Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Ноль одна ноль-ноль.
– Денис, – сказала Лера.
– Погодь…
Я ждал до шести ноль три, хотя знал итог с пятьдесят девятой минуты. Логистика не опаздывает на три минуты. Она либо приезжает по графику, либо не приезжает вообще. График у меня в голове засел, как расписание пар или время закрытия рольставней, и когда что-то пошло не по плану, это ощущалось как боль. Не метафора, у меня реально заныло в затылке, там, где обычно ноет, когда весь день таскаешь ящики и вечером ложишься.
– Нет поддона, – сказал я в шахту. Она не ответила.
Тогда же, ровно тогда, за стеной в подсобке номер два закашлял «Урал».
Я его чихание изучил так же, как гудки. Чугунный, ровный стук поршней, тук-тук-тук, к нему привыкаешь и не слышишь. Сейчас он сбился. Тук, тук, пауза, тук-тук-тук быстро и захлёбываясь, снова пауза длиннее.
Я выскочил в коридор, Лера за мной. В щитовой стояла жара, стрелка на бензобаке лежала так глубоко в красном, что почти упёрлась в ограничитель. Генератор трясло. Над головой в коридоре УФ-лампы моргнули, раз, второй, погасли на секунду, и я успел увидеть, каким становится коридор без фиолетового, обычным, серым, беззащитным.
Потом где-то в щитке сухо щёлкнули автоматы. Один, другой, третий, как костяшки на счётах. Лампы вспыхнули ровным светом.
Городская сеть подхватила магазин, как всегда подхватывает к утру, когда Изнанка отступает и ток снова становится обыкновенным московским током.
«Урал» кашлянул последний раз и заглох. Стало тихо, только счётчик-пробка на щитке крутился медленно, в правильную сторону.
Я стоял и смотрел на стрелку в красном.
– Это в шесть утра, – сказал я. – А в двадцать три ноль-ноль город отключится, и ему опять надо будет крутиться. На чём?
– Ты говорил, канистра.
– Полдня. Если ночь тихая. Без медведей, подражателей и Сергуньки в мешке.
Я вытащил телефон. Рабочий чат, Директор_24, ты там где, зараза такая эффективно-продуктивная? Ага, зелёная точка. Онлайн.
Я набрал быстро, не думая про запятые:
«Шеф, 06:05. Подъёмник пустой. Гудков нет. Соляры для Урала пара канистр, витрина молочки пустая, хлеба нет. Что сказать Зине?»
Отправил и стал ждать голосового. Директор всегда отвечал голосовым. Минуты на две, с глотками кофе, с этой своей интонацией завуча на педсовете. Про пьяных кладовщиков, про то, что я из деревни и не понимаю столичную логистику, про KPI брякнет обязательно. Я эти голосовые ненавидел, но слушал по два раза на день.
Статус сменился на «печатает…».
Печатает. Я такого не видел ни разу. Лера заглянула в экран через плечо, я не отодвинулся.
Сообщение пришло текстом. Короткое, рваное, без точек в половине мест, как будто набирали одной рукой, а второй держали что-то тяжёлое:
«Занят. На 4-м стволе пересчёт рельсы выгнуло в ленту Мё. До вечера полная автономка. Торговый зал не консервировать, кассу не глушить. Любые инструкции не раньше 17:00. Не спамь»
Я прочитал. А потом перечитал. Слово «автономка» стояло без кавычек и без объяснений, и слово «выгнуло» тоже, и они вместе давали картинку, которую я не хотел видеть: рельсы, по которым ходит поддон, скручены восьмёркой, и где-то там между ними стоит Директор, и ему не до меня.
Он не сказал ни одного лишнего слова. Ни про Зину, ни про молочку. Он не соврал. Вот что было хуже всего, я вдруг понял, что за всё время привык к тому, что он врёт красиво и длинно, и это враньё было как крыша. Дырявая, но крыша. Сейчас он ответил правду в четыре строки, и крыши не стало.
– Он не издевается, – сказала Лера тихо. Она поняла то же самое, я по голосу услышал.
– Не издевается. Ему некогда.
– Интересно, а лента Мё, это лента Мёбиуса?
– Я не уверен, что эффективные менеджеры про нее слышали. Она же не имеет отношения к KPI.
Я убрал телефон. В коридоре гудел щиток на городском токе. В зале Фина закрыла шкаф с сигаретами, все пачки лежали по цвету, от белого к чёрному. Толик что-то бормотал в стенку. Котя встал, потянулся и пошёл к своей миске, потому что у него было шесть утра и в шесть утра ему положено.
Отличная команда: я, Лера, немая девушка с рогами под волосами, банка с головой и кот. И бензина на полдня. И до пяти вечера никто не возьмёт трубку.
– Строительный в семь открывается, – сказала Лера. – Заправка круглосуточная.
– Знаю.
– Я поеду с тобой. Ты не спал.
– Ты тоже не спала.
– Я умею не спать. У меня практика с шести лет.
Я посмотрел на часы. Шесть ноль девять. До тёти Зины два часа, до строительного пятьдесят минут, до вечера, когда город отдаст ток обратно Изнанке, целая жизнь.
– Ладно, – сказал я и пошёл искать вторую канистру.
Вторую канистру я нашёл за генератором, там, где ей и положено было стоять. Только она была не полная, а на две трети. Кто-то, то есть я, доливал из неё неделю назад и забыл.
Я поставил её рядом с первой, посмотрел на обе и посчитал в уме литры, часы и киловатты. Получилось до трёх ночи, если ничего не жечь лишнего. Если жечь, до двух.
Пока считал, в затылке ныло всё сильнее, и я вдруг заметил, что стою, привалившись плечом к косяку щитовой, и не помню, когда привалился.
Тело догнало. Так бывает после разгрузки фуры: пока таскаешь, ничего не чувствуешь, а потом садишься на бортик и не можешь встать. Всё сразу вырубается, спина, колени, руки до плеч. Только сейчас вместо фуры была ночь.
Краб в этой ночи не участвовал, слава богу, краб остался в далеком прошлом, но ощущение было, что я и его сегодня разгружал.
В зале Лера сидела на табуретке у кассы, локти на прилавке, лицо спрятала в ладонях. Не спала. Просто сидела так, и кольцо на большом пальце не крутила. Это я отметил как плохой признак, у неё пальцы всегда что-то делают.
Фина стояла со шваброй посреди зала. Пол под ней был чистый, идеальный, сиял, мел был с позором изгнан.
Фина гордо держала швабру и чуть покачивалась, вперёд-назад, как метроном, который забыли остановить. Босса-нову мурлыкала, но медленнее, чем обычно, с провалами между тактами. Толстовка сползла с одного плеча. Я такой её не видел ещё ни разу, она у нас не уставала. Эта супергероиня из Марвел мыла пол под холодильником, держа холодильник второй рукой, и не потела. А сейчас глаза у неё были как у человека, который два часа стоит в очереди в паспортном столе.
– Фина, – сказал я. Она повернула голову с задержкой. – Швабру в угол. Всё чисто. Ты наша красотка.
Она посмотрела на пол, будто проверяя, не обманываю ли я. Потом поставила швабру в угол, ровно, тряпкой вверх. И осталась стоять рядом с ней, потому что дальнейших инструкций не было.
– Денчик, – пробулькал Толик, – у вас вид как у моих корешей после третьего дня. Только те хоть весёлые были.
– Спасибо, поддержал.
– Я к тому, что ложитесь вы. Я подежурю. Мне спать не надо, у меня организма нет.
Мысль, что за магазином будет присматривать голова в банке, повёрнутая лицом к стене, была ровно того уровня абсурда, на котором я уже мог её принять. Лера подняла лицо из ладоней.
– Давайте просто посидим пять… пятнадцать минут, – сказала она. Голос был ровный, но тише обычного, без бархата. – У меня голова раскалывается. Реально, как будто там Профессор мелом пишет.
– Строительный в семь.
– Сейчас шесть двадцать восемь. Пять… надцать минут это… это не много, – язык у нее слегка заплетался. – До семи ещё останется полчаса на всё.
– Посидим тут.
– Тут табуретки и свет в глаза. Денис, у тебя за дверью матрас за двенадцать тысяч, ты сам хвастался.
– Уверена?
– Мы не будем на нём спать. Просто посидим.
Я знал, что это так не работает, и она знала, и мы оба сделали вид, что не знаем.
Подсобка встретила теплом. «Козёл» трещал в углу и жрал электричество, теперь городское. Пахло свежим бельём и Котей, который был уже тут как тут, самый первый. Когда мы вошли, поднял голову, оценил состав делегации и снова лёг в свой уголок.
Я сел на край матраса. Матрас принял, как принимает вода, если в неё лечь на спину. Ортопедический, с памятью формы. Терминал врал, наверное, но задница поверила сразу.
Лера опустилась на пол, прямо на бетон с половиком, спиной ко мне, и прислонилась лопатками к моему колену. Тяжело, всем весом, я почувствовал сквозь джинсы, как она выдохнула.
– Только пять… минут, – повторила она в пространство. Кажется, она уже наполовину ушла куда-то в первую фазу сна. – Скажешь, когда.
– Скажу.
Фина зашла последней и остановилась в дверях, глядя на нас. Ей никто не показал, куда встать, и она, как всегда, зависла. Потом решила сама. Прошла вдоль матраса к дальнему краю, к стене, и легла. Просто легла, свернулась калачиком, колени к груди, и уткнулась носом в самый угол, между матрасом и стеной, как будто там был угол безопаснее, чем все остальные. Кроссовки она не сняла. Шишки под волосами блестели чёрным в свете «козла».
– Денис, – сказала Лера снизу, – у неё понятия личного пространства вообще нет, да?
– Не. Она раздевалась при клиентах.
– Ужась…
Я хотел ещё что-то ответить и про клиентов, и про наушники, и про Зину. Подумал, что надо завести будильник, чтобы успеть в строительный к открытию, потом на заправку, потом обратно до восьми. Телефон лежал в кармане жилетки, надо было только достать.
Я потянулся за ним рукой и рука не дошла. Или дошла. Не помню, какая мысль была последней, вот эта про строительный, или уже другая, что у Леры волосы пахнут полынью и что колену тепло…
Дальше не было ничего.
Снилось, что я стою за кассой.
Всё как обычно, рольставни опущены, гул холодильников. Только очередь была ого-го. Очередь снаружи стояла до самой промзоны, я видел её через дырки в железе, и все покупатели в ней были высотой с девятиэтажку. Сутулые тени с рогами, покачиваясь, ждали, и каждая держала в руках медведя размером с меня, и каждая совала в лоток по одной раскалённой копейке.
– Гематоген с орехами, молодой человек, – говорила первая тень голосом лаборантки из шахты. – И щеколду продайте, будьте добры. У нас скоро лекция.
Я отвечал, что щеколда не продаётся, у неё нет штрих-кода, и тыкал сканером в пустоту. Сканер пищал. Терминал печатал чек, и чек выходил не бумажный, а меловой, белая лента, которая рассыпалась в пальцах.
За спиной кашлянули.
Я обернулся и увидел свою тень. Вместо того, чтобы честно лежать на полу, она стояла за мной, за прилавком, в моей жилетке, только бейджик был чистый, без надписи. И она кашляла в кулак, по-настоящему, с звуком. Потом взяла у меня из рук сканер и стала обслуживать очередь сама. Быстро, заметно лучше меня, и Клиенты снаружи кивали ей как старой знакомой.
А я сам стал плоским, как Тень, и лежал на полу, повторяя все движения своей Тени…
Потом Директор позвонил из терминала, прямо из монитора. Экран говорил его голосом, бодрым, с неизменным глотком кофе: Кротов, не спи. Кротов, у тебя недостача. Кротов, у тебя в зале посторонний.
И я смотрел на зал и видел, что посторонний это я…
Я открыл глаза, потому что в них бил свет. Прям через слуховое окошко под потолком, узкое, с решёткой, через него было видно кусок серого неба и провод.
Раньше этого окошка, кстати, не было. А теперь оно внезапно появилось. В целом, норм тема для Магазина, отращивать то, чего у него раньше не было. Удивляться нечему.
Я поэтому сперва подумал, что это продолжение сна. Можно расслабиться и ничего не делать, тупо впитывать шизу, бурлящую в уставшем мозге.
Из окошка лился белый холодный московский свет, который бывает только в ноябре–декабре в восемь утра, когда солнце вроде есть, а вроде и нет.
Часы были у меня на запястье, но запястье было где-то далеко, и я повернул голову, чтобы увидеть.
Семь двадцать одна.
Мозг сделал то, что делает всегда, посчитал. Строительный открылся двадцать одну минуту назад. До Зины тридцать девять. До заправки пятнадцать минут пешком в одну сторону с двумя канистрами, назад с полными двадцать, если не бегом.
Скока задач, ё-моё… Наушники. Бензин. Стеллаж с крупами, который Директор велел протереть, и я даже не помнил, что там протирать.
Попробовал сесть.
Не получилось…
И тут я проснулся окончательно. И осознал в полной мере, во ЧТО вляпался.
Справа лежала Фина. Она переползла во сне из своего угла, преодолела полтора метра матраса и теперь лежала на боку лицом ко мне. С лицом абсолютно детским, губы приоткрыты, ресницы светлые, и одна её рука лежала у меня поперёк груди. Ледяная. Через худи я чувствовал холод, как от бутылки из холодильника, которую положили на живот. Пахла рука «Шаумой», она вчера вымыла голову в раковине и ходила довольная.
Я попробовал приподнять эту руку. Аккуратно, двумя пальцами, за запястье.
Рука не сдвинулась. Вообще. Как если бы я попытался поднять с себя рельс. Мышцы под ледяной кожей не напряглись, Фина не проснулась, не дёрнулась, просто рука лежала, где лежала, и весила при этом, по ощущениям, килограмм тридцать, и никуда не собиралась.
Я вспомнил стальную дверь на склад и клешню краба. И подумал очень медленно и очень трезво, что если сейчас рвануться, есть два варианта: либо она проснётся с тем выражением лица, как при слове «капуста», либо я просто узнаю, как хрустят рёбра, когда на них пресс.
Слева было тепло, и это тепло дышало мне в шею.
Лера. Как она попала с пола на матрас, через мою ногу, мимо колена, мозг стёр начисто, вместе с будильником. Она лежала, уткнувшись лицом мне под челюсть, и сопела. Тихо, ровно, с присвистом на вдохе, как сопят дети с насморком. Тёмные пряди с седыми лежали у меня на щеке, лезли в рот, пахли полынью и мокрым асфальтом. И ещё чем-то, чем пахнет человек, когда просто спит. Одна нога в гриндерсе, в тяжёлом, с подошвой в три пальца, была закинута мне через бедро, и я чувствовал каждый её грамм.
Пальцы правой руки держали ткань моего худи на боку, сжимали, не сильно, но не отпускали, и когда я шевельнулся, сжали крепче.
И кулон. Обсидиан вдавился мне в плечо через два слоя ткани, острый, овальный, и он был тёплый. Не как нагретый от тела камень. Тёплый живой, с пульсом, чуть-чуть, будто там под чёрным стеклом было что-то и оно дышало вместе с ней. Скорей всего реагировал на Правило, вшитое в Фину.
А сверху лежал Котя.
Заместитель директора по безопасности выбрал позицию как по учебнику. Точно посередине моей грудной клетки, рыжим батоном, придавив к моим рёбрам сразу и ледяную руку Фины и тёплую руку Леры, как пресс-папье на два документа. Глаза у него были закрыты, а уши оттопырены. И он тарахтел. Утробно, нагло, на всю подсобку. С той самой громкостью, которая означала, что он не собирается никуда уходить, потому что нашёл самое тёплое место в Чернопрудово и это место я.
Я лежал и дышал через раз, потому что на полный вдох сверху не хватало места.
Семь двадцать две.
Где-то в зале Толик что-то говорил стенке. Я разобрал «братуха» и «Скоро Зина, а они дрыхнут», и дальше бульк.
«Козёл» трещал в углу. За окошком с решёткой проехал первый трамвай, я услышал, как отозвались пивные бутылки на полке через две стены.
Пошевелил пальцами правой руки, чтобы проверить, моя ли она вообще. Пальцы дотянулись до края худи и до кармана жилетки. До телефона не дотянулись.
Фина вздохнула во сне и прижала руку чуть плотнее. Лера в ответ на это, не просыпаясь, недовольно промычала мне в шею и подтянула ногу выше. Котя открыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ну и что ты собрался делать?», и закрыл обратно.
Я собрался ничего не делать. Просто лежал и смотрел в потолок, в белый декабрьский свет из зарешёченного окошка, и понимал, что впервые за всё время на этой работе меня поймали не Правила, не туман, не тварь с рогами до девятого этажа и даже не касса.
Хитроумного Дениса захомутали на матрасе за двенадцать тысяч, и все три ловушки сопели, и одна из них ещё и тарахтела, и ни одну я не мог отодвинуть.
Семь двадцать три. Тётя Зина в восемь.
Глава 6
Жестоко, но по-бухгалтерски грамотно
Несуществующий Офис
Малиновка запела в четырнадцать ноль-ноль, как ей и положено.
Она вывела первые три ноты, чистые, вылизанные, и на четвертой вдруг запнулась. Словно кто-то дернул пленку. Птица сглотнула полтакта, дальше пошла как ни в чем не бывало, но пауза уже случилась, и в кабинете ее заметили.
Пальцы над клавиатурой замерли на секунду, длинные, ухоженные. На манжетах белой рубашки покачнулись тяжелые серебряные запонки. Потом пальцы снова застучали.
Кофемашина взвизгнула, перемолола зерна и выплюнула в чашку черную струйку. Из открытого окна тянуло нагретым камнем и платанами. Кроны за стеклом раскачивались медленно, будто под водой. В отражении на лакированной крышке стола лежала чашка, лежал калькулятор Citizen с потертыми кнопками, лепнина потолка тонула в глубине дерева.
Силуэт Директора там тоже был. Но черты его расплывались, как на плохо снятой фотографии.
У двери стояла сотрудница.
Серый костюм, бумажная папка в руках, волосы стянуты в узел, ни одной выбившейся пряди. На пиджаке бейдж без имени, только надпись «Отдел кадров». Она не переминалась с ноги на ногу и не поправляла папку. Просто стояла.
Тень от нее лежала на паркете немного не там, где должна была лежать при таком солнце. Но никто в этом кабинете не собирался это обсуждать.
– Читайте дальше, – сказал Директор.
– Четвертый ствол недоступен с трех часов двадцати одной минуты, – ровно произнесла сотрудница. Голос у нее был как у диктора на вокзале, только без эха. – Рельсы деформированы. Поддон с поставкой на шесть ноль-ноль не прибыл. Генератор «Урал» остановлен в шесть ноль четыре по графику, точка переведена на городскую электросеть. Терминал сообщает о нестабильности питания.
– На городскую сеть, – повторил Директор с чувством. – Такими темпами Мосэнерго будет питать мой Терминал ночью. Это как заправить реактивный лайнер компотом из столовки. Он даже полетит, наверное. Метров на сорок.
Сотрудница ничего не ответила. Она моргнула, и сделала это как-то механически, как затвор передернула.
– Дальше.
– Кассир Кротов отработал ночную смену с несколькими штрафами за мелкие нарушения. Зафиксирован сбой инвентарной единицы номер два, полностью локализован силами персонала. Штраф за погром обжалован, частично списан. Ночной приют предоставлен одному гостю. Гость ушел на рассвете. Претензий не поступало.
– Одному гостю, – Директор постучал ложечкой по краю чашки. – Дайте угадаю. Маленькая, вежливая, с игрушкой?
– Да.
– Прекрасно. Просто прекрасно. У меня в ларьке ночевало… то, что ночевало, а мой стажер пробивал ему гематоген и не поднял истерику. Надо бы ему премию… Не, не буду, разбалуется, но надо бы.
Он отпил кофе. На черной поверхности эспрессо, ровно по центру чашки, пробежала мелкая идеальная рябь. Не от рук, руки не дрожали. Рябь пришла откуда-то снизу, сквозь стол и пол, слабым отголоском чего-то, что случилось далеко отсюда и три часа назад.
Директор посмотрел на чашку и ничего не сказал.
– Знаете, что меня раздражает во всей этой истории? – заговорил он через паузу, и в баритоне прорезалась сухая злость. – Не убытки. Убытки я посчитаю, у меня для этого калькулятор есть. Меня раздражает непродуманность. Под боком две конторы решили выяснить, у кого длиннее родословная. Одна ссылается на Хаммурапи, вторая на Госплан. Иглы в глину суют, теоремы на паркете доказывают. Взрослые, казалось бы, сущности. Одной пять тысяч лет, второй хватило советской аспирантуры, чтобы возомнить себя богом. А трубу гнут мне.
Он поставил чашку.
– Причем никто из них не торгует. Заметьте. Ни одна из этих великих сторон не продает ночью хлеб, сигареты и соль с пеплом простым изнаночным работягам. Это делаю я. И мой стажер. И кот, за безопасностью следит. И вот именно нам не приходит поддон, и ругать потом будут кого? Правильно, клятого капиталиста Директора.
– Подать иск? – спросила сотрудница без интонации.
– Иск, – Директор произнес слово так, словно проверял его на зуб. – Кому? Илтани? Она мне в ответ пришлет семь пергаментов с проклятиями и счет за пергамент. Аркадию? Он мне напишет на потолке формулу, по которой я сам виноват. Нет. Мы подождем.
– Чего?
– Кто-то из них позвонит первым. Тот, кому больнее.
Директор как в воду глядел. В теплый воздух с платанами и камнем на мгновение вкралось что-то чужое. Подвальная сырость, влажный бетон, жженая побелка, будто где-то рядом сдирали со стены старый слой краски паяльной лампой. Директор втянул этот запах, узнал его, и молча вернулся к ноутбуку. Через три секунды за окном снова пахло римским летом.
Тррррр-р-р-р!
Эбонитовый телефон на краю стола дернулся всем корпусом. Звонок резал воздух ржавой, механической резкостью, и малиновка за окном на середине трели заткнулась, как будто ее выключили.
Директор не пошевелился.
Тррррр-р-р-р!
Он подтянул к себе калькулятор, нажал три кнопки, посмотрел на результат. Пальцы лежали на клавишах спокойно, ровно, без всякой спешки. Сотрудница у двери смотрела на телефон и не моргала уже секунд двадцать. Глаза у нее даже не слезились.
Тррррр-р-р-р!
Только теперь, выдержав паузу, он снял трубку. Медленно, как снимают крышку с кастрюли, в которой может оказаться что угодно.
– Аркадий Анатольевич, – произнес Директор. – Нет, нет, не надо здороваться, побережем ваши связки. Я вот сижу и думаю. У вас потрясающая наглость. Я бы даже сказал академическая. Звонить мне по городской линии после того, как вы скрутили мой четвертый ствол в узел.
Из мембраны трубки донеслось сухое, ломкое царапанье. Мел по школьной доске, на пределе нажима. Кусок визгнул, крошась, и за этим звуком, будто из глубины колодца, доносился монотонный гул десятков пустых аудиторий, шарканье сотен ног по линолеуму. И где-то на фоне им вторил очень далекий, влажный скрип корней, ворочающихся под фундаментом.
На черном эбоните вокруг трубки проступил тонкий белый налет. Пыльца. Сухая, меловая. Она оседала на лакированное дерево, на серебряную ложечку, на манжету.
Директор говорил, а пальцы свободной руки барабанили по столу, размеренно, в такт чему-то своему.
– Нет. Стоп. Не надо мне вводную лекцию по неевклидовой топологии, я ее уже слышал в девяносто восьмом, и тогда она тоже не оправдывала гнутый металл. Мне плевать на угол искривления, Аркадий Анатольевич. Мне плевать, замкнулась ли у вас там лента Мёбиуса на четвертом или на пятом обороте. У меня солярка на нуле, поддон с молочкой висит в пластах породы, и там, между прочим, творожки со сроком до пятницы. Вот это я понимаю проблема, а не эта ваша квантовая гравитация… Аркадий Анатольевич… Аркадий Анатольевич! У меня ночной кассир сейчас затыкает дыры в бюджете собственными ребрами. Вы сорвали мне график поставок, Аркадий. Вы вообще представляете себе неустойку?
Трубка заскрежетала. Гул аудиторий усилился, в нем прорезались отдельные щелчки, как у счетчика Гейгера.
– Ах, вы очень сожалеете, – Директор откинулся в кресле, и спинка кожаного трона скрыла его целиком, оставив в кадре только руку с трубкой и уголок белого воротника. – Недоразумение, говорите. Побочный эффект.
Он замолчал.
Не отвечал долго. Взял чашку, отпил, поставил. Ложечка звякнула о фарфор. Дзинь. И еще раз, через паузу. Дзинь. Мембрана на том конце начала спешить, скрежет пошел скороговоркой, слова наползали друг на друга, мел крошился и крошился, белая пыль на столе легла уже заметным кругом.
Директор дал ему поговорить еще несколько секунд. Потом засмеялся.
Смех вышел сухой, короткий, шелестящий, как пачка новых купюр, которую пропускают через пальцы.
– Кому вы это продаете, Аркадий Анатольевич? Десятиклассникам на олимпиаде? Я вам не комиссия по этике, мне не нужны причины. Самооборона, говорите. Наглые соседки. Иглы в фундамент. Да ради всего святого, воткните им иглы обратно, я даже подержу лампу… Уже воткнули? Молодец, Аркадий Анатольевич, хватку не потеряли… Только вот когда вы размахивали своим циркулем, вы не рассчитали радиус. Задели мою трубу. Мою трубу, говорю! Да! И то, что вы там обороняли, для меня имеет ровно такое же значение, как ваши погрешности округления. Ущерб должен быть возмещен. В полном объеме. С процентами за простой.
Царапанье в трубке стало вкрадчивым. Мел пошел мягче, почти шепотом, и гул аудиторий приглушился, словно кто-то закрыл двери.
Сотрудница у двери сделала пометку в папке. Ручка не издала ни звука.
Директор слушал. Ложечка, которой он собирался помешать кофе, застыла над чашкой. Секунда, вторая, третья…
– Вы это сейчас серьезно? – голос упал на октаву. Стал тихим, ровным, и от этой ровности в кабинете сделалось заметно холоднее. – Повторите, я не ослышался? Списать долги моим сотрудникам? Пригнать мне на разгрузку десяток ваших… как вы их называете, «функционеров без лица». И отдать долю страха из четыреста второй аудитории. Все верно?
Трубка коротко скрипнула.
– Вы свернули мне несущую метрику. Поставили Узел на грань консервации. Мой Терминал рискует ночью работать от розетки, как тостер, и вы предлагаете мне… это.
Пальцы легли на край дубового стола. Сжали. Лак под ногтями тихонько скрипнул.
– Вы меня с завхозом техникума не перепутали, Аркадий Анатольевич? Я вам не первокурсник, чтобы принимать зачет борзыми щенками. И у меня нет долгов, которые вы можете списать, потому что я, в отличие от вашей паствы, читаю договоры перед подписанием.
Скрежет попытался что-то вставить. Директор не дал.
– Слушайте внимательно, я скажу один раз. Еще одно предложение такого уровня, и я открываю вентиляционный ствол под Литейным корпусом и пускаю по нему цистерну. Сами знаете чего. Из Нижнего ящика. Концентрат, не разбавленный, тот самый. Посмотрим, как ваши корни это переварят. Может, зацветут. Может, наоборот. Мне, если честно, будет любопытно посмотреть на результат, я давно не видел ничего нового в этом районе.
В трубке стало тихо.
Совсем. Даже гул аудиторий пропал, даже шарканье ног. Только очень далеко, на самой границе слышимости, кто-то с силой ломал мел. Не по доске, а просто в кулаке. Раз, другой, третий. Треск сухой, злой, и белая пыльца на столе вдруг легла гуще, будто ее сыпанули горстью.
Директор ждал. Ложечка вернулась в чашку и снова принялась размешивать давно размешанный кофе. Кругами. Ровно. Дзинь о стенку. И еще круг.
Потом трубка заговорила.
Скрежет переменился. Ушла лекторская интонация, ушла вкрадчивость. Мел пошел по доске медленно, с нажимом, каждый штрих отдельно, как чертят формулу, которую нельзя стереть. За ним снова поднялся гул, но другой, низкий, глубинный, и корни под фундаментом заскрипели громко, отчетливо, почти рядом.
Директор слушал.
Пальцы на калькуляторе замерли на середине движения и так и остались лежать на кнопках. Ложечка медленно опустилась на блюдце. Совсем беззвучно. Спина, до этого утопленная в кресле, выпрямилась, и плечи под белой рубашкой развернулись, как у человека, который долго нес что-то тяжелое и наконец поставил на землю.
Лица Директора не было видно. Но пар над чашкой эспрессо вдруг качнулся вбок, коротко, как от беззвучного выдоха, и еще раз, будто кто-то усмехнулся ему в самый край.
Директор поднял свободную руку и, не оборачиваясь, сделал короткий жест в сторону двери. Ладонью вниз, два пальца к выходу.
Сотрудница закрыла папку. Развернулась и вышла, и дверь за ней закрылась без щелчка. Тень на паркете задержалась на полсекунды дольше, чем ее хозяйка, потом уползла следом под порог.
В кабинете стало пусто. Только гул из трубки, только платаны за окном, только белая меловая пыль на морёном дубе, которую он задумчиво тронул кончиком пальца и растер.
Он молчал долго.
Дольше, чем нужно для приличия. Дольше, чем комфортно человеку, ожидающему ответа. Тишина в кабинете тянулась, сладкая, густая, и трубка не смела ее нарушить. Даже корни притихли.
– Вот как, – наконец сказал Директор. Вкрадчиво, бархатно, почти мурлыча, и это мурлыканье звучало опаснее любого крика. – А вот с этого, Аркадий Анатольевич, и надо было начинать. Зачем было ломать комедию про случайные погрешности, про недоразумения? Мы же не студенты, а взрослые люди. Ну, один из нас, как минимум.
Скрежет попытался что-то возразить.
– Нет-нет, я не издеваюсь. Я оцениваю. Это не одно и то же, хотя со стороны, признаю, похоже.
Он подтянул к себе ноутбук, открыл новый файл. Пальцы застучали по клавишам, быстро, деловито.
– Значит, так. Я сейчас не говорю «да». Я говорю, что готов обсуждать условия. Это разные слова, и вы как математик должны ценить разницу в определениях. Условия следующие. Первое: поддон с молочкой должен стоять на моем складе до семнадцати ноль-ноль сегодня, каким путем вы его туда доставите, меня не волнует, можете хоть лично нести на руках. Второе: четвертый ствол приводится в состояние, годное для эксплуатации, а не для защиты диссертации по топологии. Третье…
Он сделал паузу.
– Третье мы обсудим, когда вы выполните первые два. И вот еще что. Про то, что вы мне только что рассказали. Я услышал и запомнил. Мой стажер об этом не узнает. Пока не узнает. Вы понимаете, что я имею в виду под словом «пока», Аркадий Анатольевич?
Мел царапнул один раз. Коротко.
– Вот и славно. Повторите еще раз. Не потому что я не расслышал. Просто хочу услышать, как вы это скажете во второй раз. Во второй раз люди обычно говорят точнее.
Трубка заговорила.
Мел пошел по доске медленно, с нажимом, каждый штрих отдельно, как чертят граничное условие, которое нельзя стереть. За ним поднимался гул пустых аудиторий, и в этом гуле корни под Литейным корпусом скрипели отчетливо, близко, почти под самым столом. Пыль на эбоните густела. Она ложилась на серебряную ложечку, на манжету рубашки, на клавиши калькулятора, и Директор ее не смахивал.
Он слушал, и ничего в его позе не менялось. Плечи ровные. Рука с трубкой расслаблена. Голос, когда он наконец прозвучал, вышел ленивым, чуть скучающим, таким голосом переспрашивают цену на рынке, уже решив не покупать.
– И это все?
Мел взвизгнул.
– Нет, я просто уточняю объем. Понимаете, когда мне называют цену, я привык делить ее на три и умножать на поправку к болтовне. У вас поправка большая, вы лектор.
Пальцы свободной руки Директора в этот момент сжали край стола так, что лак под ногтями коротко, сухо скрипнул. Директор заметил и нахмурился.
Он разжал пальцы, отвел руку и положил ее на калькулятор, опять набрал что-то, стер, не глядя на дисплей. Пар над остывшим эспрессо, которому давно уже неоткуда было взяться, вдруг качнулся вбок, коротко, будто кто-то беззвучно выдохнул прямо над чашкой. И еще раз. И еще.
Спинка кожаного кресла тихо скрипнула, потому что человек в нем перестал на нее опираться. Он подался вперед. Совсем чуть. На сантиметр, как подаются к столу, когда карты наконец легли правильно.
– Так, – сказал Директор все тем же тоном. – Дайте я проговорю вслух, чтобы мы одинаково понимали механику. Вы решили посадить соседок на голодный паек. Понимаю. Без сладкого и шелков барышни озвереют и потеряют хватку. Умно. Жестоко, но по-бухгалтерски грамотно, я бы сам так сделал, если бы у меня хватило дурости с ними связываться.




























