– Стояли ровно. Это ты молодая была, тебе всё криво было.

Тётя Люба открыла рот, закрыла и молча нажала кнопку дверей.

Старик назвался Петром Семёновичем. Кладовщиком.

– Кладовщик… Кладовщики… Ну то есть которые подземные кладовщики? – уточнил я, вылезая на платформу. – Которые развозят товар по коридору и поднимают на подъёмнике. Мне Директор про вас рассказывал. Что вас там бригада, что гидравлику зеки при Брежневе монтировали, что кладовщики иногда пьют.

– Я не пью, – сказал Пётр Семёнович с достоинством. – Я токма по чаю. А бригада вот она, – он показал на себя карандашом. – Вся. Сорок восемь лет принимаю и отгружаю, в шесть ноль-ноль. Тебе, внучек, и не только тебе.

– А кому ещё?

– А это, внучек, коммерческая тайна. Вот ты бы тоже не стал рассказывать первому встречному, кому квас продаёшь.

Я не стал спорить. В его словах была кассовая логика, а кассовую логику я уважаю даже у тех, кто только что закатал в ведро лаборанта Промтеха… или кто там бабкиным голосом разговаривал.

Вблизи Семёныч оказался странным. Не страшным, а именно странным, как старая вещь, которой давно пользуются не по назначению и она к этому привыкла. Моргал он редко и всегда одновременно с тем, как ставил точку в тетрадке. Пахло от него типографской краской, сургучом и чаем с чабрецом. А когда он поворачивался спиной к лампе, его тень на стене ложилась не человеческая, а прямоугольная, с полочками, как у стеллажа.

Функция, подумал я почему-то. Просто функция, которая за сорок восемь лет обросла привычками, халатом, очками и мнением о том, как ставить ящики.

– А это кто? – Семёныч ткнул карандашом в Леру.

– Валерия, – сказала Лера сама. – Научный отдел.

– Учёная, значит. – Он сощурился. – Мел есть?

– Нету.

– А ну покажи руки.

Лера показала. Он осмотрел их через очки, кивнул и перевёл карандаш на Фину. Фина стояла за моим плечом, в наушниках, в шапке с помпоном, и смотрела на него очень внимательно. Слишком внимательно. Так она смотрела на Эрранти перед тем, как поймать её кулак.

Семёныч долго смотрел на неё в ответ. Потом снял очки, протёр их полой халата и надел обратно.

– А ты, дочка, вообще не по накладной, – сказал он мягко. – Ну ничего. Бывает. Пойдёмте, чего на сквозняке стоять. Любаша, ты тоже иди, не бойся. Чайник горячий.

– Я от вагона не отхожу, – отрезала тётя Люба.

– Ну и сиди, – легко согласился Семёныч. – Я тебе в окошко подам.

Жил он прямо там, на втором горизонте, в бывшей диспетчерской за платформой. Комнатка была чуть больше моей подсобки, но в ней хотелось остаться. На полу лежал выцветший ковёр с оленями. Под потолком висел зелёный абажур. На столе стоял чайник со свистком, гранёные стаканы в подстаканниках, радиоприёмник «Океан» и, что меня добило окончательно, современный монитор с клавиатурой. От монитора в стену уходил тонкий жёлтый кабель.

– Это что, оптоволокно? – не выдержал я.

– Оптоволокно, – кивнул Семёныч, разливая чай. – Сто мегабит. Мальчик из «Ростелекома» провёл в двенадцатом году. Заблудился, пришёл ко мне, я его чаем напоил, он мне провёл. Хороший мальчик, вежливый.

– А потом что с ним стало?

– А потом он ушёл, – уточнил Семёныч, заметив моё лицо. – В смысле, наверх ушёл. Что ты на меня так смотришь, внучек? Я ж не Промтех. Я людей не ем, только записываю.

Это прозвучало как-то не очень успокаивающе, но чай был хороший, крепкий, с чабрецом, и я взял стакан.

Сначала мы говорили о ерунде. О том, что поддоны в последнее время приходят мокрые, потому что на четвёртом стволе течёт. О том, что Промтех повадился лазить через вентиляцию, а Особняк в ответ пустил в коллектор фиолетовый туман, и туман этот пахнет палёными семечками и портит этикетки. Семёныч ругался на обоих одинаково, без злобы, как ругаются на погоду.

А потом я спросил про Влада.

Семёныч поставил стакан и некоторое время помешивал ложечкой чай, хотя сахар уже давно растворился.

– Приходил, – сказал он. – Этой же дорогой приходил. Сперва с Любашей, потом один, пешком, по путям. Договаривался на тару.

Мы с Лерой переглянулись.

– На какую тару? – спросила Лера.

– На ту самую, внучка. Возврат порожней тары поставщику. – Семёныч хмыкнул. – Думаешь, твой Денис первый умный нашёлся? Нет. Влад тоже умный был. Рассол мне носил, огуречный, со смородиновым листом. Мамкин, говорил. Хороший рассол.

– Какой он был? – Я сам не понял, зачем спросил. Вопрос вырвался.

– Приличный, – подумав, сказал Семёныч. – В душу не лез. Лишнего не спрашивал. Сядет, чаю выпьет, поможет ящики переставить и уйдёт. Вот ты, внучек, уже три вопроса лишних спросил, а он за полгода ни одного.

– Я любознательный.

– Скорее нервный. Так-то разные вещи.

Он помолчал, глядя в чай.

– Ниже он хотел, – сказал Семёныч наконец. – На третий горизонт. Где воды много. Всё расспрашивал, как туда пройти, где спуск, не затоплен ли. Я ему говорил: там у вас рельсы кончаются, а у меня нет. Мне туда можно, а вам нельзя. А он смеялся и говорил: ну так проводите меня, Пётр Семёныч, у вас же рельсы.

– Проводили?

– Нет. – Семёныч поднял на меня глаза, и линзы очков блеснули так, что я не увидел за ними зрачков. – Не успел. В октябре он перестал приходить. А на третьем я сам давно не был. Нечего мне там делать. Оттуда и без того в последнее время…

Он махнул рукой, так и не закончив.

На этом он разговор про Влада закрыл, просто взял и закрыл, как ящик. Я почувствовал, что если полезу дальше, ящик прищемит мне пальцы.

К делу мы перешли на втором стакане.

Я разложил всё честно. Две тонны шестнадцать килограммов пустого пластика и карамели. Через дверь нельзя, только через ствол, если оформить как тару. Подъём в шесть, вместе с обычной поставкой.

Семёныч слушал, кивал и что-то черкал в тетрадке. Потом отложил карандаш.

– Поднять подниму, – сказал он. – Это не вопрос. Вопрос в журнале.

Он кивнул на полку над столом. Там стояли амбарные книги, толстые, в коленкоровых переплётах, корешками наружу. На каждом корешке белой краской был выведен год. Я начал считать и сбился где-то на тридцатых.

– Всё, что проходит через ствол, я записываю, – объяснил Семёныч. – Каждую единицу. Что, сколько, откуда, кому. Это моя должность. Без записи груза нет, а раз груза нет, его и поднимать нельзя. А журнал, внучек, читают.

– Кто?

– Сам, – сказал Семёныч. – Директор. Каждое утро в семь ноль-ноль страница переворачивается. Не я переворачиваю, сама. Значит, прочитано. Если я запишу «две тонны пластика», он прочитает «две тонны пластика». А у тебя, внучек, по накладной сегодня что? Молоко, хлеб, дизель. Он спросит, откуда пластик. И правильно спросит.

– А если записать «тара»?

– Если записать «тара», он прочитает «тара». – Семёныч пожал плечами. – Только я ведь записываю, как есть. Я не вру в журнале. Сорок восемь лет не врал.

– Какое ж враньё? Это многооборотные поддоны. Советские. Тяжёлые.

Семёныч посмотрел на меня поверх очков долго и с интересом, как на новую модель погрузчика.

– Внучек, – сказал он. – Я эти поддоны сам сбивал. Я знаю, сколько они весят. Двадцать два кило штука. Чтоб набрать две тонны, тебе их надо девяносто два. А у тебя бусины.

– Бусины без отверстия, – поправил я. – Это важно.

Лера рядом тихо хрюкнула в стакан.

Я начал торговаться. Деньги Семёныч не взял («куда мне, внучек, я сорок восемь лет в одной комнате живу, мне чай раз в месяц Любаша спускает»). Драже «Овацию» тоже не взял («петь мне некому, а говорю я и так хорошо»). Квас (я его с собой прихватил на всякий, чтобы выпить в 3:33) понюхал, сморщился и вернул.

Я перебрал весь Нижний ящик, всю свою наличку и половину каталога Терминала, и на всё получал одно: «не надо, внучек».

А потом я заметил, куда он смотрит, когда говорит «не надо».

Семеный смотрел в угол. Там, под брезентом, лежала гора. Неровная, высотой мне по пояс, и из-под края брезента торчали глянцевые уголки.

– А это что? – спросил я.

Семёныч порозовел. Вот прямо порозовел, впервые за весь вечер, как будто внутри у него включили маленький обогреватель.

– Это коллекция, – сказал он с достоинством. – Тебе неинтересно.

Лера встала, подошла и приподняла брезент двумя пальцами. Опустила. Повернулась ко мне. Лицо у неё было идеально каменное, но в уголке рта что-то дрожало.

– Денис, – сказала она. – Это «Плейбой».

– Это журналы, – поправил Семёныч. – Сорок восемь лет подшивки. С переводами.

Объяснял он долго и подробно. В семидесятые и восьмидесятые фарцовщики гнали эти журналы через ствол. Вместе с «Опалом», мохером и болгарскими сигаретами. А чтобы журнал можно было продать подороже, в него вклеивали перевод. На машинке, через копирку, на папиросной бумаге. И переводили, по словам Семёныча, «кто во что горазд».

– Вот смотри. – Он вытащил из-под брезента журнал, раскрыл на середине. Между глянцевыми страницами торчал вкладыш, серый, полупрозрачный, с бледными машинописными буквами. – Тут в оригинале «she enjoys long walks on the beach». А они что написали? «Она любит длительные прогулки по пляжу ВДНХ». Какой ВДНХ, внучек? Где там пляж? А вот тут, – он перелистнул, – «turn-ons» перевели как «включатели». Включатели! Будто она торшер!

– Так вы и исправьте, – сказал я. – Вы же знаете, как правильно.

– Знаю. Я в интернете оригиналы смотрю, по оптоволокну. – Семёныч вытянул руку над столом. Пальцы тряслись мелко и часто, как у человека, который пятьдесят лет таскал ящики. – А исправить не могу. Видишь? Напишу криво, будет некрасиво. Эстетику испорчу. А переписывать некому.

Он помолчал и добавил, глядя в сторону:

– Ну и на девок, конечно, тоже приятно глянуть, на бумаге, а не на этом, на экране. Но это так, бонус. Ты не подумай, внучек, я не извращенец какой.

– Я и не думаю, – сказал я честно. – Просто девок сейчас и в интернете полно. На любой вкус. Хоть с переводом, хоть без.

Семёныч посмотрел на меня с глубокой жалостью.

– В интернете, внучек, девка пиксель, – сказал он. – А тут она бумага. Её типография трогала. В ней энергетика. Ты вот кассу как считаешь, на калькуляторе или руками?

– Руками, – признал я.

– Вот. А почему?

– Потому что руками честнее.

– Ну и вот, – сказал Семёныч и убрал журнал обратно под брезент, бережно, корешком к корешку.

Фина за всё это время не сказала ни слова, как обычно, да и почти не двигалась. Она сидела на краю табуретки и смотрела на полку с амбарными книгами. Корешки стояли неровно. Один торчал на сантиметр вперёд, другой завалился набок, третий был поставлен вверх ногами, и цифры года читались задом наперёд.

Я видел, как у Фины подрагивают пальцы на коленях. Ей до смерти хотелось встать и поправить.

– Пётр Семёныч, – сказал я. – А если вам дать человека?

– Какого человека?

– Сотрудника. Будет приходить раз в неделю и разбирать архив. Под вашу диктовку исправлять ошибки в переводах. Ровно, аккуратно, ручкой. И стопки разложит, и корешки выровняет. У неё почерк…

Я осёкся, потому что понятия не имел, какой у Фины почерк. Я ни разу не видел, чтобы она писала.

Лера пришла на помощь.

– Она вымыла ванну в квартире так, что кафель отражает лучше зеркала, – сказала она. – Если она возьмёт ручку, буквы будут стоять по линейке.

Семёныч перевёл взгляд на Фину. Фина посмотрела на него, потом на полку, потом на меня.

– Хочешь? – спросил я её. – Тут много работы. Очень много. Сорок восемь лет никто не разбирал.

Фина медленно кивнула. А потом встала, подошла к брезенту, вытащила верхний журнал и раскрыла его.

На развороте позировала блондинка, перекинув ногу через спинку плетёного кресла и запрокинув голову. Фина посмотрела на неё внимательно, с тем же выражением, с каким разглядывала инструкцию к душевой кабине. Потом положила журнал на стол, отошла к стене и перекинула ногу через спинку табуретки. Запрокинула голову. Повернулась, проверила по картинке, поправила локоть.

– Фина, – сказал я. – Опусти ногу, пожалуйста.

Фина перелистнула страницу. Там была брюнетка, лёжа на животе, подбородок на ладонях, пятки вверх. Фина начала опускаться на ковёр с оленями.

– Фина! – Я встал. – Стоп. Задача отменяется. Это… это просто картинки. Их не надо повторять.

Фина замерла на полпути, наклонила голову и посмотрела на меня с искренним непониманием. Мол, а зачем тогда их рисовали. Потом послушно выпрямилась, закрыла журнал и положила его обратно на стопку, выровняв края.

Семёныч всё это время сидел с абсолютно невозмутимым лицом и пил чай.

– Хорошая девочка, – сказал он. – Понятливая.

Ага, подумал я. Вот прямо слишком понятливая. Отпусти её сюда одну раз в неделю, и через месяц она будет знать наизусть все позы с восьмидесятого года, а Семёныч ей ещё объяснит, что так в архивах положено работать. Она поверит. Фина ж всему верит, что ей говорят с серьёзным лицом.

Нет уж. Одну я её к этому деду-плейбою не пущу ни за какие поддоны.

Лера, кажется, подумала то же самое, только быстрее.

– Есть условие, – сказала она. – Фина приходит только с кем-то из нас. С Денисом, или со мной, если Денис занят. Одна не ходит.

– А ты, внучка, что, мне не доверяешь?

– Я никому не доверяю, Пётр Семёнович. – Лера улыбнулась ему своей лучшей университетской улыбкой, той, после которой парни на потоке неделю не решаются подойти. – И дело вовсе не в вас. Это я так устроена.

Семёныч подумал, потом крякнул и протянул мне сухую фиолетовую ладонь.

– По субботам, – сказал он. – И чтоб чай свой носили, мой кончается.

– И рассол, – сказал я, подумав про «толянуху». После «толянухи» Семёныч точно подобреет.

Дед посмотрел на меня поверх очков, и мне показалось, что за линзами что-то потеплело.

– И рассол, – согласился он. – Ладно, внучек. Пиши.

Он придвинул ко мне раскрытый журнал учёта за этот год. Я взял его карандаш и вывел в графе «Наименование»:

«Тара порожняя многооборотная (поддоны советские, тяжёлые). Возврат поставщику. 2 016 кг».

Семёныч наклонился, посмотрел и поморщился так, будто я пролил чай на ковёр.

– Внучек. Это что за буква?

– «Ж». Тяжёлые.

– Это не «ж», это паук раздавленный. Ты в школе чем писал, вилкой? Перепиши.

Я переписал. Он посмотрел ещё раз, вздохнул, взял карандаш сам и трясущейся рукой обвёл мою «ж», сделав её ещё хуже.

– Ну вот, – сказал он удовлетворённо. – Теперь видно.

Потом он постучал карандашом по краю журнала.

– Запомни, внучек. Поднимаю я всегда с гудком. Три гудка, значит, поддон мой, чистый, я его своими руками собирал. Два гудка, значит, кто-то подсел по дороге. Не моё. Тогда ты к поддону не подходи, пока сам не уйдёт. Понял?

Я все это, конечно же знал, но объяснять ничего не стал и просто кивнул. И спросил:

– А если не уйдёт?

– Уходит, – сказал Семёныч. – Всегда уходит. Только не всегда туда, куда хочется.

Архив Фине показали под самый конец, когда тётя Люба уже начала сигналить из вагона.

Это было отдельное помещение за диспетчерской. Длинное, низкое, с потолком из бетонных балок, и всё, от пола до этих балок, было занято стеллажами. Амбарные книги, папки, коробки с накладными, перевязанные бечёвкой пачки копирки, журналы. Не только «Плейбой», там были «Работница», «Крокодил», «Техника молодёжи», «Бурда моден» и что-то немецкое с танками на обложке. Всё вперемешку и криво переведенное, если журнал был иностранный.

Фина остановилась на пороге.

Я видел её лицо в свете «летучей мыши». Оно не изменилось, Фина вообще редко меняется в лице. Но у неё приоткрылся рот, совсем чуть-чуть, а пальцы, висевшие вдоль тела, перестали дрожать. Совсем перестали. Как будто у неё внутри наконец-то что-то встало на место.

Она прошла вдоль стеллажа, медленно, ведя пальцами по корешкам. Не поправляла, просто трогала. Пятьдесят лет незакрытых циклов. Пятьдесят лет ящиков, поставленных не так, накладных без подписи, журналов, засунутых куда попало. Для неё это было как для меня найти под паркетом ещё один мешок червонцев. Или нет, даже лучше. Деньги кончаются, а тут работы хватит на всю жизнь.

Потом она начала выравнивать. Вытащила один журнал, второй, поставила их по годам. Подравняла стопку «Крокодилов». Переложила пачку копирки так, чтобы бечёвка смотрела наружу.

Семёныч стоял рядом со мной, держал лампу и смотрел на неё. Я впервые видел, чтобы он смотрел так… ну как дед смотрит на внучку, которая впервые самостоятельно накрыла на стол, и неважно, что вилки лежат не с той стороны.

– Ты её береги, внучек, – сказал он тихо.

– Я берегу.

– Нет. Ты её используешь. А надо беречь. Это разные вещи.

Я хотел огрызнуться… но всё же не стал. Потому что он был прав, а когда кто-то прав, огрызаться дорого.

Фина дошла до дальнего стеллажа и вытянула оттуда журнал. Тонкий, потрёпанный, с выцветшей обложкой. Я увидел цифры года: 1978. Она раскрыла его посередине, там, где вклеен был машинописный перевод.

И замерла.

Не так, как замирала обычно, наклонив голову, с вопросом. А по-другому. Совсем прямо, без движения, будто её выключили из розетки. Даже дыхания не было слышно.

– Фина? – позвал я.

Она закрыла журнал. Аккуратно, двумя руками, как закрывают коробку, в которой что-то шевелится. Положила его обратно на полку, но не поставила в ряд, а оставила плашмя, сверху, отдельно от всех. И сделала шаг назад. Потом ещё один.

Лера подошла и, не трогая журнал, приподняла обложку пальцем. Я заглянул ей через плечо.

На развороте была девушка. Обычная для таких журналов, рыжая, с длинными волосами, сидела на краю какого-то металлического ящика, вроде верстака или станины. Поза как поза. Одна рука опиралась на ящик за спиной. Вторая была вытянута вперёд, ладонью от себя, пальцы чуть растопырены.

Как будто она кого-то отталкивает. Или придерживает дверцу.

Лера опустила обложку.

– Ничего особенного, – сказала она ровно.

– Ну да, – сказал я. – Ничего.

Фина стояла у входа в архив, спиной к стеллажам, и смотрела на свою правую ладонь. Потом сжала её в кулак и убрала в карман толстовки.

Семёныч ничего не сказал. Только потом, когда мы уже шли к вагону, он отстал на шаг, вернулся в архив, и я услышал, как скрипнула полка. Он переставил журнал куда-то, где его нельзя было увидеть с порога.

Ладно. Нечего об этом думать. Сейчас надо разгрузить товар. Надеюсь, все поднимется на склад без происшествий.

Обратно тётя Люба повезла нас коротким путём. Оказалось, что спираль раздваивается на третьем витке, и вторая ветка выводит прямо к гаражам у моего ларька… если не бояться, что тебя на стыке чуть-чуть размажет по времени.

– Чуть-чуть это сколько? – спросила Лера.

– Секунд на пять, – сказала тётя Люба. – Ну на десять. Ну на минуту, если на стыке кто-то стоит. Держитесь.

На стыке никто не стоял, но меня всё равно размазало. Я сидел на скамье и чувствовал, как часы на запястье тикают чуть отдельно от меня, будто их кто-то держит на сантиметр в стороне. Потом всё сошлось. Вагон вынырнул из-под гаражей, проскрипел по свежей ветке и встал у остановки «Продукты 24 (По требованию)».

Было пятнадцать минут шестого. Значит, поддон с грузом уже должен был прибыть. Вывеска мигала «ПРОДУКТЫ 2…», потом снова «24». В окне свет не горел, а на двери висела табличка: «Технический перерыв».

Тётя Зина оставила, когда уходила.

Мы вышли. Я попрощался с тётей Любой, Лера сунула ей в окошко пачку «Беломора», которую купила ещё на Садоводе, и тётя Люба уехала, пропев на весь пустырь что-то про ямщика.

Сначала я сделал главное. Сел за Терминал, зажал Ctrl, Alt, F12, и вызвал служебную консоль.

C:TERMINALSERVICE_

Зелёные буквы поплыли сами, не дожидаясь меня.

ПОСТУПЛЕНИЕ. СТВОЛ № 4. ВНИМАНИЕ: ПОЗИЦИЯ «ТАРА ПОРОЖНЯЯ». ВЕС 2 016 КГ. ТАРА НЕ МОЖЕТ ВЕСИТЬ 2 ТОННЫ. ПОДТВЕРДИТЕ ОПРИХОДОВАНИЕ КАК ТОВАР.

Я поставил стакан с кофе и начал печатать.

«Отказ. Позиция является многооборотной тарой советского производства (поддоны, 1978 г.), возвращённой поставщиком в точку. Повышенный удельный вес обусловлен материалом изготовления и сроком эксплуатации. Основание: журнал учёта ствола № 4, запись от сегодняшнего числа, подпись кладовщика имеется».

Терминал думал секунд двадцать. Курсор мигал.

ЗАПИСЬ В ЖУРНАЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНА. ПОЧЕРК В ЗАПИСИ ОЦЕНЁН КАК НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫЙ.

«Почерк не является основанием для изменения категории учёта», напечатал я, слегка оскорблённый.

Ещё пауза.

ПРИНЯТО. ТАРА НА БАЛАНС НЕ СТАВИТСЯ. ХРАНЕНИЕ: СКЛАД. СРОК: ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ ПОСТАВЩИКОМ.

Я откинулся на стуле. Поставщиком был Ван, а он ничего не востребует. Китаец сидит в павильоне 4–17, нюхает лапшу и считает своих коробки.

Лера, стоявшая за моей спиной, медленно выдохнула.

– Ты его обманул.

– Классифицировал, – сказал я. – И Семёныч меня поддержал. И Директор в семь ноль-ноль прочитает «тара», а не «две тонны пустого пластика для подпольного цеха». Всё чисто.

– Ты сам в это веришь?

– Я в это верю ровно до семи ноль-ноль.

Толик выслушал наш рассказ, булькая в банке пузырьками.

Рассказывали мы с Лерой вдвоём, перебивая друг друга. Про Рустама, про Контролёра и сто девятнадцать талонов, про кладовщика на втором горизонте. Про архив я рассказывал аккуратно, обходя журнал 1978 года, но про «Плейбой» с переводами не удержался.

Толик слушал, слушал, а потом сказал:

– Крот. Мне тоже журнал заведи.

– Какой? – уточнил я осторожно.

– Учёта! – Банка возмущённо пустила пузырь. – Чтоб я числился. А то вон дед твой подземный каждую бусину записывает, каждую вешалку без крючка, а я тут сколько стою, и нигде меня нету. Голова без учёта, Крот, это, считай, бомж. Это, считай, меня и нету вовсе.

– Ты в Терминале числишься. Как декор.

– Декор! – Толик аж побагровел, насколько может побагроветь голова в рассоле. – Я тебе не люстра! Я амбассадор бренда! Вот пусть меня и запишут. С датой. С подписью. Чтоб красиво.

Он помолчал, побулькал и добавил потише:

– И того, второго журнала тоже принеси. С переводом. Глянуть.

– Толик.

– Чего Толик? Я ж не для себя. Я для культурного развития. Я Любане потом перескажу.

– Пива плеснуть?

– Ха! Пива плеснуть надо было еще при входе в хату!

Фина, протиравшая витрину, подошла к банке и серьёзно постучала по стеклу пальцем, два раза. Толик сразу затих и сказал «ну всё, всё, понял». Я до сих пор не знаю, что именно она ему сказала этим стуком, но работало это лучше любого моего аргумента.

Поддоны стояли в шахте подъёмника. Я загнал Фину на склад, сам взял тележку, и мы начали раскладывать.

Корпуса зажигалок к стене. Крышки рядом. Бусины без отверстий в угол, коробками до потолка. Вешалки Фина сложила такой идеальной стопкой, что та стояла сама, без опоры, как колонна. Пластиковые ложки, которыми нельзя ничего зачерпнуть, мы засунули под стеллаж, потому что больше их было некуда девать.

Четырнадцать мешков карамели «просто сладкое» Фина стаскала к двери 0-бис. Сложила в два ряда, по семь, швами наружу. Потом мы накрыли всё это брезентом, старым, зелёным, из хламовника, и я впервые за сутки сел на перевёрнутый ящик и позволил себе выдохнуть.

Всё. Две тонны пустоты дома. Да, я потерял шестьсот тысяч, зато завел кучу полезных связей, узнал про призрачные заводы в Китае. Это очень пригодится нашему маленькому производству. А сейчас – спать.

Котя пришёл проверять. Он всегда приходит, когда что-то новое появляется на складе, и всегда проверяет одинаково: сначала обходит по кругу, потом запрыгивает, потом нюхает, потом либо ложится сверху, либо уходит с видом «ну, сойдёт». Сейчас он обошёл вешалки, понюхал бусины, чихнул на ложки и запрыгнул на мешки у двери 0-бис.

Прошёлся по верхнему ряду. Понюхал один шов. Второй. Третий.

У четвёртого мешка он остановился и…

Котя выгнулся дугой. Сразу, весь, будто его ударило током. Шерсть встала дыбом от загривка до кончика хвоста, уши легли, и он зашипел. На один конкретный мешок, четвёртый в верхнем ряду, ничем не отличающийся от остальных.

– Коть, ты чего? – Я встал.

Котя попятился, не опуская спины, и спрыгнул на пол. Шипеть не перестал.

Фина подошла ближе и наклонилась над мешком. А я смотрел, и мне показалось, что мешок шевельнулся. Нет, не дёрнулся, а осел. Медленно, едва заметно, на сантиметр, как оседает подушка, когда на неё кто-то садится. Будто внутри, в карамели без формы и без вкуса, кто-то повернулся, нашёл позу поудобнее и устроился.

А потом мешок выпрямился обратно. Стал таким же, как был. Ровным, тугим, обычным.

И Котя перестал шипеть. Сел, облизнулся и посмотрел на меня так, будто ничего не было.

– Чё за… – я прищурился, пытаясь осознать, а что вообще только что произошло?

Я вернулся в торговый зал. Терминал светился зелёным, и на экране, поверх обычного меню, висела новая строчка.

ПОРОЖНЯЯ ТАРА: 2 016 КГ.

ФАКТИЧЕСКИЙ ВЕС: 2 016 КГ + 0 КГ.

Я перечитал три раза. Плюс ноль. Терминал никогда не пишет плюс ноль. Если ничего нет, он ничего и не пишет. А если пишет, значит, там что-то есть. Что-то, что он видит, считает и записывает, но Оно при этом не весит ни грамма.

Что-то приехало вместе с грузом. Подсело где-то по дороге, когда никто не смотрел. На Садоводе, пока мы ругались с Рустамом. В «Газели», пока Лера спала у меня на плече. В вагоне, пока я пробивал талоны. На втором горизонте, пока Фина гладила корешки. В шахте, пока поддон поднимался наверх.

Стоп! Когда поддон поднял груз, мы были еще вне Магазина! Я же не слышал количество гудков! Я не знаю, сколько их было, два или три!

Чёрт… Если там было два, то кто-то реально мог пробраться в Магазин! Кто-то, чей вес равняется нулю…

Я стоял перед Терминалом и смотрел на «+ 0 КГ», а из склада доносилось тихое, ровное, сытое мурлыканье. Котя мурлыкал. И я никак не мог понять, мурлычет он на меня или на того, кто ранее лежал в мешке у двери 0-бис.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю