Текст книги "Теневой Капитал (СИ)"
Автор книги: Архимаг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 15
В погреб одна не ходи. Только со мной
Я проснулся от того, что не мог дышать.
Рот был полон чего-то сухого, и я сел рывком, кашляя, плюясь, хватая воздух, как вытащенная на лёд рыба. Одеяло слетело на пол. Я сидел на кровати, вцепившись в матрас обеими руками, и ждал, что сейчас из меня полезут опилки.
Ничего не полезло. Во рту было просто сухо, как бывает после долгого сна с открытым ртом.
Комната стояла пустая и серая. За окном начинало светать, крыша теплицы белела инеем. Никакой Леры. Никаких дыр вместо глаз. Дверь закрыта, кровать стоит посреди комнаты, изголовьем к центру, ровно так, как я её поставил вечером. Часы на руке показывали шесть сорок две и тикали спокойно, будто ничего не случилось.
Сон. Ну конечно, сон. Кошмар Кошмарович Кошмаров.
Я сидел и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле. Нормальная реакция психики на стресс, у нас по психологии это было, «фаза переработки впечатлений». Чужой дом, мама в огороде, стены трещат. Плюс то, что я про Леру думаю последние недели больше, чем следует логисту с кредитом за ноутбук. Голова сложила одно с другим и выдала. Ничего удивительного.
Только было стыдно, если честно. Даже во сне не смог нормально, без корней.
Нижняя губа ныла. Я тронул её пальцем, и губа отозвалась острой, колючей болью, как будто в неё воткнули булавку. На подушечке пальца осталась капля крови. Тёмная, густая.
Я взял телефон, включил фонарик и пошёл к зеркалу над тумбочкой. Зеркало было маленькое, в резной раме, конечно же Игоревой работы. Я оттянул губу вниз и посветил.
В мякоть губы была вогнана щепка.
Тонкая, светлая, длинная, сантиметра два с половиной, не меньше. Острая, как швейная игла. Она ушла почти целиком, под кожу, наискосок, и снаружи торчал только кончик, расщеплённый, с волокнами. Вокруг набухло красным.
Я долго на неё смотрел. Потом зажал кончик ногтями и потянул. Щепка выходила медленно, с сопротивлением, как гвоздь из сырой доски. Губа горела. Я тянул и вспоминал Игоря у гаража: как он так же, двумя ногтями, вытаскивал из ладони занозу и смеялся. Только у него крови не было, а у меня была.
Вытащил. Положил на тумбочку. Щепка лежала на тёмном дереве, влажная, светлая, и пахла сосной.
Ладно, сказал я себе. Ладно. Варианты. Первый: я ночью грыз что-то во сне. Спинку кровати, например. Она деревянная, она рядом, я мог повернуться и куснуть, люди во сне и не такое делают. Бабка моя, говорят, однажды во сне съела пол-лимона вместе с коркой. Второй вариант мне не понравился, и я его даже формулировать не стал.
Спинка кровати была гладкая, лакированная, без единой зарубки. Я проверил. Дважды.
Я вытер кровь, приложил к губе холодную бутылку с водой и сидел так минут десять, глядя в окно. Щепку я не выкинул. Завернул в бумажную салфетку и сунул в карман джинсов. На экспертизу. Штерн, наверное, обрадуется.
В глубине души я прекрасно понимал, что не мог ночью что-то грызть.
Спать я больше не лёг. Оделся, умылся водой из бутылки над раковиной. Почистил зубы тоже из бутылки. Губа распухла, и щётка задевала её на каждом движении.
В коридоре было тихо. Я вышел и сразу посмотрел вверх, на лестницу, туда, где была Лерина комната.
Вчера вечером я специально запомнил, где проходила полоса у её порога. Профессиональная привычка, при приёмке товара всегда смотришь, где царапина на упаковке, чтобы потом не спорить с экспедитором. Полоса вчера обрывалась у дверного косяка, сантиметров за десять, мел кончился. Справа был кусок пустого пола, светлая доска с сучком.
Я поднялся на пару ступенек и посмотрел.
Полоса была свежая. Яркая, плотная, белая, без единого разрыва. Ровная, как по линейке, хотя вчера она гуляла волной. И она дошла до косяка. Через сучок, впритык к дереву. Ещё десять сантиметров за ночь.
На полу рядом с ней лежала белая пыль. Мелкая, тонкая, как пудра, неровным пятном размером с ладонь. Так бывает, когда кто-то стоит на одном месте и долго крошит мел между пальцами. Стоит и крошит, и думает о чём-то своём.
Я не спал, кажется, с половины третьего до шести сорока. Ну, почти не спал. Сон про Леру был где-то между, но короткий, я уверен. И я не слышал ни одного шага. А половицы в этом коридоре скрипят, я вчера проверил, тут каждая вторая поёт.
Я спустился обратно и пошёл на кухню, на запах.
Марина Николаевна жарила сырники. Стояла у плиты в халате и войлочных тапочках, переворачивала лопаткой, что-то напевала. Без слов, на одной ноте. Ту же самую, из сада. Я остановился в дверях.
– Доброе утро, Денис! – Она обернулась, улыбнулась. – Садитесь, я как раз первую партию сняла. Со сметанкой будете?
– Доброе, – сказал я. – Спасибо. Я пока чаю.
Чай я налил себе сам, из заварки, кипяток из чайника. Подумал и отставил. Сел за стол.
И посмотрел на её ноги.
Халат был длинный, но из-под него торчали щиколотки. Над тапочками, по косточке и выше, кожа была чёрная. Не грязная, как бывает после огорода, когда смывается за минуту. Земля въелась в кожу, в поры, в каждую трещинку, тонкими тёмными прожилками, как въедается мазут у автомехаников. И в одной складке, у самой пятки, торчало что-то белое. Тонкое, как нитка.
Марина Николаевна поймала мой взгляд. Засмеялась, легко, без смущения.
– Ой, это я вчера в теплице возилась. Перед сном. Тыквы надо было укрыть, а отмыть забыла. Вы не смотрите, я сейчас.
И она верила в это. Я видел по лицу. Она правда помнила теплицу и тыквы, и как укрывала их, и как забыла помыть ноги. Помнила то, чего не было, и верила в это, как Толик верит в свою нормальность. Хотя он голова в банке.
На столе с вечера осталась горбушка. Забытая, она лежала на доске у края стола. Я протянул к ней руку, просто так, машинально, хотелось чем-то занять пальцы. И остановился.
Горбушка не заплесневела. За ночь в тёплой кухне хлеб должен был бы зачерстветь, может, покрыться зелёными пятнами. Эта горбушка проросла. Вся мякоть была пронизана тонкими белыми нитками, как грибница. Нитки выходили наружу, торчали из корки тонким пушком, длинные, сантиметра по два, и шевелились от сквозняка из форточки. Или сами по себе.
Марина Николаевна подошла, взяла горбушку двумя пальцами и кинула в ведро под раковиной. Даже не посмотрела на неё.
– Опять влажно, – вздохнула она. – Всё время прорастает. Игорь говорит, надо вытяжку ставить, а то сырость.
Она сказала это, как говорят «опять молоко скисло». Со лёгкой досадой, по-хозяйски. Вернулась к плите, перевернула сырник и улыбнулась мне через плечо.
– Доброе утро, Денис. А вы на каком факультете?
Я открыл рот. Закрыл.
– На логистике, – сказал я.
– Ой, как хорошо! С Лерочкой в одной группе?
– В одной.
– Как хорошо.
Лера пришла через десять минут. В чёрном свитере, умытая, с аккуратными стрелками, как будто собиралась в универ на первую пару. Кулон висел на шее. Я на него посмотрел, и она это заметила, но ничего не сказала. Только бросила на меня быстрый взгляд и оглядела с ног до головы. Словно в чем-то удостоверилась.
Лера села напротив, взяла чашку. Марина Николаевна поставила перед ней тарелку с сырниками, поцеловала в макушку.
– Кушай, Лерочка. Совсем худая.
– Спасибо, мам.
Я пытался поймать её взгляд. Через стол, через сахарницу, через пар от сырников. Она смотрела в чашку. Ела медленно, отщипывая по кусочку от галеты, которую незаметно вытащила из кармана и положила под сырник. Лицо у неё было ровное, спокойное, будто она каждое утро видит, как мама выкидывает проросший хлеб, и это не стоит внимания. Как будто это погода.
Я понял, что она действительно видит это каждое утро.
После завтрака Лера кивнула мне на лестницу. Молча, одним подбородком. Мы поднялись. У порога её комнаты она остановилась, посмотрела на полосу. Долго, секунды три. Потом на белую пыль рядом. Потом на меня.
– Лер, мне сегодня ночью…
– Я знаю, – сказала она. – Тебе приснилось что-то страшное.
– Откуда ты…
– У нас всем гостям что-то нехорошее снится. В первую ночь. – Она пожала плечами, будто говорила про бессонницу на новом месте. – Это нормально. Не рассказывай. Правда, не надо. Если рассказать, оно запоминается.
– А губу всем гостям тоже занозы протыкают?
Она посмотрела на мою губу. Распухшую, с тёмной точкой. И на секунду что-то в её лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, в уголке глаза. Потом снова ровно.
– Перекисью потом обработай, – сказала она. – У меня есть.
И переступила полосу. Высоко, как вчера, как через натянутую верёвку. Я переступил следом, осторожно, как через лужу на асфальте, где непонятно, какая там глубина.
Комната была детская. Её никто не переделывал, это видно сразу. Обои в мелкий цветочек, местами отклеенные по шву. Полка с плюшевыми игрушками: заяц без уха, медведь, какая-то собака неизвестной породы. Школьные грамоты в рамочках, за олимпиаду по математике, за третье место в конкурсе чтецов, за отличную учёбу в пятом классе. Письменный стол, исцарапанный циркулем.
И одновременно тут была взрослая Лера. Поверх цветочных обоев плакаты: какая-то группа, все в чёрном, Сиуксси (она же Сьюзи Сью) с огромными стрелками, гравюра Дюрера с ангелом. На спинке стула висела кожанка, на крючке у двери гроздь серебряных цепочек. На полу у шкафа стояли ботинки на платформе.
Как будто в комнате жили две девочки. Одна маленькая, другая постарше, и обе делали вид, что не замечают друг друга.
На подоконнике стояли три горшка. В каждом торчало что-то сухое, коричневое, скрюченное. Одно когда-то было алоэ, я узнал по форме листьев. Второе, наверное, фиалка. Третье кактус, сморщенный, с жёлтыми иголками, завалившийся набок.
– Слушай, а у тебя единственная комната в доме, где ничего не растёт, – сказал я. – Внизу фикус потолок штурмует, а тут кактус помер. Кактус, Лер. Их убить надо постараться.
– Не приживаются, – сказала она равнодушно. – Я перестала покупать. Мама приносит, ставит, они сохнут. Я не выкидываю, ей обидно.
Я пожал плечами и посмотрел над кроватью.
Там висели рисунки. Старые, детские, фломастером на альбомных листах, кнопками к обоям. Листы пожелтели, кнопки заржавели. На первом был дом, похожий на этот, с треугольной крышей и трубой. Мама в треугольном платье, папа с бородой, маленькая Лера между ними, держит обоих за руки. Солнце в углу, с лучами. Всё как у всех.
А из-под дома тянулись линии. Белые, нарисованные, видимо, восковым мелком поверх фломастера. Много, штук двадцать. Они шли вниз, к краю листа, и в стороны, ветвились, переплетались, уходили за край. Я сначала подумал, что это корни. Потом подумал, что трубы. Потом перестал думать, что это может быть.
Внизу печатными буквами, кривыми, с перевёрнутой «Ш», было написано: «НАШ ДОМ ПЬЁТ».
Я смотрел долго.
– Мама его нашла, когда мне было шесть, – сказала Лера у меня за спиной. – Вечером. Я уже лежала, а они на кухне разговаривали. Я услышала слово «специалист».
И замолчала. Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она стояла и смотрела на рисунок, и я понял, что всё уже сказано. Что вот это «специалист» и есть вся история. Остальное я должен сам.
Я не очень понимал, что я должен. Решил пока не спрашивать.
Лера отвернулась и открыла шкаф. Там на нижней полке, под висящими платьями, стояла картонная коробка. Большая, из-под микроволновки. Лера вытащила её, поставила на пол и открыла.
Внутри лежали шесть бутылок воды. Консервы: ветчина, тушёнка, сардины. Хлеб в упаковке, магазинный нарезной, с заводской датой. Галеты. Пакет сухого молока. Сырки в фольге. Всё ровно, аккуратно, рядами. Как запасы у человека, который ждёт войну.
Она вытащила из моего вчерашнего пакета, который принесла с кухни, ещё две бутылки и банку тушёнки. Уложила. Проверила даты на хлебе, один батон отложила в сторону, просроченный.
– Ты это… – начал я.
– С шести лет, – сказала она.
Она сказала это, не поднимая головы, как говорят «с шести лет занимаюсь музыкой». Ровно, буднично. Закрыла коробку, задвинула обратно в шкаф.
А я стоял и смотрел на её спину. На лопатки под свитером, выступающие, острые. На запястья, тонкие, как у Марины Николаевны. И думал, что я ведь всегда считал, что она худая, потому что так модно. Потому что альтушки на диете, потому что кофе вместо обеда, потому что королева группы должна влезать в джинсы на два размера меньше. Я даже как-то подумал, что надо бы её чем-нибудь накормить, и не стал, потому что она бы обиделась.
С шести лет. В доме, где пекут пирог каждый день и где стол ломится. Шестилетняя девочка тайком прячет консервы в шкафу и ест галеты под одеялом.
Я ничего не сказал. Не смог. У меня внутри что-то перевернулось и встало обратно, но уже не так, как раньше.
На спинке кровати висела лента. Чёрная, шёлковая, выцветшая до серого, с обтрёпанными краями. Длинная, такой можно завязать глаза. Я её увидел и вспомнил Сергуньку в клубе, на переговорах, когда он посмотрел на Леру, ухмыльнулся и сказал что-то вроде: «А, так это та девочка с завязанными глазами».
Лера опустилась на колени у кровати, сунула руку под матрас и вытащила тетрадь. Толстую, общую, в клетку, в клеёнчатой обложке, такие продавали в канцтоварах, когда я ещё в садик ходил. Обложка была исцарапана и протёрта на сгибах.
– Это первый том, – сказала она. – Блокнот потом. А это начало.
Она открыла тетрадь и показала мне, не выпуская из рук.
Первые страницы были написаны не её почерком. Мужским, мелким, наклонным, как в старых конспектах, с нажимом и аккуратными хвостиками у букв. Синими чернилами, явно перьевой ручкой. Записи короткие, по одной на строчке, с большими пробелами.
«Лерочке: не пей из-под крана».
«Лерочке: не спи у стены».
«Лерочке: не бойся мела».
«Лерочке: если мама поёт, не подпевай».
«Лерочке: в погреб одна не ходи. Только со мной».
Дальше шли пустые строчки. А потом, через полстраницы, начинался другой почерк. Детский, синей шариковой ручкой, крупными печатными буквами, с ошибками. «НИ ЕШ ХЛЕБ КОТОРЫЙ ПАСТОЯЛ». «ЕСЛИ ПАПА КАШЛЯЕТ ДЕРИВОМ НИ ГАВАРИ ЕМУ». «МЕЛ ХАРОШИЙ». Буквы прыгали, строчки ползли вверх. Она продолжила, когда он перестал. Девочка лет шести-семи сидела и писала, что видит, потому что больше было некому.
– Это дедушка писал? – спросил я.
Лера закрыла тетрадь. Сунула обратно под матрас, разгладила покрывало.
– Потом.
Мы вышли в коридор. Лера не пошла вниз. Двинулась направо, в конец коридора, к той двери, мимо которой вчера так быстро проходила её мама. Достала из кармана ключ. Небольшой, латунный, на чёрном шнурке, который она, оказывается, носила на шее вместе с кулоном. Я раньше не замечал.
Ключ вошёл в скважину туго, повернулся с хрустом. Дверь открылась.
Кабинет был нетронутый. Это первое, что я понял: сюда годами никто не входил. Пыль лежала толстым серым слоем на всём, на столе, на полках, на подоконнике, на спинке кресла. Мебель тут была не Игорева. Старая, советская, тяжёлая, полированная, та самая, что стояла в каждом НИИ. Письменный стол с зелёным сукном. Кресло с деревянными подлокотниками. На стене висела школьная доска, тёмно-зелёная, настоящая, с полочкой для мела снизу. Доска была вытерта начисто. Ни единой линии, ни разводов от тряпки.
Книжные шкафы до потолка. Я прочитал корешки: «Топология», «Теория функций комплексного переменного», «Дифференциальная геометрия», Колмогоров, Понтрягин, ещё что-то на немецком. На подоконнике лежала пачка «Явы», мятая, и стояла пепельница, полная окурков, тоже под пылью.
И только одна вещь на столе была чистая. Подстаканник. Мельхиоровый, с чеканкой, со спутником и надписью «Слава покорителям космоса». Пустой, без стакана. Блестел так, будто его протёрли сегодня утром.
Лера достала из кармана очки.
Я их узнал. Тонкая оправа, изолента на дужке, трещина через всё правое стекло. Сергунька отдал их ей тогда, вытащил из какой-то коробки со своим барахлом и сказал: «Это, кажется, твоё».
Я не мог этого слышать, потому что наблюдал из-за стекла. Но почему-то сейчас был уверен, что именно так Сергунька и сказал.
Она тогда побелела и взяла их, а потом расплакалась. И нашел их Сергунька в подвале Литейного корпуса, во время одной из вылазок. Это я опять-таки откуда-то знал, хотя знать не мог.
Квас работал, очевидно.
Лера положила очки на стол. Аккуратно, на одно определённое место. Там на пыли был светлый прямоугольник, чистый, размером примерно с очечник. Будто там долго что-то лежало, а потом его забрали. Очки легли ровно в этот прямоугольник, чуть сдвинулись, она их поправила кончиком пальца.
И стояла, глядя на них. Пальцы второй руки лежали на кулоне.
– Твоя мама сюда заходит? – спросил я тихо.
– Мама сюда не заходит никогда, – сказала Лера. – Она эту дверь боится. Только сама не знает, что боится. Проходит мимо и ускоряет шаг. Если спросить её, почему, она скажет, что тут сквозит.
– А тут сквозит?
Лера не ответила.
У меня зудела поясница. Сильно, так, что хотелось почесаться о косяк, как медведь о сосну. Сильнее, чем когда к магазину подходил Пастух со своими ножницами. Тогда зудело, как от комариного укуса, а сейчас будто под кожей ползал целый муравейник. Я стоял, сцепив зубы, и не чесался. Почему-то казалось, что здесь лучше не шевелиться лишний раз.
Лера постояла ещё немного. Потом убрала руку с кулона, и я увидел на её пальцах белые пятна, как после мороза.
– Пошли, – сказала она.
Мы вышли. Она заперла дверь, подёргала ручку, проверяя. Ключ снова спрятала под свитер.
Очки остались лежать на столе, в чистом прямоугольнике.
Днём Игорь позвал меня в мастерскую.
– Иди сюда, студент! Покажу, как настоящий стул делается. А то вы, молодёжь, всё в «Икее» берёте, а потом удивляетесь, почему через год шатается.
Я пошёл. Лера на крыльце посмотрела мне вслед и ничего не сказала.
В мастерской было хорошо, как и вчера. Тепло от печки-буржуйки, запах дерева, стружки и лака. Инструменты висели на стене по размеру, каждый на своём гвозде, обведённый маркером по контуру, чтобы сразу было видно, если что-то не на месте. Фина бы тут плакала от счастья.
А по всей мастерской стояли стулья.
Я вчера, видимо, не заметил, было темно. Сейчас, при свете, они были везде. Расставлены рядами, как в актовом зале, лицом к верстаку. Я начал считать и сбился на тридцати четырёх. Ещё штук десять висели на антресолях, вверх ногами, как летучие мыши. Все разные: с высокими спинками, с низкими, с резьбой, гладкие, детские, взрослые. И все серые, как буфет в гостиной. Выцветшие.
– Это всё на заказ? – спросил я. – Тут на кафе хватит.
– Да заказов давно нет. – Игорь махнул рукой. – Магазином менеджер занимается, я туда и не езжу почти. А руки просят. Не могу не делать. Утром встаю, и руки сами к рубанку.
Он засмеялся. Но я слышал, как он засмеялся. Не весело, а растерянно, как смеются люди, которых спросили о чём-то, на что у них нет ответа. Он сам не знал, зачем ему сорок стульев.
На верстаке стоял последний, недоделанный. Без ножек, одна спинка с сиденьем. Спинка была из цельного куска, широкая, светлая. По ней шли годовые кольца, крупные, тёмные, неровные. Они складывались в рисунок. Я пригляделся. Два овала повыше, будто глаза. Линия посередине. Изгиб внизу, будто рот, открытый, как у человека, который кричит или поёт.
Я моргнул. Лицо пропало. Просто кольца, просто дерево, сучок там, где мне показался глаз.
Игорь взял рубанок и начал строгать край спинки. Стружка пошла длинная, кудрявая, падала на пол. Я машинально подобрал одну, повертел в пальцах. Стружка была влажная. Тёплая. И чуть розоватая, как кожа на внутренней стороне запястья.
Порода такая, решил я. Есть же всякие экзотические, красное дерево, вишня. Я в дереве не разбираюсь.
– А давай тебе стул сделаю! – вдруг сказал Игорь. Глаза у него загорелись, как у мальчишки, которому подарили конструктор. – По твоему росту. Ты ж длинный, тебе на обычных неудобно, я вижу, как ты за столом скрючился. Сделаю, будет твой. Будешь приезжать, сидеть.
– Да не надо, Игорь, правда…
– Надо, надо! Стой ровно.
Он достал рулетку. Строительную, жёлтую, с фиксатором. И начал меня мерить. Обстоятельно, долго, как портной. Ширину плеч. Длину спины от шеи до копчика. Длину бедра. От колена до пятки, присев передо мной на корточки. Обхват бёдер, зачем-то. Расстояние от локтя до кончика пальцев. Я стоял, раскинув руки, как на примерке, и чувствовал себя полным идиотом.
Каждую мерку он записывал в блокнот. Засаленный, с промасленными краями, весь в пятнах от лака. Записывал карандашом, слюнявя кончик.
Я скосил глаза на страницу.
Там уже были мерки. Столбиками, аккуратно. Сверху стояло «Марина», ниже цифры. Потом «Игорь», под ним цифры. Потом «Лерочка», и под ней три столбика, с разными датами, будто её мерили несколько раз, по годам, как растёт. Последняя дата была позапрошлогодняя.
А внизу, свежим карандашом, Игорь вывел «Денис» и начал записывать.
– Ну вот, – сказал он довольно, закрывая блокнот. – Месяц, и будет у тебя стул. Лучший.
Потом он закашлялся. Резко, надрывно, отвернулся, достал из кармана фартука платок и сплюнул в него. Я видел, мельком, пока он складывал платок. На белой ткани было что-то мелкое, светлое, рассыпчатое. Похожее на опилки.
– Дерево в лёгкие лезет, – сказал Игорь, утирая бороду. – Надо маску носить. Лерка ругается, а я забываю.
Он убрал платок и снова взял рубанок.
К вечеру я сидел на крыльце с бутылкой своей воды и сводил в голове «ведомость».
В голове, по-кассирски, с двумя колонками. Так меня учили на практике в «Пятёрочке»: если касса не сходится, выпиши всё по отдельности, и рано или поздно увидишь, где дыра.
Первая колонка. Компот от Аркадия Анатольевича. Мама в огороде, босиком, в минус восемь, с закрытыми глазами. Проросший хлеб. Земля, въевшаяся в щиколотки. Мама, которая пять раз за сутки спросила, на каком я факультете. Мерки в блокноте, и моё имя в списке. Сорок серых стульев. Розовая стружка. Опилки в платке. Рисунок «наш дом пьёт». Дедовы очки из подвала Литейки, которые теперь лежат на столе в кабинете, куда никто не заходит.
Нет ни птиц, ни пауков. Кошка, которая обходит забор. Щепка в моей губе.
По отдельности всё ерунда. Каждый пункт можно объяснить. Влажность, лунатизм, плохая память, экзотическая древесина, профессиональный кашель, детская фантазия. Я и объяснял, весь день. Но когда складываешь всё в столбик, баланс не сходится. Недостача такая, что за неё увольняют.
А потом была вторая колонка. И она мне нравилась гораздо меньше.
Подражатель у окна. Как он шептал Лере через стекло, а я не слышал. Как она на меня потом смотрела, со страхом, и неделю отводила глаза. В «Полуночи», за стеклом, она плакала. Её «ешь только то, что я тебе положу». Её «ты потом очень захочешь остаться». Её «я обещала показать», её многочисленные «потом». Она привезла меня сюда с ночёвкой. Она настояла. «Так надо».
Кому надо?
Я сидел на холодной ступеньке и вспоминал общагу. Пашку Селиванова, с которым мы год ели одну лапшу на двоих. Он тоже говорил: «Ден, я тебе потом всё объясню, тока не спрашивай…». Я и не спрашивал. Через месяц на меня повесили долг, Пашка сгинул в неизвестном направлении, и комендант выставил меня с рюкзаком на улицу в октябре.
Потом. Я тебе потом всё объясню.
Я не хотел так думать про Леру. Я честно не хотел. Я вспоминал коробку в шкафу, и шестилетнюю девочку с консервами, и как она плакала вчера, говоря с папой по телефону. Это нельзя сыграть. Наверное, нельзя. Но и улыбку у калитки нельзя было сыграть, а она сыграла, за полсекунды, без единого шва.
Может, меня снова кто-то ведёт. И я, как дурак, опять иду.
Губа ныла. Я потрогал её языком.
Скрипнула дверь. Лера вышла на крыльцо, села рядом. Не близко, на полметра. Посмотрела в сад, где на верёвке между зелёными яблонями висела заледеневшая скатерть с тёмным пятном.
– Ночью покажу главное, – сказала она тихо. – Не спи. Я приду в два.
– Что главное?
– Ночью, Денис.
Она встала и ушла в дом. Я остался сидеть. Хотел спросить, что будет после главного. Не успел.
В два ночи в дверь постучали.
Тихо, три раза, коротко. Я лежал одетый поверх одеяла, головой к центру комнаты, и не спал. На втором стуке я уже сел. На третьем замер.
Постучали в дверь. Не в стену. Правило восемь про стену. Про дверь правила не было. Я сидел и думал об этом секунд пять, пока не услышал шёпот:
– Денис. Это я.
Я открыл.
Лера стояла в коридоре в кожанке, застёгнутой до горла, в джинсах и в ботинках. В руке фонарик, выключенный. На шее кулон, я видел, как цепочка блестит в полутьме. От неё пахло полынью и кожей. Я вдохнул и почувствовал, как немного отпустило в груди. Глупо, но отпустило.
– Ты не кошмар? – на всякий случай уточнил я.
– Обуйся, – шепнула она. – И не говори.
– Кошмар бы сказал именно что-то в том духе.
Она лишь фыркнула.
Я натянул кроссовки. Мы пошли вниз.
Дом трещал. Как прошлой ночью, тихо, с долгими паузами, то слева, то справа, то где-то над головой. Тр-р-р. Тишина. Тр-р. Лера шла впереди и не обращала на это никакого внимания. Она обходила доски. Не все подряд, а определённые. Шаг широкий, через одну. Шаг влево, к стене, потом сразу обратно. Остановка. Длинный шаг, почти прыжок, через целый участок пола у лестницы. Я повторял за ней, след в след, и половицы под нами молчали.
Она шла как по минному полю. Так ходят по квартире подростки, которые возвращаются домой в три ночи и знают, какая доска выдаст. Только она, судя по всему, не возвращалась, а уходила. Годами. Каждую ночь, когда приезжала.
На кухне было темно. Холодильник гудел. В окне белела скатерть на верёвке, неподвижная, будто её заморозили в воздухе. Огород был пустой. Я посмотрел туда специально и выдохнул.
Лера опустилась на колени у кухонного стола. Отодвинула половик. Под ним был люк, квадратный, из толстых досок, с железным кольцом. Она взялась за кольцо и посмотрела на меня снизу.
– Правило шесть помнишь?
– В погреб не спускаться.
– Сейчас нарушаем. – Она потянула люк. – Я знаю, как можно.
Люк поднялся тяжело, с хрустом. Из темноты потянуло холодом и запахом. Сырым, земляным, с кислинкой, как в старой бочке из-под огурцов. И ещё чем-то сладким. Вишнёвым.
Лера включила фонарик. Луч упал вниз, на ступеньки, деревянные, крутые, уходящие в черноту. Она поставила ногу на первую ступеньку, на вторую, спустилась по пояс и посмотрела на меня.
– Давай. Держись за перила, четвёртая ступенька гнилая.
И пошла вниз. Фонарик качался, луч прыгал по стенам.
Я постоял на краю. Посмотрел назад, на тёмную кухню. На коридор, где трещали стены. На окно со скатертью. Подумал про общагу. Про «просто подпиши». Про то, что я опять иду куда-то за человеком, который обещает потом всё объяснить.
И полез вниз.
Перила были холодные и влажные. Четвёртую ступеньку я переступил. Пятая скрипнула, шестая тоже. Внизу Лера стояла у подножия лестницы и светила мне под ноги. Я спустился, встал на земляной пол. Под кроссовками чавкнуло.
Погреб был большой, больше, чем я думал. Фонарик выхватывал из темноты полки вдоль стен, ряды банок, тёмных, с чем-то внутри. Мешки в углу. Бочку. Каменную кладку стен, мокрую, блестящую. А под потолком, между балками, что-то висело. Много чего-то. Тонкое, длинное, белое, свисало вниз неподвижными нитями.
Я задрал голову, пытаясь разглядеть.
Над нами, наверху, тяжело и плавно опустился люк. Без скрипа, без рывка, как будто его кто-то бережно положил на место.
Потом сверху щёлкнула задвижка.




























