444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 12)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
Слишком много Правил

Договор пришёл в половине первого. ИП Соколов И. В., «Изготовление мебели на заказ». Договор поставки фурнитуры, спецификация, доверенность на получение груза на имя Кротова Д. А. Всё с печатью, с подписью, аккуратно. Не то что у меня в контрактах с Каруми на глиняной табличке клинописью.

Распечатать было негде. Мы с Лерой пошли в торговый центр через два квартала, «Чернопрудовский», где на втором этаже между ремонтом телефонов и шаурмой был копицентр. Девушка за стойкой жевала жвачку и смотрела в телефон. Фина осталась в магазине с тётей Зиной разбирать специи по алфавиту.

– А вы что, мебельщики? – спросила девушка, вытаскивая листы из принтера.

– Круче, – сказал я. – Фурнитурщики. Это гораздо интереснее.

Лера фыркнула.

Сканы я отправил на почту, указанную в повестке мелким шрифтом. Потом сел на лавку у фудкорта, посмотрел на телефон и выдохнул.

– Ну, поехали.

Самсонов взял трубку на третьем гудке. Голос был такой же скучный, как утром.

– Самсонов.

– Здравствуйте, товарищ майор. Кротов Денис Алексеевич. Вы мне сегодня повестку оставили. Я вам документы отправил, посмотрите, пожалуйста.

Пауза. Шелест. Он открывал почту.

– Так, – сказал он наконец. – ИП Соколов. Это кто?

– Мой заказчик. Я работаю на нём по договору. Логистика, закупка, самовывоз. Я учусь на логистике, третий курс, у меня это практика.

– На ночной работе в продуктовом у вас тоже практика?

– Это у меня жизнь, товарищ майор. Стипендия маленькая, а жить где-то надо.

Лера рядом закатила глаза.

– Фурнитура, – прочитал Самсонов. – Заглушки мебельные, полимер, две тысячи четыреста штук… Шляпки декоративные… Карамель?

– Это для салона. Подарки клиентам, на стойку. Знаете, в нормальном салоне всегда стоит вазочка.

– Шестьсот тысяч наличными, Кротов.

– Шестьсот одна, – поправил я. – Это оплата ответственного хранения и погрузки, по факту получения со склада. Товар был заказан заранее. По доверенности я забрал, по доверенности оплатил, расписку взял. – Я не стал уточнять, что расписка была на китайском и, судя по запаху, написана лапшой. – Машина ушла в сторону депо, потому что там у нас перегрузочный пункт. Подъезд с той стороны удобнее, промзона. Сами знаете, в Чернопрудово с логистикой беда. Там трамвай чаще ходит, чем «Газели».

– Ашот Павлович утверждает…

– А кассовый аппарат у Ашота Павловича есть? – спросил я очень вежливо.

Пауза.

– Это к делу не относится.

– Конечно, нет. Просто он говорит, что я платил наличными. А у кого я тогда наличные брал, если не у его соседей? Он же должен был видеть, что они чек мне выбивают. Или не выбивают. Это ведь интересно получается. Он заявитель или свидетель?

На том конце долго молчали. Я слышал, как скрипит его стул. Лера рядом перестала дышать.

– Документы в порядке, – сказал Самсонов наконец. Тон был такой, будто он сообщал мне о смерти родственника. – Явка остаётся. Принесёте оригиналы, подпишете объяснение.

– Обязательно, товарищ майор.

– И, Кротов.

– Да?

– Мне этот «Садовод» не интересен, у меня таких Ашотов в каждом павильоне. Мне интересен продуктовый, где ночью торгует студент-логист. И девушка, которая с ним ходит. И «Газель», которая у депо пропала, а трамвайщики говорят, что там ночью ходит вагон, которого нет в расписании. – Он помолчал. – Я за вами присмотрю. Просто так, для порядка.

– Присматривайте, – сказал я. – У нас круглосуточно. Кофе, кстати, хороший. Заходите.

Он повесил трубку без «до свидания».

Я посидел, глядя на погасший экран. Потом повернулся к Лере.

– Он зайдёт, – сказала она.

– Знаю.

– Ты его пригласил на кофе. Из «Чёрного Двигателя». Там же есть напиток особый, который…

– Я пригласил его на кофе из старого автомата, которого больше нет. Про «Черный Двигатель» ни слова. Пусть ищет.

Лера засмеялась. Нервно, коротко, а потом откинулась на спинку лавки и посмотрела в потолок фудкорта, где висели гирлянды из пластиковых лампочек.

– Знаешь, что самое смешное? – сказала она. – Я двенадцать лет боялась, что меня заберут в дурку. А первым ко мне пришли из ОБЭПа. И не за то, что я вижу, а за то, что я с тобой в «Пятёрочке» карамель покупала.

– Это потому что ты наконец-то чем-то занялась, – сказал я. – Своим.

Она толкнула меня плечом. Сильно, так, что я чуть не улетел с лавки.

– Такси вызывать? – спросила она, не глядя на меня. – Мама, кстати, сказала, что испечёт пирог. С капустой.

Я поперхнулся.

– Только не говори это слово при Фине, – сказал я.

– Фина только на Сергунькин тембр реагирует.

– Я знаю. Но я всё равно боюсь.

Лера достала телефон, уже свой, который вдруг волшебным образом зарядился, и открыла приложение. Я посмотрел на часы. Дедушкины, с хронографом, они тикали спокойно и ровно, будто не было ни Пастуха, ни майора, ни двух тонн бусин в подвале.

– Вызывай, – сказал я.

Такси Лера вызвала к магазину, и я попросил водителя подождать десять минут. Он посмотрел на трамвайную остановку «Продукты 24 (По требованию)», которой ещё неделю назад тут не было, пожал плечами и включил шансон погромче. Правильный человек, такие долго живут.

Фина стояла посреди торгового зала со шваброй и в капе. Тётя Зина за кассой разгадывала сканворд и вид имела такой, будто её лично обидела фирма «Тёщин язык». Котя спал на коробке с «Дошираком», свесив хвост.

Я вырвал листок из блокнота и расписал Фине субботу по часам, с запасом. тринадцать ноль-ноль: протереть холодильник с молочкой, ровно двенадцать полок. Четырнадцать сорок: пересчитать жвачку на кассе и разложить по цвету упаковки. Пятнадцать: банки с огурцами, лицом к покупателю, этикетки строго по центру.

Набралось двадцать пунктов, последний я сформулировал так: «Ровно в 17:00 сесть на табуретку и посидеть пять минут, ничего не трогая». Над ним я думал дольше всего. Потом зачеркнул «пять» и написал «три». Пять для неё перебор, начнёт искать, где у табуретки пыль.

Фина прочитала список. Медленно, шевеля губами под капой. Дошла до конца, подняла на меня глаза, перехватила швабру и коротко, по-военному, отдала честь черенком.

– Вольно, – сказал я. – Тётя Зина, если что, она сама знает, что делать. Вы её только не отвлекайте.

– Да кому она нужна, отвлекаться на неё ещё, – буркнула тётя Зина, не отрываясь от сканворда. – Полы моет, и ладно. Мне бы такую невестку. Шесть букв, «состояние полного безразличия», вторая «п».

– Апатия, – сказал я.

– Вот, умный. Иди уже.

Лера ждала в машине. Когда я сел рядом, она смотрела в окно и крутила кольцо на большом пальце.

– Рюкзак взял? – спросила она.

– Взял. А что?

– Зубную щётку положи. Ты остаёшься с ночёвкой.

Я посмотрел на неё. Она на меня не смотрела.

– Лер, ну так… это неудобно. Я к людям первый раз еду, а сразу с вещами. Твой папа подумает, что я у вас прописаться собрался.

– Он так и подумает. Это нормально.

– Мне неудобно.

– Денис. – Она повернулась наконец. – Так надо.

Сказала она это спокойно, тем голосом, каким в метро говорила «не смотри на того мужика, он без лица». Я спорить перестал. Сбегал в подсобку, кинул в рюкзак щётку, футболку и зарядку. Котя проводил меня одним открытым глазом и снова уснул.

Минут через двадцать Лера попросила водителя заехать на заправку.

Я думал, она за кофе. Она вернулась с пакетом, который несла двумя руками, потому что ручки резали пальцы. Шесть бутылок воды по полтора литра. Нарезной батон в упаковке. Четыре банки консервированной ветчины, две банки шпрот, галеты «Армейские», упаковка творожных сырков. Лера запихнула пакет мне в ноги и села обратно с видом человека, который сделал всё по списку.

– Мы что, в поход? – спросил я. – Мама же пирог печёт.

– Мама-то печёт. А это на всякий случай.

– На какой случай? Обвал? Блокада? Лер, я тебя как логист спрашиваю: у нас есть… э-э-э… риск отсечения от снабжения?

– Есть, – сказала она. – Ешь сырок, если хочешь. Только не все.

Я сырок не взял. Вместо этого завёл в голове ведомость и аккуратно вписал первый пункт: «Еда с собой в дом, где пекут пирог».

Лера нервничала. Я её всякой видел: злой, испуганной, зарёванной сегодня утром. А вот такой не видел. Она поправляла волосы, хотя каре и так лежало идеально. Проверяла телефон, где ничего не происходило. Кольцо на большом пальце крутилось так, что я начал беспокоиться за сустав.

– Папа ждёт «мальчика», – сказала она в окно. – Ты понимаешь, что это значит? Он сейчас наверняка в гараже. Ружьё достаёт.

– У меня опыт общения с вооружёнными клиентами, – сказал я. – Пан Карел, например, с тростью-шпагой. Нормально пообщались.

– Шучу. Нету у него ружья. – Она помолчала. – Зато есть рубанок. Это хуже.

– Почему хуже?

– Ружьём он хотя бы не умеет пользоваться.

Водитель хмыкнул. Кажется, ему тоже было интересно.

За окном кончалась Москва. Сначала ушли многоэтажки, потом торговые центры, потом остались заборы. Длинные, профнастильные, крашеные и некрашеные, за ними сосны.

Мы свернули с трассы, асфальт сразу пошёл трещинами, под колёсами захрустела замёрзшая лужа. Вдоль улиц тянулись жёлтые газовые трубы, на столбах висели объявления про скважины и навоз. Снега почти не было, так, крупа на обочинах. Но земля стояла серая, твёрдая, и в машине, когда водитель приоткрыл окно, сразу запахло дымом и морозом. Минус пять, не меньше.

Обычный дачный посёлок. В детстве у бабушки похожий был, только там трубы не жёлтые, а ржавые.

– Здесь, – сказала Лера. – Останови, пожалуйста, мы дальше пешком.

До её дома, судя по навигатору, оставалось метров двести. Я не стал спрашивать. Взял пакет с водой (руки по ощущениям сразу вытянулись сантиметра на два), закинул рюкзак и пошёл за ней.

Улица была тихая. Совсем. Где-то далеко лаяла собака, но лениво, для порядка. Из трубы через дорогу шёл дым.

У соседнего забора стояла бабка в ватнике и обрывала со смородины сухие ягоды. В декабре. Я не знаю, зачем. Может, для компота, а может, просто руки занять. Увидела Леру, распрямилась, придерживая поясницу, и перекрестилась. Не напоказ, а так, как люди крестятся, проходя мимо церкви. Или мимо места, где кого-то сбило. По жесту не поймёшь.

– Лерочка. Приехала.

– Здравствуйте, баб Валь.

– Твои-то живы? Я их в магазине почитай год не видела. Марина раньше каждый день за хлебом бегала, а теперь чего, не ест хлеб?

– Живы, баб Валь. Всё хорошо. Мама сама печёт.

– Сама, – повторила баба Валя. – Ну, сама так сама.

Она посмотрела на меня. Потом на пакет у меня в руке, где сквозь полиэтилен просвечивали бутылки и банки. Кивнула. Медленно и одобрительно, так кивают внуку, который зимой надел шапку без напоминаний.

Лера пошла дальше. Я двинулся за ней, и тут баба Валя сказала мне в спину, тихо и очень обыденно:

– Ты, сынок, у них не ешь.

Я обернулся. Хотел переспросить, но бабка уже стояла ко мне спиной и дёргала смородиновую ветку, будто ничего не говорила. Ватник, платок, сутулая спина. Я постоял секунду, перехватил пакет поудобнее и догнал Леру.

В ведомость пошёл пункт второй.

Дом я увидел раньше, чем мы подошли к калитке. Он высовывался из-за забора вторым этажом: деревянный, двухэтажный, из толстого бруса, с резными наличниками. Наличники делали руками, это видно сразу. Узор не повторялся ни на одном окне. Где-то виноградная лоза, где-то птицы, на чердачном окошке солнце с лучами. Добротный дом. Такой строят один раз и на сто лет.

Во дворе стояла теплица, рядом гараж, дверь гаража была открыта, и оттуда играло радио. «Авторадио», кажется. Что-то про любовь и про девяностые.

А за забором было зелено.

Я сначала не понял, что меня цепляет. Потом понял. Кусты вдоль дорожки стояли с листьями. С настоящими, тёмно-зелёными, плотными, пускай и достаточно редкими, многие уже судя по всему облетели. Плющ на стене гаража был зелёный. Какая-то трава под окнами тоже.

Минус пять. Я ещё раз посмотрел на лужу у калитки, затянутую льдом. Видимо, хорошо подкармливают растительность хозяева или какие-то холодостойкие виды?

Лера остановилась у калитки и не стала её открывать. Взялась за штакетину, будто держалась. Посмотрела не на меня, а на дом. И заговорила быстро и тихо, ровным голосом, как диктуют номер карты:

– Слушай внимательно, я два раза не повторю. Ешь только то, что я тебе положу. Если мама настаивает, бери, хвали, жуй и выплюнь в салфетку в туалете.

– Понял.

– Воду из-под крана не пей. Зубы тоже не чисти. Вот для этого бутылки. Компот не пей. Ни глотка. Даже если мама обидится. А она обидится.

– Компот, – повторил я. – Ладно.

– Цветы не трогай. Если попросят полить, скажи, что у тебя аллергия. Если папа покажет руки, хвали его работу, про занозы ничего не говори. В погреб не спускайся. Если мама попросит принести банку, скажи «сейчас» и позови меня.

Я начал загибать пальцы. Пальцы кончались.

– Спи головой к середине комнаты, не к стене. Ночью стены будут трещать, это дом садится. Если тебе в стену постучат, не стучи в ответ. Даже в шутку. Если ночью увидишь маму в саду, не зови и не подходи. Она спит.

– В саду?

– В саду. Меловую полосу у моей двери не трогай. Я не знаю, кто её рисует. – Она сглотнула. – И про дедушку не спрашивай.

Одиннадцать. Я пересчитал два раза. У Терминала в самую жёсткую ночь было семь пунктов временных правил, у Промтеха на лекции и на зачете по три, у Пастуха четыре пункта. А тут нате вам одиннадцать правил на один семейный ужин. Рекорд, тут без вариантов.

– А какой штраф за нарушение? – спросил я. Профессиональная деформация, с Терминалом я всегда первым делом выясняю штраф.

– Никакого.

– Так не бывает.

– Бывает. – Лера наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были очень спокойные и очень… синие. – Ты просто потом очень захочешь остаться. И тебе будет хорошо.

Она подождала, пока до меня дойдёт.

– Это и есть штраф, Денис.

У меня зачесалась поясница. Слабо, где-то справа, над ремнём. Я машинально потёр её через куртку. Утром мы с Финой таскали ящики с минералкой, Фина таскала по четыре, я по одному. Я ещё тогда подумал, что спина мне это припомнит. Вот, припомнила.

Лера положила руку на щеколду. Открыла калитку. И не вошла сразу: постояла на пороге, будто ждала, что её позовут. Потом шагнула внутрь.

Я видел её лицо в профиль, и я видел, как оно меняется. Плечи опустились. Подбородок, который она всегда держит чуть выше, чем надо, опустился вместе с ними. На губах появилась улыбка, усталая, домашняя, немножко виноватая. Так улыбается дочь, которая полгода не звонила и теперь приехала к маме на пирог. Совершенно нормальная улыбка.

Переключилась она за полсекунды, ровно и без зазоров, как кассовая лента в новом рулоне. Чтобы так уметь, надо долго тренироваться. Лет десять, наверное.

Папа вышел из гаража первым.

Здоровый, на полголовы выше меня, в клетчатой рубашке и кожаном фартуке, весь в опилках. Седина короткая, борода тоже. Он вытирал руки о фартук и уже улыбался, издалека, всем лицом.

– Явились! – сказал он на весь участок. – Лерка! Иди сюда.

Он обнял её одной рукой, прижал к себе, отпустил и повернулся ко мне. Посмотрел сверху вниз, оценил, протянул ладонь.

– Игорь Сергеевич. Можно просто Игорь.

– Денис.

Рукопожатие у него было… как будто рука в тиски попала. У меня хрустнули пальцы. Ладонь шершавая, сплошная мозоль, как наждачка на сорок.

– Худой, – заключил он, отпуская мою руку. – Мать, ты посмотри, какой худой! Ты чего, студент, на стипендию живёшь?

– Частично, – сказал я.

– Откормим. – Он подмигнул. – Лерка сказала, ты мальчик серьёзный. Я на всякий случай ружьё приготовил.

– Пап, – сказала Лера.

– Нету у меня ружья, не бойся. – Он хлопнул меня по плечу, и я присел. – Зато вот.

Он поднял руку и показал ладонь. Из мякоти у большого пальца торчала заноза, длинная, тёмная, щепка сантиметра на три. Игорь взялся за неё ногтями и потянул. Щепка выходила долго, медленно, как гвоздь из старой доски. Я смотрел и ждал крови. Крови не было.

– Профессиональное, – засмеялся он и бросил занозу на землю. – Дерево меня любит. Двадцать лет работаю, оно мне всё время подарки дарит.

Я посмотрел на его ладонь. Ладонь была чистая. Ни дырки, ни покраснения, ничего. Сантиметра три, я же видел. Ну, может, полтора. Может, она шла вдоль кожи, по верхнему слою. Бывает такое, у меня у бати тоже, когда с забором возился.

«Если папа покажет руки, хвали работу».

– Наличники у вас красивые, – сказал я. – Сами резали?

Игорь расцвёл. Так расцветают только люди, которые сами что-то сделали, а это никто не заметил.

– Сам! Все до одного. Каждое окно со своим узором, видишь? Это я по старым альбомам, северная резьба. А дом сам ставил, вот этими руками. Двадцать лет назад. И знаешь что? – Он понизил голос, как будто сообщал секрет. – Двадцать лет ни одного паука в доме. Ни одного. Потому что правильное дерево. Я знаю, какое брать.

– Здорово, – сказал я искренне. У меня в подсобке пауки жили всегда, их даже Котя не трогал, брезговал.

Он мне понравился. Сразу, с первой минуты. Громкий, простой, с опилками в бороде. Мой батя такой же, только поменьше. И тоже первым делом говорит, что я худой.

На крыльцо вышла мама.

– Лерочка!

Лера пошла к ней, и мама обняла её и долго не отпускала. Гладила по голове, по волосам, по пепельным прядкам, которые, я знал, Лера красила сама и запрещала трогать кому угодно. Сейчас она стояла тихо и давала себя гладить. Как капризная кошка, которая дает себя гладить только хозяйке, да и то раз в неделю.

– Похудела, – причитала мама. – Совсем похудела. Ты ешь вообще? Игорь, она же не ест ничего, посмотри.

– Вижу, вижу, – гудел Игорь. – Откормим обоих.

– А вы Денис? – мама Леры перевела взгляд на меня. – Здравствуйте, Денис.

– Он самый. Здравствуйте.

Мама представилась как Марина Николаевна. Невысокая, мягкая, в вязаном жилете и фартуке, руки в муке. Худая, вообще-то, даже слишком. От неё пахло тестом, укропом и чем-то ещё сладким, вишнёвым. Она отпустила Леру, повернулась ко мне и взяла меня за руку обеими ладонями, тёплыми и сухими.

– Где вы учитесь?

– В Промтехе. Логистика, третий курс.

– С Лерочкой в одной группе! – Она так обрадовалась, будто я сообщил, что выиграл в лотерею. – Как хорошо. Как хорошо, что в одной группе. Проходите, проходите, я пирог ставлю.

Мы пошли по дорожке. Я шёл последним, с пакетом. Оглянулся на забор, просто так.

По забору шла кошка. Рыжая, толстая, наверняка бабы Валина. Шла уверенно, по самому верху штакетника, как по тротуару. Дошла до столба, за которым начинался участок Соколовых, остановилась. Понюхала воздух. И спрыгнула обратно на бабы Валину сторону, обошла столб снаружи, по земле, и снова запрыгнула на забор уже за углом, на чужом участке.

Я не знаю, зачем я это запомнил. Кошка как кошка. Может, там гвоздь торчит.

Внутри дом был ещё лучше, чем снаружи.

Пахло деревом и выпечкой. Под ногами лежали самотканые половики, на окнах висели вышитые занавески. Вся мебель была Игоря: стол, стулья, шкафы, полки, буфет со стеклянными дверцами. Тяжёлая, честная мебель без единого гвоздя наружу. Такую в «Икее» не купить, разве что только по наследству получить можно.

Марина Николаевна повела меня по дому сама. Лера шла сзади и молчала.

– Это гостиная, тут мы телевизор смотрим, Игорь любит футбол. Это ковёр, его ещё моя мама ткала. А это наш фикус.

Фикус стоял в углу в кадке размером с бочку. Он дорос до потолка, упёрся в него, а дальше пошёл вбок. Одна ветка легла на потолок и тянулась по нему метра на полтора, прижавшись к доскам, как плющ к стене. Листья у неё были мясистые, глянцевые, с ладонь каждый.

– Сам растёт, представляете? – сказала Марина Николаевна с гордостью. – Я его ничем не кормлю. Даже поливаю раз в месяц. А он растёт и растёт.

– Вижу, – сказал я.

Лера смотрела в окно.

На подоконниках стояла герань. Я не большой знаток герани, но знаю, что она обычно размером с горшок. Эта была размером с куст смородины. Красная, розовая, белая, вся в цвету. За окном, за стеклом, стояла теплица, и сквозь мутный поликарбонат виднелись тыквы. Оранжевые, круглые, каждая с колесо от «Газели».

– Урожайный год, – сказала Марина Николаевна, заметив, куда я смотрю. – У нас каждый год урожайный.

Я кивнул и посмотрел на буфет.

Буфет был хороший. Резной, с витыми колонками по бокам. Он должен был быть медовым, лакированным, тёплым, так всегда выглядит дуб под лаком. Он был серым. Не покрашенным в серый, а будто из него вымыли цвет. Как старая фотография, у которой выгорело всё, кроме контуров. Я посмотрел на стол. Стол тоже был серый. И стулья. И полки. Вся Игорева мебель в этой комнате выглядела так, будто её пятьдесят лет держали на солнце.

– Это у вас дерево такое? – спросил я.

– Солнце выжигает, – сказал Игорь из прихожей. Он, оказывается, шёл за нами. – Окна на юг. Я каждый год лачу, а толку чуть. Ничего, зато пауков нет.

Окна были на юг, это правда. Я сверился с часами: стрелка, солнце, всё сходится. Ну, значит, солнце. Хотя в декабре какое солнце, три часа в день, и то через тучи.

На стене висели фотографии. Много, в рамках, плотно, как обычно в домах, где любят вспоминать. Свадьба: Игорь молодой, без бороды, с усами, Марина Николаевна в платье с рукавами-фонариками. Маленькая Лера в бантах на руках у мамы. Лера постарше на море, загорелая, с надувным кругом. Вот тут цвета были яркие, сочные, синее море, жёлтый круг, красный купальник.

Чем правее, тем фотографии становились новее. И бледнее. На последних, судя по датам в углу, прошлогодних, Игорь и Марина стояли у теплицы с той самой тыквой, и снимок выглядел так, будто его отпечатали в девяносто четвёртом в ларьке «Кодак» на просроченной бумаге. Блёклый, желтоватый, с размытыми краями.

Плохое фотоателье, решил я. Сейчас все печатают в каких-то автоматах в торговых центрах, там химия дешёвая.

Одна фотография висела чуть в стороне. Пожилой мужчина в очках с тонкой оправой, в пиджаке, сидел на стуле и держал на коленях Леру лет пяти. Лера смеялась и тянулась к его очкам. Мужчина не смеялся, но смотрел на неё очень внимательно, по-доброму.

Очки… показались мне знакомыми. Но я не сразу сообразил, где их уже видел.

Марина Николаевна прошла мимо этой фотографии быстро. Не остановилась, не глянула, просто пронесла себя мимо, как проносят горячую кастрюлю.

Правило одиннадцать. Я тоже прошёл мимо.

Мы поднялись на второй этаж. Лестница скрипела на каждой ступеньке, но приятно, по-домашнему. Наверху был коридор и три двери.

– Тут наша спальня. – Марина Николаевна показала налево. – А тут Лерочкина.

У двери в Лерину комнату на полу, прямо по порогу, шла белая полоса. Меловая, неровная, будто её провели от руки, торопясь. Марина Николаевна перешагнула через неё не глядя, открыла дверь, и я заглянул.

Комната была обычная. Кровать, стол, полки с книгами, постер какой-то группы на стене. Пустой подоконник.

– Тут у нас ничего не приживается, – пожаловалась Марина Николаевна. – Представляете, во всём доме растёт, а тут нет. Я ей три горшка алоэ ставила, все засохли. Кактус даже засох. Сквозняк, наверное, из окна.

– Мам, – сказала Лера.

– Молчу, молчу.

Она закрыла дверь и снова перешагнула полосу. Я перешагнул тоже, очень аккуратно, высоко задрав ногу. Лера на меня покосилась. Кажется, одобрительно.

Третья дверь была в конце коридора. Закрытая, тёмная, с латунной ручкой. Марина Николаевна прошла мимо неё, не поворачивая головы. Так проходят мимо комнаты, где кто-то спит, или где лежит больной, или где кто-то умер, а мебель ещё не вынесли. Неслышно и чуть быстрее, чем по остальному коридору.

– А это кабинет, – сказала она уже с лестницы, не оборачиваясь. – Там ничего интересного. Пойдёмте, Денис, я вам вашу комнату покажу, она внизу.

Гостевая была маленькая, уютная, с кроватью, тумбочкой и половиком. Кровать стояла изголовьем к стене.

– Располагайтесь, – сказала Марина Николаевна. – Полотенце на тумбочке. Через полчаса за стол.

Она ушла. Лера постояла в дверях, посмотрела на кровать, потом на меня, буркнула «Я щас» и тоже ушла.

Я поставил рюкзак, взялся за спинку кровати и потащил её от стены. Кровать была Игорева, тяжёлая, дубовая, и ножки заскребли по полу на весь дом. Так скрипит грузовая тележка без смазки, когда её ночью катишь по складу.

– Денис? – донеся голос мамы Леры. – Всё нормально?

– Нормально! – крикнул я. – Рюкзак уронил!

Пауза внизу вышла чуть длиннее, чем мне хотелось бы.

– Хорошо! – сказала Марина Николаевна.

Я развернул кровать изголовьем в середину комнаты. Получилось глупо, кровать теперь стояла посреди пола, как в больничной палате. Зато по Правилам.

Потом подошёл к стене, где кровать стояла раньше. Обычная стена, брус, тёплый на ощупь. Я на секунду поднял руку, чтобы постучать, просто проверить, полая или нет… Опустил. Стучать нельзя даже в шутку, сказала Лера. Ну его нафиг…

– Пойду покурю, – сказал я в прихожей.

– Ты же не куришь, – удивилась Лера.

– Я начал. Сегодня. Чет стресс одолевает от этих ночных смен.

Она поняла и не стала спорить. Я вышел в сад, отошёл к теплице, подальше от окон, и набрал номер.

Тётя Зина взяла трубку на шестом гудке. Слышно было, как она жуёт.

– Ну.

– Тётя Зина, это Денис. Как там?

– А чего там. Носится твоя, как в попу ужаленная, полы моет. Третий раз. Я ей говорю, хватит, дырку протрёшь, а она мурлычит своё и моет. Котя спит. Банка ваша песни поёт про Афган.

Как будто по сигналу из трубки донеслось бульканье, сначала далёкое, потом поближе. Видимо, она повернула телефон к полке.

– Денчик! – заорал Толик. – Денчик, ты там как, тёщу видел уже? Слышь, ты главное, тёще комплимент про холодец, понял? Про холодец! Тёщи это любят! Я своей в девяносто восьмом…

– Нормально всё, в общем, – сказала тётя Зина, перебивая. – Твоё радио опять глючит. Говорит, говорит, а чего говорит, не поймёшь. У сына такая же колонка, «Алиса», тоже вечно не то несёт. Только эта про водку больше. Наша, отечественная, наверное.

– Наверное, – сказал я.

Толик совсем страх потерял. Ещё пару недель назад при посторонних он молчал, как огурец в рассоле. Теперь поёт при тёте Зине, комментирует, советы раздаёт. А тёте Зине всё равно. Тётя Зина решила, что банка на полке это умная колонка с плохой прошивкой, и закрыла для себя вопрос.

Мне бы так.

– Ладно, тётя Зина. Если что, звоните.

– Если что, я в пять ухожу, – сказала она и положила трубку.

Я постоял, глядя на тёмный экран.

И вдруг поймал себя на странной мысли. Магазин, где в банке живёт голова алкаша, где по ночам у окна стоят Пастухи, где в подвале топка, в которой я своими руками сжёг оперную диву. Мне там было спокойнее, чем здесь. Прямо сейчас, в этом саду, у этой теплицы с тыквами, с запахом пирога из форточки, мне было хуже, чем в магазине в три часа ночи.

Я не мог объяснить почему. Попробовал разложить, как раскладываю накладную. Наличники красивые, люди добрые, Игорь вообще мировой мужик. Кровать дубовая, пирогом пахнет.

Тихо, вот что. Очень тихо.

Я прислушался. Радио из гаража ещё бормотало. Где-то далеко на трассе гудела фура. А на участке ничего. Ни одна ветка не шуршала. Птицы не чирикали. У бабы Вали за забором на рябине сидели снегири, штук пять, я их видел, когда мы проходили. А тут, на зелёных кустах, на зелёном плюще, ни одной пичуги. Ни синицы, ни воробья. Пусть декабрь, пусть мороз, но воробьи же зимой никуда не деваются, у них всегда где-то своя тусня.

И насекомых нет, подумал я. Тут же себя одёрнул: какие насекомые в декабре, ты дурак, что ли. А мысль всё равно осталась, упрямая, как заноза у Игоря в ладони. Почему-то я был уверен, что их тут и летом нет. Ни мух, ни ос, ни пауков. Двадцать лет ни одного паука, правильное дерево.

Поясница зудела уже ощутимо. Я её почесал и пошёл в дом.

Стол накрыли в гостиной, под фикусом. Ветка нависала над скатертью, и я сел так, чтобы не оказаться прямо под ней.

Стол ломился. Я не преувеличиваю, жабо-бухгалтер все считает. Пирог с капустой, круглый, на противне размером с поднос. Жаркое в чугунке. Три салата: оливье, селёдка под шубой и что-то с крабовыми палочками. Соленья: огурцы, помидоры, грибы, капуста квашеная с клюквой. Хлеб домашний, ещё тёплый, Марина Николаевна резала его ножом на весу, прижимая к груди.

Масло. Сметана. Холодец, кстати, тоже на месте. Толик бы одобрил.

– Денис, давайте тарелку, – сказала Марина Николаевна.

Я дал. Она положила мне жаркого, кусок пирога, ложку каждого салата, огурцов, грибов, и всё это горкой, с верхом. Поставила передо мной. Я сказал спасибо. Она улыбнулась и отвернулась к Игорю.

Лера сидела слева. Пока мама накладывала папе, Лера сделала что-то быстрое под краем скатерти. Я даже не заметил, как. Просто моя тарелка вдруг оказалась у неё, а передо мной стояла другая. На вид такая же: горка оливье сверху, ломоть хлеба, долька огурца. Под оливье, когда я ковырнул вилкой, обнаружилась консервированная ветчина из заправочной банки, нарезанная кубиками, и три галеты, раскрошенные так, что их было не отличить от гренок.

Фокусница. Где она эту ветчину резала? Когда? Я весь вечер был рядом.

Я ел ветчину и делал вид, что ем пирог. Нахваливал. Пирог, кстати, правда пах божественно, у меня от запаха сводило скулы.

– Очень вкусно, – сказал я. – Особенно с капустой.

И тут меня передёрнуло. Само, без спроса, как от удара током. Рука дёрнулась, вилка вылетела из пальцев, звякнула о тарелку и упала под стол.

Чёртов рефлекс… Последние две недели слово на «К» у меня ассоциировалось с летящим через стену Сергунькой и горящими рогами.

– Ой, – сказала Марина Николаевна. – Вы аллергик? На капусту?

– Нет, – сказал я, нагибаясь за вилкой. – Это у меня… психологическое.

Игорь захохотал так, что зазвенела посуда в буфете.

– Психологическое! На капусту! Мать, слышишь? Ой, не могу. Это кто же тебя так капустой-то?

Лера под столом пнула меня в голень. Больно, ботинком с платформой. Я выпрямился с вилкой и улыбнулся.

– Тяжёлое детство, – сказал я. – Столовая в общаге.

– Тогда понятно, – отсмеялся Игорь. – Столовая это да… Я после армии на перловку год смотреть не мог.

Марина Николаевна сочувственно покачала головой и подложила мне ещё пирога. Лера через полминуты незаметно утащила его к себе.

– Денис, а вы где учитесь? – спросила Марина Николаевна.

– В Промтехе, – сказал я с удивлением. – Логистика.

– С Лерочкой в одной группе! Как хорошо.

Лера сжала вилку.

Минут через десять, когда Игорь рассказывал про то, как ставил сруб, Марина Николаевна наклонилась ко мне и спросила, на каком я факультете. Я сказал, что на логистике. Она обрадовалась. Искренне, всем лицом, как в первый раз. Сказала, что это очень полезная профессия, сейчас везде доставка. И что как хорошо, что я с Лерочкой учусь.

Игорь ничего не заметил. Он ел.

Да они оба ели и ещё как. Я сначала не обратил внимания, потом начал считать, по привычке, как сдачу. Игорь доел первую тарелку, положил вторую, с горкой. Доел вторую. Положил третью. Марина Николаевна от него не отставала: она ела быстро и аккуратно, маленькими кусками, но не останавливаясь. Половина пирога ушла за полчаса. Чугунок с жарким опустел наполовину. Хлеб кончился, и Марина Николаевна сходила за вторым караваем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю