444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Теневой Капитал (СИ) » Текст книги (страница 7)
Теневой Капитал (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8
Нулевик

Я сварил на «Чёрном Двигателе» двойной, такой густой, что ложка в нём думала, стоять ей или тонуть, и пошёл разбиратсья с мешком.

Мешок номер четыре лежал там же, где его оставила Фина: верхний ряд, швом наружу. Тугой, ровный, ничем не примечательный. Я обошёл его по кругу, как Котя, потом поймал себя на этом и разозлился.

– Резать будешь? – Лера стояла в дверях хламовника, кутаясь в кожанку. Глаза у неё были красные, но злые, а значит, рабочие.

– Буду смотреть, – сказал я и вытащил из жилетки мультитул.

Нож вошёл в мешковину с тихим хрустом. Я вспорол шов на ладонь и заглянул внутрь. Карамель. Серовато-белые комки без формы, без запаха, без блеска, похожие на гальку, которую кто-то забыл доделать. Фина заглянула мне через плечо, взяла одну штуку двумя пальцами, понюхала и положила обратно ровно в ту же ямку.

Лера сняла с шеи обсидиан и опустила его над разрезом на цепочке, как маятник. Подержала. Перенесла к соседнему мешку, потом к третьему.

– Ничего, – сказала она. – Даже не холодный. Комнатной температуры камень, как в ювелирке на Тверской.

– Может, Котя просто карамель не любит.

– Мне иногда кажется, что Котя любит всё, что не любишь ты, – заметила Лера. – Так что это вообще ни о чём не говорит.

Я пошёл к Терминалу, открыл окна камер. И переключился на аномальный фон.

Ничего красного ни в зале, ни на складе не было.

ПОРОЖНЯЯ ТАРА: 2 016 КГ + 0 КГ.

Опять этот плюс ноль. Висел внизу экрана, как непрочитанное уведомление из банка.

– Ладно, – сказал я вслух, больше для себя. – Расклад такой. Красного нет, Лерин камень молчит, Котя успокоился. Формально у нас всё чисто. Если там кто-то есть и он полезет, мы с Финой его отлупим. Фина, тащи ведро.

Фина принесла ведро «Белизны» и швабру, поставила их у двери 0-бис и выровняла черенок строго вертикально. Получилось как пост номер один у Вечного огня. Лера посмотрела на эту композицию, потом на меня.

– Ты серьёзно считаешь, что это план?

– Главное, что мы готовы. План будет, когда появится противник.

– Противник приехал с нами в одной «Газели», Денис.

– Ну значит, он без билета, – сказал я. – Будет должен за проезд.

Времени у меня было до ночи воскресенья. Иначе Клуб «Полночь» заберёт неустойку голосом… а может быть и чем похуже. Вот это меня пугало куда больше любого невесомого гостя.

В 0-бис пахло озоном, квасом и калёным чугуном. «Вектор-0» урчал ровно и сыто, сорок восемь ударов в минуту, как огромное спящее животное. Я встал к латунному селектору, Лера села на табурет с блокнотом, Фина начала носить сырьё.

Первой пошла зажигалка. Не «Крикет», а китайская пустышка от Вана: гладкий корпус, никакого логотипа, даже вмятины под палец нет. Я положил её в лоток, сыпнул щепоть порошка Толика (концентрат убеждённости в собственной нормальности, у меня его оставалось грамм сорок) и перевёл барабан на «Прививку Правила».

Пресс сел с мягким вздохом. На панели дрогнула стрелка с надписью «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА» и упала в самый низ.

– Ноль процентов, – прочитала Лера и даже чуть приподнялась. – Денис, ты видишь? Абсолютный ноль.

– Вижу. – Я, честно говоря, чуть не прослезился. – Вот это я понимаю, восемьдесят копеек за штуку.

Рядом со стрелкой сопротивления была вторая, «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА». Она стояла уверенно, в зелёной зоне, и подрагивала, как стрелка спидометра на ровной трассе.

Лоток выехал. Я взял зажигалку, вышел с ней в коридор, щёлкнул. Серый огонь, тот самый. Я пошёл медленно, думая о табуретках. Лера стояла у двери и смотрела прямо на меня.

– Ну? – спросил я, стараясь не думать умных мыслей.

– Ты Денис с зажигалкой, – сказала она. – И выглядишь при этом так, будто у тебя запор.

Я посмотрел на пламя. Серое ещё пару секунд держалось, потом пожелтело и стало обычным. Самым банальным огоньком, которым поджигают сигареты у подъезда.

С конфетами вышло ещё обиднее. «Просто сладкое», комок карамели, вшили в него остаток пара Элеоноры. Стрелка сопротивления в ноль, плотность смысла в зелень, всё красиво. Лера положила конфету за щёку и открыла рот.

– Ла-а-а…

Голос вышел огромный, оперный, от него зазвенели кварцевые иллюминаторы «Вектора». Фина выронила мешок. А через пять секунд звук сдулся, как шарик, и Лера закончила уже своим обычным голосом:

– … а-а. Всё. Кончилось.

Я вернулся к панели. Стрелка «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» лежала на нуле. Я сунул в лоток следующую конфету, пресс сел, стрелка поползла вверх. Вынул конфету, отошёл на шаг, и стрелка упала прямо у меня на глазах, мягко, без рывка, как будто кто-то аккуратно её придавил пальцем.

– Оно вытекает, – сказала Лера. – Мы вшиваем, а оно уходит. Как вода в песок.

– Или китаец подсунул брак, – сказал я.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно посмотрели на дверь, где стояло ведро.

Самое мерзкое я заметил не сразу.

Я сел за кассу, перепроверить выручку и понял, что не хочу. Не в смысле «лень», а именно не хочу: деньги лежали передо мной стопкой, и мне было на них плевать. Совершенно. Я смотрел на пятитысячные, как на квитанции за чужой газ. Где-то внутри шевельнулась паника, вяло, будто тоже не очень хотела.

– Толик, – позвал я. – Пива плеснуть?

Банка помолчала. Пузыри поднимались медленно, по одному.

– Не-а, – сказал Толик. – Чё-то неохота, Крот.

Вот тут меня проняло. Толик за всё время ни разу не отказался от пива. Даже когда в магазин ломились твари, он между угрозами успевал попросить «капельку для храбрости». А сейчас он висел в рассоле, глядел в стенку и, кажется, даже укроп ловить перестал.

– Толик, ты вообще нормальный?

– Нормальный, – согласился он без всякого энтузиазма. – Просто как-то… ну, чё его пить. Всё равно ж кончится.

Я пошёл искать Фину. Она мыла банки. Я дал ей двадцать штук, так мы договорились ещё в прошлую смену, двадцать банок, ровный счёт. Чистых стояло одиннадцать. Двенадцатая была у неё в руках, и она её не мыла. Просто держала под струёй и смотрела, как течёт вода.

Лера подошла сзади и тихо взяла меня за рукав.

– Денис. У неё руки горячие. Я дотронулась.

У Фины руки никогда не бывают горячими. Кожа у неё как у мороженой рыбы, это знали все, включая Котю. Я вспомнил, что говорил Штерн. Если она бросает дела, не закончив, давление растёт. А если ей вообще ничего не хочется заканчивать…

– Фина, – сказал я громко и бодро, как тренер детской секции. – Двенадцать. Давай, двенадцатая, губкой изнутри, по кругу. Вот. Ставь. Тринадцать. Берём.

Она моргнула и начала тереть. Медленно, но начала. Я стоял рядом и считал вслух до двадцати, и каждый номер выдавливал из себя, потому что мне тоже ничего не хотелось. Даже спасать её. Вот это и было страшнее всего: я понимал головой, что надо, а внутри было ровно и пусто, как на парковке «Ашана» в три ночи.

На двадцатой банке Фина выдохнула. Лера потрогала её запястье и кивнула: остывает.

– Обход, – сказал я. – Весь магазин, от рольставен до шахты. Прямо сейчас, пока мы ещё хоть чего-то хотим.

Шли цепочкой. Лера впереди с кулоном на вытянутой руке, за ней Котя, за ним Фина с ведром, я замыкающим со шваброй. Торговый зал, касса, сигаретный шкаф, Нижний ящик. Подсобка, щитовая, хламовник с душевой. Склад, шахта, сетка подъёмника. Обсидиан ни разу не похолодел. Котя шёл с видом кота, которого зачем-то вывели на экскурсию по собственной квартире, и ни на что не шипел.

– Если это и аномалия, то какая-то нестандартная, – сказала Лера, когда мы вернулись к кассе. – Камень реагирует на то, что давит. На голод, на злость, на Правило. А тут ничего не давит, а скорее наоборот…

– Всасывает, зараза, – сказал я.

Она кивнула, достала свой чёрный блокнот, щёлкнула серебряным замочком и начала листать с конца к началу. Страницы шли от аккуратного взрослого почерка к школьному, потом к совсем детскому, крупному, с наклоном не в ту сторону. На одной странице она остановилась.

– Вот, – сказала она и развернула ко мне.

Написано карандашом, буквы прыгают, «ч» написана как «ц».

«Если в доме всё есть, но ничего не хочется, значит пришёл Нулевик. Он маленький. Он сидит там, куда никто не смотрит».

– Тебе сколько было? – спросил я.

– Семь. – Лера крутила кольцо на большом пальце. – У папы тогда цех в первый раз прогорел. Он наделал стульев, сотни три, под какой-то тендер, а тендер отдали другим. И стулья стояли у нас в гараже и в квартире, везде, до потолка. Никому не нужные. И всю зиму… – она замолчала, подбирая слово. – Всю зиму всё было. Еда, деньги, ёлка. Только мама перестала готовить. Папа перестал бриться. Я перестала рисовать. Никто не ругался, никто не плакал. Просто сидели. А потом папа отдал стулья в детдом, бесплатно, все разом. И на следующий день мама испекла пирог. Я тогда это и записала.

Толик в банке что-то булькнул, но неразборчиво.

– Стулья, которые никто не ждал, – сказал я медленно. – Ван же говорил. На фабриках-призраках станки работают сами, ночью, без людей. Миллионы штук. Зажигалки, которые никто не заказывал. Вешалки, которые никто не купит. Гора вещей, о которых никто не мечтал.

– И там рождается вот это, – закончила Лера. – Из пустоты. Как моль из шерсти, только наоборот. Моль ест шерсть, а этот ест смысл.

– В Китае он голодал, – сказал я. – Там пустоты на сто лет вперёд. А здесь стоит «Вектор», который этот смысл вырабатывает тоннами. Для него наш склад как шведский стол в турецком отеле. Всё включено, ещё и аниматоры.

Я посмотрел на свою же мысль, повертел её. «Там, куда никто не смотрит». Где у нас не смотрит никто? Директор смотрит через камеры. Терминал смотрит через камеры. Мы смотрим глазами…

Котя вдруг встал. Потянулся, задрав хвост, и пошёл через зал. Не спеша, как он ходит к миске, когда уверен, что там уже насыпано. Дошёл до дальнего угла, где над стеллажом с консервами висит камера, сел и уставился вверх.

Мы подошли. Камера смотрела на кассу, как ей и положено. А за ней, в треугольнике между кронштейном, потолком и стеной, где пыль не вытирал никто со времён Влада, сидело оно.

Сначала я принял его за пакет. Серый мятый полиэтилен, зацепившийся за кабель. Потом пакет повернул голову.

Это был младенец… ну если младенцев делать на конвейере из того же пластика, что и вешалки без крючков. Голова слишком большая для тела, гладкая, без единого волоска, без бровей. Глаза как пуговицы, которые постирали раз двести, бледно-серые, без зрачков. Рот приоткрыт и чуть шевелится, будто сосёт что-то невидимое. Пупка не было. Ногтей тоже. Кожа блестела, как крышка от контейнера для еды.

Он смотрел на нас без интереса и без страха. И я вдруг почувствовал, как из меня уходит даже злость, которую я собирал весь день, медленно, как воздух из матраса.

– Фина, – сказал я, через силу. – Сними. Только перчатки надень.

Фина натянула на руки перчатка с надписью «ФАП», встала на стеллаж, протянула руку и сняла его с потолка. Он не сопротивлялся. Висел у неё в ладони, как пустой пакет из-под молока, и ничего не весил. Совсем.

– Плюс ноль, – сказала Лера.

– Плюс ноль, – согласился я. – Ну, пошли знакомиться с производственными мощностями.

План «А» был простой и честный: в топку эту срань. Пусть хоть десять раз выглядит как уродливый младенец. «Вектор» переварил хрустальную диву и не поперхнулся, неужели не справится с пластиковым карапузом?

Фина донесла его до щитовой, откинула раскалённый люк с клеймом «1978» и аккуратно опустила внутрь, как кладут ребёнка в кроватку. Мы с Лерой побежали в 0-бис смотреть на показания. «Вектор» загудел. Потом закашлял. Внутри что-то громко икнуло, и из нижнего лотка, прямо на пол, выкатился… Нулевик. Целый, тёплый, слегка закопчённый. Над панелью загорелась строка:

СУБСТРАТ: 0%. НЕЧЕГО ПЕРЕВАРИВАТЬ.

– Он даже для топки пустой, – сказала Лера с каким-то научным восхищением.

План «Б» назывался «Белизна». Фина с удовольствием окатила его из ведра. Хлорка стекла по нему, как вода по клеёнке на дачном столе, и капнула на пол. Нулевик стал чище. Красивее не стал. Фина, правда, тут же отвлеклась и начала затирать лужу восьмёрками, и я впервые за день порадовался чему-то: восьмёрки шли быстро, с аппетитом.

План «В» был на улице. Я поднял рольставню на метр, Фина вынесла Нулевика на крыльцо и посадила под прожектор. Я нажал тумблер «Зари». Фиолетовый поток ударил в крыльцо… и обошёл Нулевика. Я сам не поверил, нажал ещё раз. Свет изгибался вокруг маленькой серой фигурки, как вода вокруг камня, и ложился на бетон по бокам ровной подковой. Внутри подковы сидел Нулевик и сосал воздух.

– Его нельзя осветить, – сказала Лера из-за моей спины. – На него нельзя посмотреть. Его просто нет, Денис, понимаешь? Для света его нет.

– Для света нет. А для швабры будет.

Тут я, признаюсь, сорвался. Насколько вообще мог сорваться человек, из которого откачали девяносто процентов желаний. Я взял швабру у Фины и врезал. Нулевик спружинил, как резиновый мяч в спортзале, отлетел к стене магазина, отскочил от неё и вернулся ровно туда, где сидел. Я ударил ещё раз, сверху. Швабра отпрыгнула от его головы и тюкнула меня черенком в лоб.

– Ай, сука… – от неожиданности я рухнул на пятую точку.

– Денис, – сказала Лера очень мягко. – Отдай лучше швабру Фине.

Я потёр лоб и посмотрел на Фину. Она стояла на крыльце, светлая, худая, в моей толстовке, и терпеливо ждала задачу. Мне пришла в голову мысль, нехорошая, но очень соблазнительная.

– Фина. Возьми-ка его и выкинь. Как можно дальше. Вот прямо в туман, чтобы не вернулся.

Она кивнула, подобрала Нулевика одной рукой и отошла на два шага для разбега. Отвела руку назад, как питчер, у которого впереди финал. И бросила.

Хлопнуло так, что у меня заложило уши. Мощнейший хлопок, сухой и плотный, будто в воздухе лопнул гигантский бумажный пакет. Во дворе разом заорали сигнализации, штук шесть машин. Где-то на верхних этажах девятиэтажки зажглось окно.

Маленькая серая точка по параболе прошла над крышей дома, над антеннами, над вентиляционными будками, и ушла дальше, в молочный туман, за промзону.

– Это что сейчас было? – спросила Лера севшим голосом.

– Звуковой барьер, – сказал я. – По-моему, мы… то есть Фина только что пробила звуковой барьер этим уродцем.

Фина отряхнула ладони и посмотрела на меня. Я показал ей большой палец. Она слегка порозовела и заулыбалась.

Мы зашли внутрь. Я опустил рольставню, повернулся к кассе и увидел… Его. Нулевик сидел на прилавке, рядом с банкой Толика, свесив пластиковые ножки, и смотрел в ту же стенку, что и Толик.

– Крот, – сказал Толик тихо. – Тут пацан какой-то подсел. Мелкий. Тоже ничего не хочет. Я ему говорю: давай, мол, хоть поговорим за жизнь. А он молчит. Понимающий пацан.

Я подошёл к Терминалу. Если вещь нельзя уничтожить, её надо продать. Это первый закон торговли, я его сам придумал, когда сдал соседу по общаге сломанный утюг как «паровой отпариватель с функцией пауз». Я открыл Аномальную Биржу, завёл новую позицию.

ТОВАР: ИЗДЕЛИЕ ФАБРИЧНОЕ, ПЛАСТИК, 1 ШТ.

ЦЕНА: ДОГОВОРНАЯ.

ДОСТАВКА: ЗА СЧЁТ ПРОДАВЦА.

Терминал подумал. Курсор помигал. Зелёные буквы сложились в строчку, которой я никогда раньше не видел:

ТОВАР НЕ ИМЕЕТ ЦЕНЫ.

Я перечитал. Внутри наконец-то шевельнулось что-то живое, горячее и обиженное.

– Как это не имеет? – сказал я экрану. – Всё имеет цену. Я продал тётке Любе рассол из-под головы! У меня ночью пальто живое приходило с проклятыми рублями, и я с него тоже сдачу дал!

Я ткнул Ctrl, Alt, F12 и в служебной консоли напечатал, по-моему, самую злую служебку в своей жизни. О рыночном механизме, о свободе ценообразования, о том, что отказ в приёме товара на реализацию без письменного обоснования противоречит регламенту точки.

ЦЕНА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ЖЕЛАНИЕМ ПОКУПАТЕЛЯ.

ЖЕЛАНИЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО НИ У ОДНОГО ПОКУПАТЕЛЯ СЕТИ.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПЕРЕВЕСТИ В КАТЕГОРИЮ «МУСОР».

– Он меня оскорбил, – сказал я Лере. – Терминал меня лично оскорбил.

– Он тебя сравнил с мусором?

– Хуже. Он сказал, что я не умею продавать.

И пока я это говорил, обида уже утекала. Я чувствовал, как она уходит, и не мог её удержать. Нулевик на прилавке чуть пошевелил ртом. Сосал.

Я посмотрел на часы. Дедов хронограф показывал без двадцати пять утра, суббота. До ночи воскресенья оставалось меньше двух суток, а у меня не было ни одной рабочей конфеты, зато был прожорливый невесомый карапуз и полное отсутствие желания что-либо с этим делать.

У меня кончились идеи. Я не знал, как бороться с этой тварью…

Особняк, который вычеркнули из кадастра

Паркет в большой зале трещал так, будто по нему ехал гружёный самосвал. Ехать по нему, правда, было некому. Двое слуг стояли у стены с подносами, и под каждым доски прогибались с тихим жалобным хрустом. Мальчики старались не шевелиться и дышать через раз. У одного по виску ползла капля пота, медленно, словно ей тоже было тяжело.

Илтани сидела на троне.

Трон притащили из западного крыла ещё ночью: базальтовый, с подлокотниками в виде львиных лап. Шестеро культистов сорвали спины, пока его несли. На троне Старшая выглядела так, как выглядят люди с обложек журналов, которых никто никогда не видел живьём. Белый костюм Saint Laurent сидел на ней без единой складки. Волосы были стянуты в сложную геометрию, и золотые цепочки в них лежали ровно, как линии на чертеже. Подбородок она держала высоко. Каблуки белых туфель висели над полом. Ровно два миллиметра, и Эрранти, которая однажды проверяла это линейкой, могла поклясться, что за четыре тысячи лет зазор ни разу не поменялся.

Рядом с правой рукой Старшей на подлокотнике лежала горка белой пыли. Полчаса назад это была фарфоровая чашка. Мейсен, восемнадцатый век, Каруми страховала её отдельным полисом. Илтани просто взяла её в пальцы, подумала о чём-то и разжала руку уже над пылью.

Старшая молчала.

Молчала она уже четыре часа, и от этого молчания у Эрранти ныли зубы.

Сёстры сидели полукругом, на почтительном расстоянии. Каруми на своём жёстком стуле с прямой спинкой, таблички на коленях. Шамхат на пуфе, туфли снова скинуты, платок поправлен. Эрранти не сидела вовсе: кресло под ней в такой гравитации сложилось бы гармошкой, поэтому она стояла у колонны, подпирая её плечом, и колонна иногда тихо поскрипывала.

Чуть поодаль, на бархатной кушетке, полулежала Намтару. Двое её теневых носильщиков замерли по бокам, полупрозрачные, как дым над рекой. Золотая нить на веках Намтару поблёскивала в свете жаровен. Она никогда не шевелилась, но сегодня даже теневые слуги выглядели так, будто им хотелось лечь на ковёр и полежать. Экемми устроилась прямо на полу, в своём необъятном манто, и что-то жевала. Что именно, никто не спрашивал. Мех на манто время от времени вздрагивал, хотя сквозняков в зале не было.

А началось всё утром, и началось, как водится у великих катастроф, с мелочи.

Илтани проснулась после долгого сна, в который ее ранее отправила атака Профессора через обратный Маклу. В горле першило, будто она проглотила горсть песка из Евфрата. Она шевельнула пальцем, и слуга поднёс ей серебряное блюдце. На блюдце лежало драже. Белое, круглое, в прозрачной обёртке с весёлыми синими буквами. Откуда оно взялось у слуги, слуга потом не смог объяснить. Он помнил только, что руки у него сами развернули обёртку, сами положили конфету на блюдце, и при этом пальцы двигались как-то странно, будто на них натянули чужие перчатки.

Килили в тот момент стояла в дверях. Она никогда никуда не лезла, ни во что не вмешивалась, просто стояла. Серая, незаметная. Как пустое место.

Илтани положила драже на язык. Холодок пробежал по нёбу. Стало легче.

А через час, когда из Магазина вернулись Каруми и Эрранти, Старшая собрала всех в зале, поднялась над троном (не встала, а именно поднялась, медленно, торжественно, как поднимается солнце над зиккуратом), набрала в грудь воздуха и раскрыла рот, чтобы произнести речь. Речь была заготовлена давно. О чести дома, о войне, о мелочных математиках, посмевших чертить свои закорючки на кирпичах Вавилона.

И поставленным голосом верховной жрицы, от которого когда-то падали на колени целые армии, на весь особняк разнеслось:

– Свежее дыхание облегчает понимание! Попробуй мятный удар!

Повисла пауза.

Эрранти тогда успела подумать, что ослышалась. Каруми моргнула аж два раза. Шамхат прикрыла платок ладонью, и плечи её подозрительно дёрнулись.

А потом Илтани заговорила снова. Уже своими словами. Три минуты без передышки, на чистом аккадском, в рифму, с внутренней аллитерацией и соблюдением древнего размера, Старшая объясняла всему дому, кто здесь доходяги, чьи матери спали с какими ослами и в каких именно позах, и какие кары ожидают того, кто подсунул ей эту дрянь.

С фресок в коридоре осыпалась позолота. Слуга, державший блюдце, поседел на глазах, начиная с висков. Где-то на кухне сами собой полопались банки с оливками. Эрранти, которая ругалась на шумерском с удовольствием знатока, слушала с открытым ртом и мысленно записывала обороты.

После этого Старшая села и замолчала. Потому что на третьей минуте, при попытке перейти к официальной части, связки у неё свело снова, и наружу полезло что-то про «освежающую прохладу на весь день».

Теперь она писала.

Перед троном стоял низкий столик, на нём лежала стопка тонких золотых пластин и стальной стилос. Когда Старшей было что сказать, она брала пластину, коротко царапала и бросала. Пластина летела по воздуху и падала тому, кому адресовалась, прямо в руки или на колени. Иногда в лоб.

Каруми каждый раз провожала пластину взглядом, полным страдания.

– Это сорок вторая, – вполголоса сказала она Шамхат. – Девяносто шестая проба, Шамхат. Каждая по сто сорок граммов. Она на одной написала слово «нет» и продавила стилосом насквозь.

– Так ты ей напиши расписку, – промурлыкала Шамхат. – Пусть возмещает.

– Ты сама пойди и напиши.

Шамхат не пошла.

Обе сестры общались подчеркнуто любезно, не вспоминая ни про какого Котёнка.

Илтани чиркнула стилосом и швырнула пластину. Та звякнула о колени Каруми. Каруми прочла и выпрямилась.

– Старшая желает услышать о потерях, – сказала она уже громко.

Браслеты на её запястьях щёлкнули. Каруми разложила на коленях таблички, выбрала самую большую, с краями, обожжёнными до черноты, и откашлялась.

– Поставки благовоний из Хорасана сорваны. Караван стоит у Курского вокзала третьи сутки, потому что на путях кто-то начертил асимптоту, и вагоны к ней бесконечно приближаются, но не доезжают. Донорская кровь из клиники на Соколе… – она перевернула табличку, – курьера нашли сегодня утром. Он ходил по кругу у гаражей и считал до бесконечности. Дошёл до сорока тысяч с чем-то. Кровь свернулась в контейнере. Шёлк из Милана стоит на таможне Изнанки, потому что Промтех объявил его «величиной, не определённой в данной точке».

– Чего?

– Не определённой, Эрранти. Как ноль в знаменателе.

– Я его в знаменатель сейчас засуну, – пообещала Эрранти. – Целиком. С кафедрой.

– Профессор Аркадий Анатольевич, – продолжала Каруми ровно, будто её не перебивали, – развернул вокруг наших владений то, что в их кругах называется «зоной Коши». Интегральные сетки по всему периметру дачного массива. Любой груз, который к нам едет, начинает делиться на бесконечно малые части. Мы сейчас получаем примерно четыре процента от заказанного. Это даже по военным меркам грабёж.

Она подняла глаза на Старшую.

– И я ещё не считала карету. И лошадь. И подвеску с моего колье.

Илтани ничего не написала. Только пальцы её сжались на подлокотнике, и базальт под ними хрустнул.

Эрранти отлепилась от колонны. Латекс на её перчатках натянулся и пошёл изнутри оранжевыми жилками, как кожура перезрелого апельсина.

– Хватит считать, – сказала она. – Сколько можно считать. Мы сидим тут, как крысы в погребе, и читаем друг другу накладные. А этот… – она мотнула головой в сторону блюдца, на котором до сих пор лежала смятая обёртка, – этот сопляк в жилетке накормил Старшую рекламным говном! Каруми, ты понимаешь? Он кормит Вавилон мятными конфетами! Я пойду и сровняю его ларёк с асфальтом. А потом пойду в Промтех и вырву их декану хребет. Через рот. И повешу на ворота, пусть студенты по нему позвонки пересчитывают.

– Сядь, – сказала Шамхат.

– Не сяду. Тут сесть некуда, всё ломается.

– Тогда стой и слушай.

Шамхат даже не повернула головы. Она разглядывала свои ногти, и ногти сегодня были цвета молодой травы, в тон платью.

– Тронешь Котёнка, – сказала она тем же мурлыкающим голосом, каким просят передать соль, – и я распущу твою пришитую ногу на золотые нитки. Медленно. По одной. Будешь потом прыгать на второй до самой Персии.

Бедро Эрранти под швом отозвалось зудом, тут же, будто нитка услышала, что о ней говорят. Эрранти скрипнула зубами.

– Ты мне угрожаешь? Из-за кассира?

– Я тебе напоминаю, кто тебя собирал по кускам. Мальчик просто продал товар. Он не держал Старшую за нос и не запихивал ей драже в рот. А то, что наша Старшая теперь звучит, как телевизор «Рубин» девяносто третьего года на ночном канале, это вина тех слуг, кто не смотрит, что подаёт госпожам.

Слуги у стены перестали дышать совсем. Тот, что поседел утром, тихо осел на колени. Его никто не поднял.

Илтани медленно повернула голову к Шамхат. Глаза Старшей были тёмные, тяжёлые, как вода в глубоком колодце. Шамхат выдержала взгляд секунды три и опустила ресницы.

– Я не про тебя, Старшая, – уточнила она. – Я про телевизор.

Стилос царапнул по золоту. Пластина прилетела Шамхат прямо в колени. Шамхат прочла, и под платком у неё что-то дрогнуло.

Каруми вытянула шею. На пластине было выдавлено одно аккадское ругательство, очень короткое и очень ёмкое, которое в приличном переводе означало примерно «я тебя ещё запомню».

– Сорок третья, – тихо простонала Каруми.

Килили стояла в тени арки.

Её не звали на совет, её вообще никуда не звали, но она всегда оказывалась рядом, как пыль на подоконнике. Тренч был запахнут наглухо, шляпа надвинута, вуаль опущена. Руки сложены на животе.

Если бы кто-то из сестёр присмотрелся, он бы заметил, что под ладонями Килили ткань тренча время от времени чуть оттопыривается. Мягко, ритмично, через ровные промежутки. Будто изнутри толкается что-то маленькое и упрямое. И если бы кто-то подошёл совсем близко, то почувствовал бы, что от Килили тянет теплом, сухим, как от печки, хотя раньше рядом с ней всегда было зябко.

Никто не присматривался. Никто никогда не присматривался к Килили.

Под вуалью она улыбалась. Совсем чуть-чуть, краешком губ, которые сегодня были тонкие и бледные, а вчера, кажется, полные.

И вдруг улыбка исчезла.

Снаружи, за заколоченными окнами, что-то изменилось. Эрранти почувствовала это раньше остальных, кожей, как чувствуют смену давления перед грозой. Вавилонские чары, которые держали периметр, стали опадать. Тихо, один слой за другим, как листья с дерева в безветренный день. Печати на досках потускнели. Золотые львы на изразцовом фризе одновременно моргнули.

Сигнализация не взвыла. Особняк охраняли не сирены, а древние стражи в стенах, и обычно при чужом приближении стражи начинали выть так, что у культистов шла носом кровь. Сейчас они замерли. Все разом. Как оркестр, который увидел, что дирижёр поднял палочку.

Эрранти развернулась к выходу. Оранжевый свет под перчатками полыхнул ярче.

– Кто-то идёт, – сказала она. – Кто-то прошёл через сад. Шамхат, твои лотосы…

– Знаю, – Шамхат встала. Ноздри у неё под платком расширились. – Пахнет миндалём. И… гримом?

– К нам гость, – прошуршала из-под арки Килили.

Голос, как всегда, пришёл с задержкой, словно сначала ей нужно было найти его где-то в глубине тренча.

Все обернулись.

– Я открыла калитку, – сказала Килили, не меняя позы. – Ему есть что предложить нашему горлу.

Илтани посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Килили чуть опустила голову, а носильщики Намтару переступили с ноги на ногу. Потом Старшая подняла руку и положила её на подлокотник, раскрытой ладонью вверх. Это значило: пусть войдёт.

Сначала в зал вошёл запах.

Кубинские сигары. Пудра. Свежий театральный грим, жирный, как масляная краска. Горький миндаль, такой густой, что у Эрранти защипало в носу, и под ним, очень тонко, формалин. Эрранти знала этот запах по моргам и по кабинету доктора Штерна. Запах вещей, которые очень стараются не портиться.

Потом в арке появилась тень. Длинная, гибкая, она вползла по полу раньше хозяина, приподнялась на стене, оглядела зал и картинно прижала ладони к груди, как зритель первого ряда перед поднятием занавеса.

И только потом вошёл он сам.

Высокий, неестественно тонкий, в длинном чёрном пальто с бобровым воротником, наброшенном поверх бархатного фрака. Из-под пальто сверкала белоснежная манишка, такая чистая, что на неё было больно смотреть. Лицо белое, гладкое, напудренное до фарфорового блеска, с тонкими щегольскими усиками. В глазу монокль на шёлковом шнурке. В руке трость с набалдашником из чернёного серебра: соловей с раскрытым клювом.

Двигался он так, будто под ногами у него играл полонез. Шаг, лёгкая пауза, шаг. Носком ботинка он перешагнул через пятно на паркете, оставшееся от раненого культиста, и брезгливо приподнял полу пальто. В зале, где слуги еле держались на ногах, где паркет трещал под каждым весом, этот человек шёл легко, словно гравитация Илтани его не касалась. Или касалась, но он делал вид, что не замечает. Из воспитания.

Где-то за его спиной, в пустоте, зашуршали программки. Кто-то кашлянул. Скрипнуло бархатное кресло.

Эрранти дёрнула головой, огляделась, но позади пана никого не было. Только звук. Целая галёрка звука, невидимая, нетерпеливая.

Пан остановился в десяти шагах от трона. Снял шляпу, прижал к груди и поклонился. Низко, с отставленной ногой, по всем правилам. Тень за ним поклонилась ещё ниже, почти до пола.

– Сударыни, – голос у него оказался мягкий, бархатный, с лёгким чешским акцентом, который делал каждую фразу похожей на дорогую конфету. – Карел. Просто Карел, без титулов, мы же здесь все свои. Прошу простить мне вторжение без визитной карточки. Время, понимаете ли, нынче такое, карточки не успевают печатать.

Глаза у него были мёртвые. Совсем. Гладкое лицо улыбалось, усики приподнимались, бровь изгибалась изящно, как у героя немого кино. А глаза смотрели на сестёр так, как смотрит директор морга на новые поступления: этот целый, этот похуже.

А этот, кажется, уже пахнет.

Илтани не шевельнулась. Но горло у неё дрогнуло, и из него вырвался звук. Хриплый, сиплый, полный такого бешенства, что Каруми инстинктивно прикрыла таблички ладонью. Звук оборвался, и следом в воздухе отчётливо повеяло мятой.

Пан Карел склонил голову набок, прислушиваясь, как музыкант к расстроенной скрипке.

– Ай-ай-ай, – сказал он тихо и очень искренне. – Какое варварство. Кормить царицу Вавилона синтетическим сахаром из придорожной будки. Это всё равно что поить соловья бензином. Позвольте, пани…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю