Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Когда стукнуло одиннадцать, Кристина подняла глаза и посмотрела на нас с таким видом, будто вспомнила, что мы тут есть.

– Ну, чего сидим. Кто по Сызрани, подходите, оформлять буду.

Я встал. Лера встала за мной, шагнула чуть в сторону, чтобы видеть и стойку, и коридор, это у неё тоже на автомате. Фина осталась сидеть и мурлыкать. Я подошёл к стойке, облокотился, наклонился и сказал негромко, почти в ногти:

– Нам к доктору Штерну. Рентгенолог. Нам сказали передать, что мы от Сергуньки из «Полночи».

Кристина не подняла глаз от монитора.

– Мужчина, вы бредите?

– Мне говорили, тут такой работает.

Теперь она посмотрела. Не на меня, а сквозь меня, как смотрят на человека, который перепутал этаж.

– Не работает тут такого. И, кажется, никогда не работало.

– Да как так? – я не поверил тому, что услышал.

Она опустила глаза на тетрадку. Полистала. Подняла на меня взгляд, и что-то в её лице на секунду дрогнуло, не испуг, а как бывает, когда ищешь в кармане ключи, которые точно туда положил. Потом лицо собралось обратно.

– У нас терапевт Сидоренко. Невролог по записи. Гинеколог со среды. Всё. Рентгена у нас отродясь не было. Для рентгена подвал нужен, а подвал у нас заколочен с позапрошлого года, там СЭС плесень какую-то нашла. Чёрную. Никаких Штернов.

– Может, он во вторую смену. Ночью.

Кристина щёлкнула жвачкой, громко, смачно, как затвором.

– Ночью у нас сторож Палыч и сигнализация. Палыч не Штерн, я вам гарантирую, он даже не доктор. Будете терапевта оформлять или мне полицию вызвать? У нас тут промзона, наркоманов быстро выпроваживают. Прямо очень быстро.

Я выпрямился. Лера стояла в полушаге и смотрела на Кристину так, как смотрит на верхние углы: спокойно, оценивающе, с готовностью схватить меня за рукав.

Это как выходит. Маяк на шее у Сергуньки всю ночь диктовал адрес этой клиники и фамилию Штерн. Циклично, с одинаковой интонацией, как автоответчик. И либо у маяка устаревшая прошивка, и Штерн отсюда съехал ещё до плесени.

Либо Штерн, не знаю, и есть та плесень, в подвале, за заколоченной дверью, и СЭС его нашла и не поняла, что нашла. Либо «Штерн» вообще не фамилия. Правило, позывной, что-то, что работает после закрытия, когда Палыч спит и сигнализация мигает. И дневная смена про это ни сном ни духом, а спросишь, и у девочки с ногтями на секунду плывёт лицо.

Ни один вариант мне не нравился.

– Тогда терапевта, – сказал я.

– Я так и думала, – сказала Кристина. – Сестра, говорите? Из Сызрани?

– Из деревни под Сызранью, – вступила Лера. – Приехала на заработки, устроилась на стройку. Упала, головой ударилась. Память отшибло и речь, третью неделю молчит.

– Молчит, – повторила Кристина и посмотрела на Фину.

Фина мурлыкала и смотрела на выровненную стопку буклетов с тихой нежностью.

– Мычит немного, – сказал я. – Это ничего.

– А наушники? Ей тут анализы сдавать, врач слушать будет.

– Наушники снимать нельзя. – Лера сказала это с такой скучной интонацией, как читают инструкцию. – Посттравматическая гиперакузия. От громких звуков начинаются судороги. Мы один раз сняли в маршрутке, и водитель до сих пор, наверное, лечится.

Кристина некоторое время смотрела на Леру. Потом на Фину. Потом на меня, дольше всех.

– И шапку нельзя?

– Шапку можно, – сказал я. – Но не нужно.

– Ясно, – сказала Кристина и поставила стаканчик. – Ладно. Мне не платят за то, чтобы я понимала. Мне платят за то, чтобы вбивала.

И начала вбивать.

Ногти застучали по разбитой клавиатуре. У неё это выходило удивительно быстро для ногтей такой длины, я даже засмотрелся, как она бьёт подушечками, а не когтями, наловчилась. Экран монитора был повёрнут так, чтобы мне не было видно, но она озвучивала вслух. Наверное, ей так нравилось.

– Первичный приём врача общей практики. Две двести.

Внутри меня что-то сжалось. Жабо-бухгалтер, тот самый, который сидит у меня под рёбрами и ведёт учёт. Он услышал цифру и вздрогнул.

– Забор биоматериала из вены. Одноразовая вакуумная система. Четыреста пятьдесят.

Четыреста пятьдесят за то, чтобы воткнуть иголку. У меня в ларьке мультитул с иголкой за семьсот, но там девятнадцать функций.

– Срочный клинический анализ крови, экспресс, два часа. Тысяча восемьсот.

Жабо-бухгалтер лёг на бок.

– ЭЭГ с расшифровкой. Тысяча пятьсот. Это если снимет шапку. Если не снимет, тогда без ЭЭГ, электроды на шапку не клеятся.

– Снимет, – сказал я, не думая, и Лера покосилась.

– Бахилы. – Кристина замерла над клавиатурой. Подумала. – Бахилы у нас бесплатно. Ладно уж.

Итого пять тысяч девятьсот пятьдесят. Я посчитал раньше, чем она нажала кнопку, это у меня быстрее, чем у кассы. Пять девятьсот пятьдесят. Округляй до шести.

Шесть тысяч. Это, для понимания, полторы спокойные ночи. Это сто двадцать пачек чипсов, проданных пьяным работягам по пятьдесят рублей сверху. Это тридцать энергетиков после полуночи с наценкой. Это, если совсем честно, одна премиальная Швабра… то есть Фина, которая три ночи назад держала стеллаж одной рукой и спасла мне товара на сумму, за которую можно всю эту клинику обклеить анализами по три раза.

Я подумал, можно ли это провести как производственные расходы. Директор удавится. Я представил его сообщение в Телеге, коротенькое, без смайлов: «Кротов, что за шесть тысяч на медицину».

А если оформить как ремонт инвентаря? Инвентарь № 0002, техобслуживание, диагностика. Терминал в ларьке любит формулировки. Он может проглотить. Может и не проглотить и выписать мне ещё пять сверху за попытку умничать.

Но умничать мне нельзя после трёх ночи, а до трёх, кажется, можно.

– Картой? – спросила Кристина.

– Картой.

Она выдвинула из-под стойки терминал безнала, серый, потёртый, с треснувшим уголком экрана. Я достал карту. Посмотрел на неё. Посмотрел на экран, где горела сумма. Приложил.

Ощущение было такое, будто подписываю приговор. Не смертный, конечно. Административный. Штраф за то, что не додумался сначала спросить Сергуньку, что вообще за Штерн и почём.

Терминал пискнул. Экран мигнул, погас, зажёгся. Сумма пропала, вместо неё крутился кружок.

Кружился он долго. Кристина отпила из стаканчика. Лера смотрела на кружок с интересом, с каким смотрят на паутину без сквозняка.

– Он у вас всегда так? – спросил я.

– Сегодня всегда, – сказала Кристина.

Кружок крутился. Секунд тридцать, сорок. Потом терминал заскрежетал внутри, и из щели полез чек. Кристина оторвала его, посмотрела и перевернула ко мне.

«ОШИБКА 404. ГЕОЛОКАЦИЯ ТЕРМИНАЛА АННУЛИРОВАНА В ГОСРЕЕСТРЕ. ТРАНЗАКЦИЯ НЕВОЗМОЖНА».

Я прочитал два раза. А Кристина взяла и ударила по терминалу кулаком. Сверху, коротко, привычно, как бьют по автомату с газировкой. Терминал звякнул и перезагрузился.

– Опять эта чертовщина, – сказала она без выражения. – Третий раз за утро база падает. Как будто нашего здания на карте вообще нет. Ни адреса, ни ИНН, ничего. В восемь утра вбиваю, а система мне: объект не найден. Какой объект, я в нём сижу. Я на стуле в нём сижу, у меня тут стаканчик.

– Может, обновление, – сказал я.

– Может. – Она щёлкнула жвачкой. – Обновления у нас тут вообще каждый день. Вчера кабинет тридцать восемь был, сегодня нету. Позавчера сказали, лифт починили, а у нас нет лифта, два этажа. В понедельник пришло письмо, что мы теперь круглосуточные. Кто круглосуточный? Я до пяти. Палыч до восьми. Между пятью и восемью у нас тут, наверное, Штерн ваш принимает, а мне не докладывают.

Она сказала это и сама услышала. И на секунду опять сделала то лицо, с которым ищут ключи. Потом отвернулась к монитору.

Я прищурился. Интересные тут оговорочки по Фрейду пошли.

– Ща поднимется. Подождите. Он всегда поднимается, минуты две. Хотите, наличкой?

– Наличкой у меня только пятитысячные.

– Ой, ну кто ж вас так обидел.

Терминал мигнул и показал заставку. Кристина не глядя нажала кнопку, и на экране снова выползла сумма, пять девятьсот пятьдесят, и я ещё раз пережил её всем телом.

– Приложите. Может, со второго раза получится.

Я приложил. Кружок закрутился. Из коридора доносилось кап, кап, кап. Фина за моей спиной мурлыкала и, я был уверен, не сводила глаз со стопки буклетов, чтобы никто не тронул.

Терминал пискнул, и на этот раз пискнул нормально.

Глава 10
Что-то повернулось и снова легло

Кристина оторвала от рулона бумажку и протянула через стойку. Не талончик даже, а обрывок кассовой ленты. На нём она от руки, ногтями ловко зажав шариковую ручку, накорябала: «2 эт., каб. № 2, Терапия/Смотровая, после мужика с банкой».

– Электронная очередь у вас, я так понимаю, тоже за плесенью, – сказал я.

– Электронная очередь у нас с восемнадцатого года пишет «ожидайте», – ответила Кристина. – Люди ждали, ждали, потом стали спрашивать у меня. Теперь я и есть электронная очередь. Лестница за кулером, лифт не работает, в лифт не заходить.

– Почему?

– Потому что не работает.

Я взял бумажку. Лера взяла Фину за рукав, и мы отошли обратно к дивану. Фина, пока я болтал с Кристиной, успела повернуть все пять синих стульев строго параллельно плинтусу и теперь смотрела на них с удовольствием мастера.

Телефон на стойке зазвонил.

– «Био-Тест», добрый… Нет, талон на вчера недействителен, потому что вчера у нас не было приёма. Не было. Что значит вы были? – Ногти застучали. – Женщина, я не знаю, кто вам его выписал, у нас почерк один, мой.

Трубка легла. Мы сдвинулись к лестнице. Телефон зазвонил снова, и Кристина сдёрнула трубку так, будто хотела оторвать ей голову.

– Что? Кто? Да сколько же можно! Нет тут никакого Штерна, он в подвале… то есть подвал закрыт! Заколочен! Хватит слать сюда людей с ожогами третьей степени, у нас перекись кончилась ещё в среду!

Я остановился на первой ступеньке. Лера тоже. Мы посмотрели друг на друга, потом одновременно на Кристину. Кристина уже вбивала что-то в тетрадку и на нас не смотрела, а лицо у неё было спокойное, скучное. Никакого следа от того, что она секунду назад сказала.

– Ты слышала, – сказал я тихо.

– Слышала.

– «Он в подвале».

– Оговорка, – сказала Лера. Покрутила кольцо на большом пальце, туда и обратно. – Так бывает, когда Правило говорит забыть, а язык… Язык помнит, как оно в реале есть. Или наоборот. Пошли.

Лестница была узкая, ступени стёртые посередине, как у всех лестниц, по которым тридцать лет ходили одни и те же ноги. На площадке между этажами стояло пластиковое окно с открытой форточкой, и оттуда тянуло сырым воздухом и сигаретным дымом.

Фина шла между нами и мурлыкала свою босса-нову.

На площадке я притормозил. Фраза «забор биоматериала из вены» не давала мне покоя.

Я подтянул Леру за рукав к стенке, туда, где с лестницы нас не было видно, и сказал одними губами:

– У меня вопросец назрел.

– Давай.

– Медсестра берёт шприц и втыкает в Фину иглу. Дальше что?

Лера молчала секунды две. Потом сказала:

– Есть варианты.

– Озвучь.

– Первый: игла гнётся. Медсестра берёт вторую. Вторая гнётся, и медсестра зовёт врача.

– Второй?

– Второй: игла входит. И оттуда идёт не то, что должно идти…

– Третий?

– Третий сам додумай. Фина ещё не разобралась, кто тут свой, кто чужой, а рефлекс у неё быстрее, чем у нас разговор. В третьем варианте, Денис, медсестру впечатывают в стену.

Я представил медсестру в стене. Потом представил, как объясняю Кристине, что это надо провести по кассе как «сложный случай». Жабо-бухгалтер под рёбрами надул брюшко и посмотрел на меня с укором.

– Хорошо, – сказал я. – Что делаем?

– Объясним Фине, что стукать медперсонал не надо, они не со зла.

– Это план?

– Лучший из тех, у которых нет пункта «бежать».

Я повернулся к Фине. Она стояла у окна и смотрела в форточку, где виднелся дым, и ноздри у неё чуть шевелились.

Я тронул её за плечо. Она обернулась сразу, вся, как разворачивается башня танка, и уставилась на меня ясными голубыми глазами, готовая делать всё, что скажут.

Я аккуратно оттянул левую чашку наушников на палец, не больше, и наклонился к самому уху. Ухо было холодное, как стекло на балконе в ноябре.

– Фина. Сейчас пойдём к врачу. Он будет трогать и, возможно, даже слушать грудь. Потом будет вот это.

Я показал: сжал кулак, отогнул большой палец, выставил указательный как иглу и легонько кольнул себя в сгиб локтя. Потом показал на её локоть. Потом покачал головой и погрозил пальцем, как коту, когда он лезет на витрину.

– Не бить. Никого не бить. Это не враг. Так надо для работы. Поняла?

Фина смотрела мне в лицо. Потом перевела взгляд на свой локоть. Потом снова на меня и кивнула, серьёзно так.

– Не боишься уколов? – спросил я.

Она мотнула головой. Потом задрала рукав толстовки, согнула руку и показала мне бицепс. Тонкая девичья рука, бицепс размером с мандарин, вены голубые, кожа белая. Она показала его с такой гордостью, что Лера рядом издала звук, средний между смешком и вздохом.

– Храбрая, – сказал я и отпустил наушник. Он сел обратно с мягким чмоком.

– Она тебя поняла, – сказала Лера.

– Или решила, что мы будем драться с врачом, и она в первом ряду.

– Тоже вариант.

Внизу под окном, на бетонном козырьке над входом, курили двое. Я это понял по голосам, потому что видеть их с площадки было нельзя, только дым, который ползёт вверх и втягивается в форточку.

Один голос принадлежал охраннику: я слышал, как он внизу шаркал, когда мы входили. Второй был мужской, хрипловатый, с интонацией человека, которому надо рассказать, иначе лопнет.

– … ты слушай, слушай. Мы с ночной идём, с Литейного, там участок наш, бордюры перекладываем. Смотрим, а навстречу дедовы идут.

– Какие дедовы?

– Ну эти. Стариковы, из корпуса. Все в белом, лица побелкой измазаны, как маляры после смены, только не маляры. В руках арматура, и циркули эти здоровенные, землемерные, знаешь, на треноге такие. Идут молча. А с рынка навстречу им кадильщики.

– Торгаши, что ли?

– Торгаши, но не наши. Восточные, с колокольчиками, с дымом. Дым пустили, дышать нечем, сладко так, аж блевать тянет. У меня Витёк потом в маршрутке два раза выходил. И сошлись они прямо на трамвайной стрелке.

Я и Лера замерли. Фина мурлыкала себе под нос, игнорируя всё.

– Главный ихний, дедов, штырь в асфальт вбил, циркуль поставил и кричит: «Здесь предела функции нет!» И асфальт как встанет на дыбы. Ну вот прямо волной, я такого даже в девяносто третьем не видел, а я тогда на Ленинском был.

– Пили, что ли?

– Витёк пил. Я не пил, я после смены не пью, у меня печень.

– И чего?

– И ничего. Менты приехали, разогнали. Штырь этот так и торчит. Хочешь, пошли покажу, там рядом.

– Обошлось, значит.

– На первый раз. А завтра хрен знает, чё будет… Как работать, непонятно, пока эти пи…

Заскрипело, зашаркало, голоса поехали вбок и оборвались. Я оттопырил уши, честно, как в детстве под дверью кухни, но там уже были только звуки проезжающей машины и капель с козырька.

– Литейный корпус, – сказала Лера тихо.

– Промтех.

– Циркули… Побелка… Предел функции…

– Это его люди. Профессора.

– А кадильщики с колокольчиками это точно не просто торгаши с рынка.

– Я понял, – сказал я. – Понял. Сёстры отправили кого-то на разведку, а дед выслал навстречу мальчиков с арматурой. И они встретились на трамвайной стрелке. Ночью.

Лера не ответила. Она смотрела на форточку так, будто оттуда сейчас должен был вылезти ещё один кусок разговора, и щёлкала кольцом о ноготь. Кулон на её груди висел чёрный, матовый, без инея, но она всё равно накрыла его ладонью, машинально, и подержала.

– Пошли, – сказала она. – Мужик с банкой не будет нас ждать вечно.

Второй этаж встретил нас коридором. Длинным, узким, с линолеумом цвета говяжьей печени и лампами через одну. Двери шли слева, крашеные, с табличками. «Кабинет № 1. Процедурный». «Кабинет № 2. Терапия/Смотровая». «Кабинет № 3» без пояснений. «Хозинвентарь».

Дальше коридор темнел, и в его глубине наверняка было ещё что-то, но ламп там уже не осталось, и я решил, что мне туда не надо.

Вдоль стены напротив второго кабинета стоял дерматиновый диван, брат того, что внизу, и три стула. На них и присели.

Первой сидела женщина в бежевом плаще, лет пятидесяти, и держала у лица платок. Не носовой платок, а шёлковый, шейный, с узором, свернутый в несколько раз. Она дышала через него. И от неё, через весь коридор, к нам плыл запах.

Ладан и мирра. Сандал, который жгли долго и много. Запах был плотный, тяжёлый, как одеяло, и ел глаза. Я похожий нюхал один раз, в церкви, на отпевании соседа, и с тех пор мне от него становится тесно в груди.

Руки женщина положила на колени, и по кистям, от запястья и вверх под рукав, шли багровые пятна. Не круглые, не расплывчатые, как бывает при крапивнице. Пятна складывались в короткие вертикальные штрихи, треугольнички, клинышки, ровно, будто кто-то тыкал в неё палочкой для письма по сырой глине. Я такие штуки видел на картинке в учебнике истории за пятый класс.

И еще в письме Шамхат со списком покупок.

– Представляешь, – говорила она соседке, невысокой женщине с сумкой-тележкой, – порошок новый купила. Восточный, для деликатных, написано «гипоаллергенный». Стирала постельное. И всю ночь задыхалась, я тебе клянусь, лежу, а меня будто в саркофаг заколотили, и крышку сверху, и кто-то поёт.

– Поёт? – переспросила соседка.

– Ну колыбельную вроде. Нерусскую. А я думаю: это мне от температуры. А температуры нет. Тридцать пять и восемь, представляешь, как у покойника.

– Порошок выкинула?

– Ты что, так он дорогой.

Рядом с ней, через стул, сидел мужик в застиранной спецовке и держал на коленях баночку для мокроты. Обычную, аптечную, с зелёной крышкой. Он кашлял. Кашлял он часто, коротко, с сухим хрустом, и при каждом кашле у него изо рта вылетало белое облачко. Не пар, не дым. Мельчайшая пыль, которая повисала в воздухе, а потом медленно оседала ему на колени, на спецовку, на баночку. Ногти у него были стёсаны до самого мяса, а кожа на пальцах вся в трещинах, и трещины были белые, забитые, будто он руками месил известь без перчаток и так и не отмыл.

В баночке у него уже было на два пальца содержимого. Не слизь. Мокрый серый порошок, комками, как цемент, в который капнули воды.

Он кашлянул, посмотрел в баночку, сплюнул туда ещё. Закрутил крышку. Посмотрел на нас без интереса.

Третьим сидел парень в чёрном худи с капюшоном, накинутым на голову. Он был молодой, младше меня, и сидел неправильно. Наклон вбок, влево, градусов на пятнадцать, ровно, как будто кто-то отрегулировал его по транспортиру. Он пытался выпрямиться. Я видел, как он это делал: упирался рукой в сиденье, подтягивал корпус к вертикали, сидел ровно секунды две, а потом его снова уводило влево, плавно, без рывка, как уводит стрелку компаса, если рядом положили магнит. Он опять упирался. Опять уводило.

При этом стул стоял ровно. Пол был ровный. Я даже глянул на плинтус и на стык стены с потолком, проверяя.

Лера тоже глянула. В верхний угол над третьим кабинетом, потом над вторым. Я смотрел на неё, а не на углы, и по тому, как у неё дрогнула бровь, понял, что что-то там есть. Но вроде не очень серьёзное. Что-то маленькое, раз она пока молчит.

– Кто последний к второму? – спросил я.

– Я, – сказал парень в капюшоне и накренился. – Только там сейчас мужик с банкой.

– Это я с банкой, – сказал мужик с банкой и кашлянул белым.

– Тогда вы, потом он, потом мы, – подытожил я и сел на край дивана.

Фина села рядом со мной. Лера встала у стены, между нами и коридором, тем самым углом, из которого видны и лестница, и дверь второго кабинета, и тёмный конец, куда лампы не доставали.

– Ты прям как охрана, – сказал я.

– Я и есть охрана. У тебя пять девятьсот на карте списалось, тебя теперь надо охранять.

– У нас охрана скорее Фина. Хотя ее саму тоже надо охранять, если так подумать…

– Кто из нас двоих кому охрана, мы выясним у медсестры.

– Надеюсь, медсестёр здесь страхуют…

Фина между нами мурлыкала и смотрела на баночку мужика. Он поймал её взгляд, спрятал баночку в карман спецовки и отвернулся к стене.

Парень в капюшоне посмотрел на нас, накренился и посмотрел под другим углом.

– Вы к терапевту? – спросил он.

– К терапевту.

– Она нормальная, – сказал он. – Сидоренко. Просто говорит «ничего страшного» на всё. Я вчера пришёл, говорю: меня уводит. Она говорит: ничего страшного, вестибулярка, полежите. Я полежал. Меня в кровати тоже уводит, я об стену ударился.

– С какой стороны стена?

– Слева. Она всегда теперь слева.

Я хотел спросить, где он был позавчера ночью, не на трамвайной ли стрелке, но тут дверь второго кабинета открылась. Из неё вышла девушка в тапках, придерживая рукав на сгибе локтя. Мужик с банкой поднялся, кашлянул белым в последний раз и ушёл внутрь. Парень в капюшоне вздохнул и опять начал выпрямляться.

Женщина с платком встала. Ей, видимо, надо было в процедурный, в первый кабинет, потому что она пошла в нашу сторону, мимо дивана, мимо нас, и запах пошёл с ней.

Я успел вдохнуть один раз и понял, что дальше лучше через рот. Сладкий, дымный, старый запах, в котором было что-то от подвала и что-то от гроба. И от лампы, которую забыли выключить на несколько сотен лет.

Фина замерла. Мурлыканье оборвалось на середине такта. Голова чуть повернулась в сторону женщины. Ноздри раздулись. Медленно, широко. Потом ещё раз.

И пальцы, которые лежали на дерматине рядом с моим бедром, впились в диван.

Дерматин лопнул по шву. Сухо, коротко, как рвётся бумажный пакет, и из-под него полез жёлтый поролон.

Фина просто сжала обивку и держала, и я видел, как под ногтями у неё скрипит и тянется искусственная кожа. Дальше будет фанера, а потом металл каркаса, а потом ей это надоест.

Женщина с платком шла дальше, ничего не заметив. До двери процедурного ей оставалось шага четыре.

Я положил ладонь поверх её пальцев. Сверху, накрыл всей кистью, так, как накрывают кота, когда он собрался прыгнуть. Пальцы под ладонью были ледяные, твёрдые, как арматура, и совершенно неподвижные.

– Фина, – сказал я, не наклоняясь к наушнику, просто в лицо, чтобы она видела губы. – Фина. Смотри на меня.

Она не смотрела. Ноздри раздувались.

Я поймал её взгляд ладонью. Буквально: провёл другой рукой перед её глазами, снизу вверх, потом ткнул себя в переносицу. Глаза дёрнулись. Переехали с коридора на меня. Голубые, ясные, но за ними что-то стояло и ждало, как стоит за стеклом вода в аквариуме.

– Вон та картина, – сказал я и кивнул на стену напротив.

Там висела репродукция. Какая-то берёзовая роща в пластиковой рамке, стандарт медучреждений всей страны. Висела она криво. Не сильно, градусов на пять, левый угол ниже правого. Я это заметил, когда мы вошли, и ещё тогда подумал, что Фине это не понравится.

– Криво висит, – сказал я. – Видишь? Иди поправь.

Фина посмотрела на картину. Пальцы под моей ладонью разжались, дерматин отпустили, и она встала. Просто встала, пересекла коридор в два шага, взялась за рамку обеими руками и выровняла её. Отошла на шаг, проверила. Подошла, чуть довернула. Отошла. Наклонила голову.

Женщина с платком в этот момент открыла дверь процедурного и исчезла за ней. Запах пошёл на убыль, как отлив.

Парень в капюшоне смотрел на Фину.

– А чего она, – сказал он, – руками? Без уровня?

– У неё уровень в голове, – сказал я.

– Воу… Чётко.

Лера стояла у стены и крутила кольцо на пальце. Она смотрела не на Фину, а на диван, на лопнувший шов, из которого торчал поролон.

– Денис, – сказала она тихо.

– Да.

– Она среагировала на запах. Ладан и мирра.

– Не так жестко как на букву «к», но среагировала, – согласился я. – Значит, у нас теперь два триггера. Один на «к» и один на кадило.

Фина отошла от картины, ещё раз оценила, осталась довольна и вернулась на диван. Села на то же место. Посмотрела на разодранный шов, увидела поролон и с озабоченным видом принялась заталкивать его обратно пальцем, аккуратно, как заправляют одеяло. Потом подняла на меня глаза и вопросительно наклонила голову.

– Ничего страшного, – сказал я ей. – Вестибулярка.

Она кивнула и замурлыкала.

Дверь второго кабинета не открывалась. За ней кто-то кашлял, сухо, часто, и мне казалось, что я слышу, как под дверью, по линолеуму цвета печени, тянется тонкая белая пыль.

Дверь второго кабинета открылась минут через десять. Мужик с банкой вышел, оставив за собой белый след на линолеуме, как мелом по школьному полу, и ушёл к лестнице, кашляя в кулак. Парень в капюшоне встал, накренился и стукнулся о дверной косяк. Кое-как выровнялся и втянулся внутрь. Оттуда почти сразу донеслось: «Ничего страшного, вестибулярка», и через семь минут он вышел с направлением и тем же наклоном.

– Наша очередь, – сказал я и поднялся.

Фина встала следом. Лера оттолкнулась от стены, глянула в верхний угол над дверью, потом коротко на меня и кивнула.

…Терапевт Сидоренко оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой седой стрижкой и очками, сдвинутыми на лоб. Она сидела за столом, заваленным бланками, и смотрела в монитор с той степенью усталости, когда человек уже не ждёт от экрана ничего хорошего. Но продолжает смотреть, потому что так положено. Под столом стоял обогреватель, и от него пахло палёной пылью.

– Кто пациент? – спросила она, не поворачиваясь.

– Она, – сказал я и слегка подтолкнул Фину вперёд.

Фина шагнула, остановилась посередине кабинета и уставилась на стол.

Я не сразу понял, куда именно. Потом увидел. На краю стола стоял пластиковый штатив, а в штативе ряд пробирок, пустых, с цветными крышками. Девять красных. И одна зелёная, вторая справа, посреди красного ряда, как выбитый зуб.

Фина смотрела на зелёную крышку так, как Котя смотрит на муху под потолком. Голова чуть вбок, тело неподвижно, только зрачки двигаются. Наушники, шапка, огромная толстовка, и под всем этим взгляд, прибитый к одной точке.

– Садитесь, – сказала Сидоренко. – Что беспокоит?

Я открыл рот, но Лера успела раньше.

– Посттравматическая склеродермия, – сказала она ровным голосом, как читают вслух список покупок. – На фоне атипичной вегетативной дисфункции. Черепно-мозговая, три недели назад, стройка, упала с высоты второго этажа на плиту. После травмы мутизм, гиперакузия, судорожная готовность. Наушники снимать нельзя, акустический шок провоцирует эпилептоидный приступ. Мы один раз попробовали, я вам не советую.

Я в шоке посмотрел на Леру. Хрена она… Когда альтушка успела эту речь отрепетировать?

Сидоренко наконец повернулась. Посмотрела на Леру. Потом на Фину. Потом снова на Леру, дольше.

– Вы кто ей?

– Двоюродная, – сказала Лера.

– Троюродная, – сказал я одновременно.

– Двоюродная по маме, троюродная по папе, – сказала Лера, не моргнув. – Там сложно. Деревня под Сызранью, у всех фамилии одинаковые.

Я кивнул, подтверждая наши сложные семейные отношения в деревне.

– И вы медик? – спросила Сидоренко Леру.

– Третий курс. Медколледж, сестринское.

Не знаю, зачем Лера это сказала. Может, на автомате брякнула? Она училась на логистике. Я тоже. Но говорила она это так, будто пятый год колет в вену по ночам. Сидоренко посмотрела на неё ещё раз, с чем-то похожим на облегчение. Так смотрят на человека, который сам заполнит бумажку.

– Ну, что я вам скажу, – она сдвинула очки на нос. – Если склеродермия, то это к ревматологу, а его у нас нет. Если вегетативка, то это невролог, а он по записи. Я могу назначить общий, биохимию, стандартный список. – Она повернулась к монитору и застучала по клавишам двумя пальцами. – Сейчас распечатаю в процедурный.

И вот тут Фина сделала один шаг к столу, обычное движение, каким подходят взять ручку. Рука вышла из рукава толстовки, пальцы сомкнулись на зелёной крышке, пробирка ушла из штатива без звука, и рука опустилась. В карман.

В мой карман! Правый карман куртки, той самой, приличной, которую Лера велела купить, чтобы аномалии лезли реже.

Потом Фина отступила на тот же шаг и встала на прежнее место. Лицо у неё разгладилось. Она посмотрела на штатив, где теперь стояли девять красных крышек и одно пустое гнездо, и выдохнула. Тихо, довольно. Так выдыхают, когда наконец разобрали посудомойку.

В кармане у меня лежало что-то холодное, узкое и стеклянное. Я не стал трогать. Стоял и смотрел на затылок Сидоренко, на её седую стрижку, и думал, что если сейчас я достану пробирку и верну её на место, Фина увидит. И тогда мы здесь останемся надолго…

Лера тоже видела. Она перевела взгляд с моего кармана на моё лицо и чуть приподняла бровь: оставишь? Я так же чуть кивнул: оставлю.

Принтер зажужжал и выплюнул листок.

– Процедурный, первый кабинет, – сказала Сидоренко и протянула бумажку, не глядя. – Кровь сдаст, давление снимут, температуру. Потом ко мне с результатами. Ничего страшного, разберёмся.

– Спасибо, – сказал я.

Она уже смотрела в монитор. Исчезновения пробирки она не заметила.

В коридоре я вынул пробирку. Пустая, стеклянная, лёгкая, зелёная крышка с резиновой пробкой. Она успела остыть от руки Фины так, что я чуть не выронил.

– Она мне это положила, – сказал я Лере. – Не себе. Мне, Карл.

– Ты ж кассир и вообще старший товарищ, у тебя касса. Всё чужое, что нашла, сдаёт кассиру.

– Это воровство.

– Наведение порядка. Изъяла из оборота бракованную единицу. Ты сам так делаешь с просрочкой.

Я сунул пробирку обратно в карман. Фина шла между нами и мурлыкала. Лицо у неё было спокойное, глаза ясные, и никакого следа того, что она две минуты назад совершила кражу медицинского имущества. У неё вообще, кажется, не было такого понятия.

– Если что, – сказал я, – это теперь тоже твоё сестринское дело.

– Я из породы пафосных старших сестрёнок с ЧСВ, – сказала Лера. – Мы за такое не отвечаем.

– Ну-ну.

Процедурный кабинет был меньше и холоднее. Кушетка под клеёнкой, стол с лотками. Стерилизатор гудел и дрожал так, будто внутри у него кто-то пытается выбраться. На окне жалюзи с оторванной планкой. За окном капало с козырька.

Медсестра сидела на табурете и переписывала что-то из журнала в журнал. Грузная, в белом халате, натянутом на плечах. Бейджик у неё был пришит, а не приколот, и на нём выцветшими буквами стояло «Тамара Ф.».

– Пациент один, – сказала она, поднимая голову. – Остальные в коридоре.

– Она не может одна, – сказал я.

– Все могут одна, даже мужики. Вон, парень с наклоном мог, и она сможет.

– Она немая, – сказала Лера. – И без сопровождающего впадает в кататонический ступор, у нас это в выписке. Вы ей скажете «сжимайте кулак», она не услышит и не сожмёт. Вы её тронете за руку без предупреждения, и дальше я даже описывать не хочу.

Тамара посмотрела на Фину. Фина сосредоточенно смотрела на кафель, словно выискивала там неровности.

– А ты кто? – спросила Тамара у меня.

– Брат.

– И зачем ты нужен?

Я подумал. Честный ответ был бы: чтобы держать её за плечо, когда вы занесёте над ней острое. Но честного ответа никто не заказывал.

– Держать за руку, – сказал я. – Она боится. Не показывает, но боится. Три недели молчит, вы поймите, я единственный, на кого она смотрит. Если я выйду, она встанет и пойдёт за мной, и вы её не удержите.