Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Фина уже подбирала банки. Делала она это методично, по одной. Вытирала каждую рукавом моей толстовки и ставила на полку этикеткой вперёд.

Пуговка на ящике всё ещё гладила медведя, но шёпот про трамвай стал тише, и пар на стекле почти сошёл.

Сергунька стоял, где стоял, и щёлкал суставами пальцев, будто разминался перед чем-то.

– Слушай, – сказал я ему. – Раз уж про квас. Я тебе говорил, что не мёрзну.

– Говорил. Раз восемь.

– Не восемь. Два, а то и меньше. Но есть ещё одно, про которое не говорил. У меня всё заживает.

Он повернул голову.

– Всё?

– Всё, что царапается. Порезался о крышку консервной, к утру только полоска розовая осталась. Ноготь оторвал на складе, через два дня новый. Раньше у меня заусенцы месяц гноились, я в общаге антибиотики на них тратил.

– Затылок, – сказала Лера.

Мы посмотрели на неё.

– У него на затылке была практически рана открытая, – объяснила она Сергуньке. – Ему гопники шваброй заехали. А сейчас там уже рубец. Как будто месяца три-четыре прошло.

Сергунька кивнул, как врач на обходе, который услышал ожидаемое.

– Нормально. Всё в рамках. Не мёрзнешь, заживаешь, тень молчит. Это ранняя стадия, стажёр, и идёт она у тебя ровно. Прям учебник. Я таких, как ты, за всю жизнь видел двоих. И оба спились раньше, чем дошло до пользы.

– Утешаешь по-своему?

– Констатирую. У тебя предрасположенность. Не к квасу, к сопротивлению. Изнанка тебя пробует, а ты не жуёшься.

Лера скрестила руки на груди.

– Без обид, но с медицинской точки зрения это называется мутацией. Быстрая регенерация, изменение терморегуляции, реакция на конкретный препарат. Иммунитет, говоришь? Скорее переписанный организм.

– Никаких мутаций, – сказал Сергунька так спокойно, будто отвечал на этот вопрос уже лет сто. – Здесь только митридатизм, барышня. Человек привыкает к яду, и яд на него действует слабее. Всё.

– Яд из бутылки в Нижнем ящике?

– Яд вокруг. – Он обвёл рукой зал, окошко, туман за ним. – Изнанка не в подвале сидит, знаешь ли, она в воздухе. Разлита, как радиация после Чернобыля, только Чернобыль был всегда. Она давит на людей с рождения, потихоньку, через болезни, через несчастья. Через то, что у женщины уже в тридцать лет спина отказала, а у мужика в сорок сердце. Мы все ею отравлены. Весь мир, кто больше, кто меньше.

– И квас…

– Квас это прививка. Концентрат той же дряни, только чистый и в дозах. Печень учится, кровь учится, и через год ты замечаешь, что тебя перестало плющить то, что плющит остальных. Не потому что ты стал другим, а потому что с тебя сняли груз, который ты таскал с роддома.

В голове у меня что-то сдвинулось, будто банка на полке нашла свой паз.

– То есть чем больше я пью, – сказал я медленно, – тем сильнее становлюсь… не знаю, как сказать. Настоящим человеком? Таким, каким я был бы без этой гадости в воздухе?

Сергунька снял очки и посмотрел на меня с уважением, какое я у него видел только когда он пробовал рассол из-под Толика.

– Одна из самых популярных теорий, стажёр. Ты до неё за две минуты дошёл, а некоторые всю жизнь идут и в Тибет уезжают.

Лера оглядела его с ног до головы. Медленно, с той самой холодной внимательностью, которой она в универе смотрела на тех, кто садился к ней слишком близко.

– Без обид, – повторила она, – но ты не очень похож на настоящего человека. Кожа серая, как цемент. Про свою печень ты сам говорил, что она уже другому биологическому виду принадлежит.

– Я говорил, что она размером с другой вид. Это разное.

– Не говорил ты такого, – заметил я.

– Я уже не помню, как я говорил. Да и не суть, – Он надел очки обратно. – А откуда нам вообще знать, как должен выглядеть настоящий человек? Кто его видел? Ты? Я?

– Есть же нормы. Антропология там…

– Антропология изучает отравленных. Все скелеты, которые она копает, это скелеты людей, дышавших Изнанкой с первого крика. – Он прислонился к прилавку. – Вот в Библии, например, Адам. По текстам он и ростом был заметно выше, и жил чёрт знает сколько, и с зверями разговаривал. Источник, конечно, не самый исторически надежный, там дальше про кита и Иону, но мысль есть. Что если потомки измельчали не от греха, а от того, что кваса мало пили?

– Ты сейчас Библию под свою теорию подгоняешь, еретик, – фыркнула Лера.

– А под что её ещё подгонять? Она для этого и написана. – Он ухмыльнулся. – А может, Настоящий Человек без Изнанки это вообще такая жуть, что от него Великие по норам разбегутся. И вся эта дрянь в воздухе не наказание, а намордник. Чтобы люди не вспомнили, какие мы настоящие. А?

За стеллажом клацнуло.

Мы обернулись. Фина стояла с банкой тушёнки в руках, оскалила зубы, свела брови и щёлкнула челюстью в нашу сторону. Получилось не страшно, а как у щенка, который учится рычать по мультикам.

Кажется, Фина хотела изобразить Настоящего Человека, наводящего ужас на всю Изнанку.

Пуговка на ящике хихикнула. Стальная полоса у неё во рту блеснула, и это вышло гораздо страшнее, чем всё, что показала Фина.

– Спасибо, стажёр два, – сказал Сергунька. – Наглядно.

Фина кивнула и поставила тушёнку на полку этикеткой вперёд.

– Раз уж ты тут, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Посмотри её. Как специалист.

Лера бросила на меня короткий взгляд, но промолчала.

– Специалист по чему?

– По тому, что с ней сделали.

Сергунька пожал плечами и подошёл к Фине. Та посмотрела на меня, я кивнул. Она опустила руки и застыла, как в очереди у терапевта.

– Кепку сними.

Фина стянула кепку. Две шишки над линией волос блеснули чёрным. Гладкие, ровные, будто отполированные.

Он потрогал их пальцами, сняв перчатки. Постучал ногтем. Провёл по коже вокруг, там, где кость переходила в тело.

– Швов нет, – сказал он. – Совсем. Даже под кожей. Растёт как своё.

Потом оттянул ей веко, посмотрел в глаз, во второй. Заглянул в ухо, в другое. Попросил открыть рот и долго разглядывал зубы и язык.

Улыбка сходила с его лица постепенно, как вода из ванны. Сначала перестали шевелиться губы, потом ушло что-то из глаз. Когда он отпустил её челюсть, лицо у него было таким, каким я его ещё не видел. Сосредоточенным и совсем не весёлым.

– Спину, – сказала Лера тихо.

Я подошёл к Фине и показал жестом: повернись. Она повернулась. Ещё жест: подними. Она подняла толстовку до лопаток без всякого смущения, потому что смущения у неё не было в комплекте.

Линии на спине лежали ровно, как всегда. Тонкие, от затылка вдоль позвоночника и по лопаткам вбок, с пометками на пересечениях. Разметка на туше в цеху перед разделкой.

Сергунька смотрел секунд десять.

А потом сел на пол.

Не опустился, не присел, просто сел, где стоял, прямо на рассыпанную гречку, в светящемся дождевике, вытянув ноги. Полез в карман, достал ту самую сигарету, которую мусолил в губах, а потом спрятал. Зажигалка щёлкнула.

– Эй, – сказал я. – На территории Магазина нельзя.

Он затянулся и выпустил дым в потолок.

Терминал за моей спиной звякнул. Зелёная строка легла поверх остатков красного.

[ГОСТЬ «РЕЙВЕР» НАРУШАЕТ САНИТАРНЫЕ НОРМЫ. ШТРАФ 2 000 ₽. СПИСАТЬ С ГОСТЯ / С КАССИРА?]

– С гостя, – прошептал я. – Быстро, пока не передумал.

– Пусть списывает, – сказал Сергунька, не глядя. – Хоть пять. Мне надо.

[СПИСАНО. ГОСТЬ БЛАГОДАРИТ ЗА ПОНИМАНИЕ. КАССИР НЕ БЛАГОДАРИТ.]

Лера присела перед ним на корточки. Кулон у неё висел спокойно, без инея.

– Что за дела? Ты её узнал?

Он затянулся ещё раз. Второй голос из динамика подхватил дым с опозданием, и получился двойной выдох.

– Не просто узнал.

– Это делали в твоём Клубе, – сказал я. Не вопрос, я был в этом уверен. – В той вип-комнате. С музыкой.

– Хуже, стажёр. – Он снял очки и повертел их в пальцах. – По стилю это моя работа. Мой почерк, вот эти углы на разметке, вот этот шов у корня. Я такое делаю. Больше никто в Москве… во всей России и Европе так с Правилами не работает, я уверен на сто. У меня свой стиль.

– И?

– И я этого не помню.

Тишина. Даже холодильник, кажется, притих.

– Вообще, – продолжил он тем же ровным голосом. – Ни девицу эту, ни как её брал, ни как ей Правила вшивал. Ни одного дня. У меня память, как у слона, стажёр, я тебе могу рассказать, что ты пробивал по кассе в четвёртый мой визит. А тут дыра. Аккуратная такая, как вырезали. Во прикол, а?

Фина опустила толстовку и повернулась к нам. Посмотрела на сидящего Сергуньку, наклонила голову, как зависший компьютер.

– Кажется, – сказал он ей, а не нам, – ты не просто сама всё забыла. Но и меня каким-то образом заставила забыть про себя. Ну если, конечно, у меня кукуха не уехала окончательно…

Лера крутила кольцо на большом пальце. Быстро, туда-сюда.

– Не только сама забыла, но и других людей забыть заставила? Выглядит как воздействие Глобального Правила, – сказала она. – Может быть по этой причине Пастух за ней и гонялся.

Я подобрался. Термины у неё в блокноте лежали, как у меня цены в голове, и каждый новый обычно стоил дорого.

– Глобальное Правило? Это ещё что за зверь?

– Есть Правила местные, – ответила Лера, не глядя на меня. – «Не бери спички правой» и так далее. Они действуют здесь, на пятачке, на конкретную тварь. А есть те, что действуют на весь мир разом. На всех. С самой седой Древности. Ты их не замечаешь, потому что ты внутри них с рождения, как рыба в воде.

– Пример.

– Когнитивная слепота. Глобальное. Все ему подчиняются, поэтому Пуговка так удивляет тебя, а бабушкам у подъезда нормально, сколько бы зубов у девочки во рту не было.

Пуговка на ящике вежливо кивнула, будто её представили.

– И память, – сказал Сергунька с пола. – Есть версия, что «человек помнит то, что с ним было» это тоже Глобальное. Мы считаем это природой, а это Правило. И если кто-то или что-то смогло его на одном человеке локально отключить…

– То этот человек выпадает у всех, – закончила Лера, глянув на Фину. – Не только у неё самой.

– Но она помнит Влада, – сказал я. – На имя реагирует.

– Значит, отключили не всё. Или не до конца. Или Влад сам был вне Правила, когда с ней возился. – Сергунька затушил окурок о подошву и убрал в карман. – Её надо обследовать нормально. Кровь на изнаночные маркеры, срез с шишки, если даст, снимок черепа. У меня есть знакомый рентгенолог, он вопросов не задаёт, потому что у него самого три глаза, и третий он от жены прячет.

– Больница?

– Медосмотр, стажёр. Она у тебя на балансе, ей положен. Оформи как производственную необходимость, Директор оплатит.

Мысль о том, что Директор что-то оплатит, меня почти примирила с действительностью. Впрочем, я в это слабо верил. Наверняка, придумает, как отмазаться, клятый капиталист.

Сергунька не вставал. Сидел и смотрел на Фину снизу вверх, и по лицу его было видно, что он думает, причём напряжённо. Пальцы на четырёхпалой руке шевелились, будто перебирали что-то невидимое.

– О чём думаешь? – спросил я.

– Хочу кое-что проверить.

– Что именно?

– Если это моя работа, я знаю, как она собрана. Если прокнет, значит, это точно я, и мы хотя бы знаем, с чем имеем дело.

– Э-э-э… что именно прокнет?

Он не ответил. Поднялся на ноги легко, отряхнул гречку с дождевика и встал напротив Фины на расстоянии вытянутой руки. Лера напряглась рядом со мной, я увидел, как она перенесла вес на ботинки.

– Сергей…

– Капуста! – сказал он громко и отчётливо.

Глаза Фины вспыхнули.

Голубое ушло из них за одно мгновение, как выключили. Вместо него по радужке разлилось жёлтое, яркое, без зрачка, ровное, как лампа. Плечи у неё поднялись, руки с расслабленных стали каменными. Я услышал, как под толстовкой у неё хрустнуло что-то в спине.

Шишки на голове заискрили. Мелкие белые искры сыпались с них, как с точильного камня, и вверх из чёрной кости потянулись линии. Тонкие, светящиеся, они росли и вокруг каждой проступали кольца, одно за другим, сужаясь к кончикам. Через секунду над головой у Фины стояли два рога из света и колец, ровные, как чертёж.

– О! – сказал Сергунька радостно. – Работает!

Именно в этот момент и грянуло.

Лицо Фины, нашей няши-стесняши Фины, перекосило от ярости. Чистой, без причины, той, что бывает у зверя, которому наступили на хвост во сне. Она сорвалась с места так, что в воздухе раздался хлопок, и я даже не успел моргнуть.

Кулак вошёл Сергуньке в лицо с звуком, с каким мешок муки падает с грузовика. Дождевик мелькнул зелёным через весь зал, стеллаж с чипсами взорвался пакетами. Сергунька, выбив дверь и пролетев через весь коридор, впечатался в стену возле двери подсобки. Туда, где облупилась голубая краска.

Штукатурка посыпалась. Он сполз по стене и остался сидеть.

– Денчик, – отозвалась банка из-под прилавка, – а чё там грохнуло? Мне не видно!

Расширенное Досье, часть 2

[ВНИМАНИЕ!

При изучении досье сосредоточьтесь строго на тексте.

Не задерживайте взгляд на фотографиях дольше 2 секунд.

Если вы вдруг почувствовали ощущение чужого пристального взгляда – НЕМЕДЛЕННО прервите чтение.

Громко произнесите вслух: «Гематоген есть в соседней аптеке!» либо оставьте комментарий под книгой с аналогичным текстом. Для закрепления ритуала поставьте книге лайк и добавьте её в библиотеку.

Если ощущение взгляда пропало – значит, Гость ушёл по указанному адресу. Можете возвращаться к чтению. В противном случае: НЕ ОГЛЯДЫВАЙТЕСЬ.]

Глава 3
С доставкой к вам домой, в мясорубку

– Денчик! – банка звякнула о полку. – Я спрашиваю, чё грохнуло?

– Серёгу заземлили, – ответил я, не отрывая глаз от Фины. – Временно.

– Как временно? Он живой хоть?

– Живой, если дышит… или дождевик шелестит… Тебе из банки лучше слышно, вот и определяй.

Фина стояла посреди зала и не шевелилась. Рога над головой гудели, ровно и низко, как провода над полем в мороз, и от этого гула у меня заныли пломбы. Пакеты с чипсами медленно съезжали с разбитого стеллажа и шлёпались на пол один за другим.

Рядом со мной охнула Лера.

Обсидиан на её шее трещал. По-настоящему, с тем сухим хрустом, с каким лопается лёд на луже, если наступить. Иней с кулона сыпался уже не крошкой, а мелким градом, и на кожанке под ним быстро росло белое пятно.

Жёлтые глаза повернулись на звук.

Я даже не понял, что она сдвинулась. Воздух в зале хлопнул, как рвущаяся простыня, и Фина оказалась в метре от Леры, а там, где она стояла раньше, ещё кружился в свете ламп чипсовый мусор. Двигалась она рывками, как плохо смонтированное видео, будто между кадрами выпадали куски.

Лера вжалась в стенку рядом с расписанием смен. Рука Фины поднялась.

И замерла.

Кулак висел в воздухе, Фина смотрела на Леру, склонив голову набок, и что-то в этом жёлтом свете подвисло, как страница, которая никак не хочет догрузиться.

Лера сделала единственное, что успела. Дёрнула цепочку, подняла кулон и сунула его Фине прямо в лицо, в самые глаза, как будто хотела ослепить фонариком.

От кулона повалил пар – теперь он начал нагреваться, весь иней разом растаял.

Рога заискрили ещё сильнее. Потом Фина наклонила голову на другой бок.

И зарычала. Тихо, недовольно, где-то в груди, с интонацией собаки, у которой отобрали сосиску и объяснили про диету.

Внутри у меня щёлкнуло привычное: бей или считай. Бить было бессмысленно. Тут только что улетел человек, который вскрывал древних тварей изнутри. И улетел он через всю торговую точку, снеся дверь. Значит, считать.

Что у нас есть? Зал, гречка, чипсы, полтора живых человека и одна голова. Прожектор «Заря» смотрит на улицу, а не внутрь, и по сотрудникам его применять нельзя, там даже про кота отдельным пунктом. А уж по инвентарю так тем более.

И швабра.

Швабра лежала у стеллажа с лапшой, брошенная поперёк прохода. Рядом на линолеуме подсыхал мокрый след, аккуратный полукруг, обрывающийся ровно на середине петли.

Ага, восьмёрка. Фина домывала пол, как я показал, и бросила посреди петли, когда Сергунька позвал её показать спину.

Не доделала.

Нам на первом курсе что-то такое рассказывали на психологии, в тот единственный раз, когда я не спал на задней парте. Мозг цепляется за незакрытую задачу, как заусенец за свитер, и не отпускает, пока не закроешь. Официантка помнит заказ, пока не вынесет. У этой девочки в голове, сколько бы там ни навертели чужие руки, всё держалось на одном: сделать так, как сказал Денис.

Проверим, что сильнее. Их прошивка или моя восьмёрка.

Я подхватил швабру с пола и шагнул вперёд. Голос подрубил тот самый, каким я в семь вечера гоняю от холодильника школьников с бутылкой пива под курткой.

– ФИНА, СТОЯТЬ! У ТЕБЯ ВОСЬМЁРКА НЕ ЗАКРЫТА!

Гул рогов ослаб. Чуток, на полтона, но я услышал.

– ТРЕТИЙ КВАДРАТ У БАТАРЕИ ЗАЛЯПАН, ПЯТНО НЕ СМЫТО! ТЫ ЧТО, ДО УТРА ЭТО ОСТАВИШЬ?

Кулак дёрнулся. Пальцы, только что каменные, скрючились, разогнулись, снова скрючились, будто ловили что-то невидимое. Жёлтое в глазах мигнуло, и на секунду сквозь него проступило голубое, растерянное, а потом снова залило жёлтым.

Опять голубое… Опять жёлтое… Как лампа в подъезде, которая никак не решит, гореть ей или нет.

Я не стал ждать, чем закончится голосование.

Два шага, и я встал между ними, спиной к Лере, лицом к Фине, со шваброй наперевес. Со стороны, наверно, выглядело смешно. Рога из света, гудящие как трансформатор, и напротив студент в синей жилетке с палкой для мытья пола.

Кулак висел прямо перед моим носом. Кожа на пальцах у неё была бледная, с прожилками, и очень чистая. Фина любила мыть руки с мылом по три раза подряд.

За спиной у меня дышала Лера. Часто, мелко, прямо в затылок. Потом её пальцы нашли мой капюшон и вцепились так, что затрещала ткань.

Совсем недавно она смотрела на меня так, будто увидела что-то похуже подражателя. Я это заметил, не слепой. Она отодвинулась, когда я подошёл, и с тех пор держала дистанцию, как от чужой собаки. А теперь висела на моём худи, как на поручне в вагоне, который дёрнулся на стрелке.

Ладно, Соколова. Потом разберёмся, кто из нас кого боится.

– Фина, – сказал я уже тише, тем голосом, каким объясняю Коте, что сосиска ему не положена. – Пол мокрый. Восьмёрка не закрыта. Кто её закроет, если вы сейчас с Лерой друг друга уроните? Я? У меня поясница.

Гул сорвался. Кольца на рогах замерцали, лопнули одно за другим снизу вверх, с тихими хлопками, как пузыри в ванне, и осыпались искрами мне на жилетку. Шишки на голове выдали по последней искре и погасли. Жёлтое утекло из глаз, как вода из ванны. Осталось только голубое, большое и мокрое.

Кулак разжался. Фина посмотрела на свою руку так, будто ей её только что выдали. Да ещё и не сказали, что с этой штуковиной делать.

Потом она оглянулась на коридор с вынесенной дверью и облаком штукатурной пыли. Посмотрела на Сергуньку, который сидел у стены в дальнем конце коридора, свесив голову, и очки на нём висели одной дужкой. На стеллаж, который превратился в кучу гнутого металла и лопнувших пакетов.

И наконец испуганно зыркнула на меня, тяжело дышащего, со шваброй, и на белую Леру у меня за плечом.

Что-то у неё в глазах сломалось. Она рухнула на колени. Прямо в гречку и чипсы, и начала сгребать это всё голыми руками в кучу, быстро, судорожно, шмыгая носом. Стекло от разбитой полки она тоже сгребала, не глядя. У обычного человека на пальцах уже проступило бы красное. Но кожа Фины оставалась чистой.

Говорить она, конечно же, не говорила. Но мне и не надо было, у неё на лице всё было написано крупным шрифтом, как акция на кассе.

Что-то вроде: «Я задела. Я не хотела, я случайно, я не помню как. Я сейчас всё соберу. Денис, не вычитай, пожалуйста, я пол помою, я стену замажу, я всё…»

Внутри у меня что-то неприятно провернулось. Не жалость, я себе такого не позволяю, скорее хозяйственное чувство. Вот сейчас ценный сотрудник изрежет себе руки о стекло, и потом неделю не сможет держать швабру.

Ну хуже всего – дизмораль. Эта дрянь по голове бьет сильнее любых порезов.

Я присел рядом. Гречка захрустела под коленями, и поясница напомнила о себе, как всегда в самый неподходящий момент.

– Тишь-тишь…. – Я осторожно вытащил из её пальцев острый кусок пластика, потом ещё один. – Всё, Фина. Хватит.

Она смотрела на меня снизу вверх, в уголках глаз что-то дрожало, мокрое и блестящее.

– Слушай сюда. Это бой посуды. Есть такая графа в отчёте, специально для таких случаев. Стеллаж списываем на магазин, чипсы на магазин, стену на Директора, он всё равно её десять лет не красил… ну она так выглядит по крайней мере. С тебя ноль рублей ноль копеек. Поняла?

Медленный кивок. Слеза капнула в гречку.

– Ты молодец, – сказал я. – Смогла остановиться. Это главное, остальное считается расходниками. Иди умойся, руки помой, там у тебя пореза нет? Точно нет? А то инфекцию в ранку занесёшь… Ну ладно. А потом восьмёрку закончи, а то мне спать не даст.

Она ещё секунду сидела, шмыгая, а потом рядом опустилась Лера.

Присела на корточки, кожанка скрипнула, и Лера спокойно, как будто ничего не случилось, убрала Фине волосы с лица. Заправила за ухо прядь, задев кончиками пальцев чёрную шишку. Рука у неё при этом не дрогнула, хотя я стоял рядом и видел, чего ей это стоило.

– Никто на тебя не сердится, – сказала Лера. – Слышишь? Никто.

Фина посмотрела на кулон у неё на груди. Иней с него сошёл, обсидиан висел чёрный и тихий.

– Это просто камень, – сказала Лера, поймав её взгляд. – Он громко реагирует, но кусаться не умеет. Иди умойся.

Фина поднялась, отряхнула колени и пошла в сторону коридора, обходя обломки, как обходят лужи. У выбитой двери она остановилась, посмотрела на Сергуньку и виновато опустила голову. Потом скрылась в туалетной комнате. Через секунду там зашумела вода.

Я выдохнул и сел на пол. Прямо в гречку, уже без разницы.

Терминал над прилавком щёлкнул и выкатил строку. Зелёные буквы висели в воздухе, как всегда, спокойные и равнодушные.

[ИНВЕНТАРЬ № 0002. НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ АКТИВАЦИЯ СТОРОННИМ ЛИЦОМ. УЩЕРБ ТОРГОВОМУ ЗАЛУ: 14 320 ₽. КАТЕГОРИЯ: ФОРС-МАЖОР. С СОТРУДНИКА НЕ УДЕРЖИВАЕТСЯ.]

Ниже, чуть меньшими буквами:

[С ИНИЦИАТОРА АКТИВАЦИИ: ВЗЫСКАТЬ ПРИ ВЫХОДЕ ИЗ СОСТОЯНИЯ.]

– Вот и правильно, – сказал я Терминалу. – Кто слово сказал, тот и платит. В кои-то веки не кассир виноват… Даже не верится…

[ШТРАФ КАССИРУ ЗА НЕДОСМОТР ЗА ИНВЕНТАРЕМ И ПРОЯВЛЕННУЮ ХАЛАТНОСТЬ: 5000 ₽]

И на что я, спрашивается, надеялся?

– Денчик! – ожила банка. – Слышь, вы чё там, Серёгу насмерть?

– Не насмерть… наверное…

– А чё он молчит тогда? Он же трещит без остановки, я его по голосу знаю, эхо у него.

– Динамик, наверное, отвалился.

– Э, слышь, – Толик понизил бас до заговорщицкого бульканья. – Ты, пока он тёплый, сними с него перчатки эти кружевные. Сто пудов японские, ручная работа, я такие на Черкизоне видел. На барахолке за трёху толкнём, поделим по-братски. Тебе шестьдесят, мне сорок, у меня рук нет, мне меньше надо.

– Толян, он живой… должен быть.

– Так я и говорю, пока тёплый!

Лера издала звук, который при других обстоятельствах я бы принял за смех. Она сидела рядом со мной на полу, спина к стеллажу. И смотрела в глубину своего кулона, крутя кольцо на большом пальце.

– Не пори чушь, – сказала она банке. – С него даже дождевик опасно снимать, там ещё что-нибудь вшито. Не только в катану.

– Ну и хрен с ним тогда, – философски булькнул Толик. – Эх, Серёга, братуха. Второй раз за сезон. Ладно, земля тебе пухом, во вторник увидимся, пивка тебе капну.

– Он не умер, – повторил я.

– Так и я про то же. Во вторник и увидимся.

Пуговка на ящике у батареи никак не отреагировала на весь этот погром. Она сидела, как сидела, свесив ножки, и мерно похлопывала Медведя по спине. Хлоп, хлоп. Медведь дышал. Медленно и очень глубоко, и с каждым вдохом швы у него на пузе чуть расходились и снова сходились.

– Дядя Серёжа не умер, – сказала она в пространство. – Он просто выключился.

Пуговицы посмотрели на меня. Обе, одновременно, с сухим скрипом ниток.

– Мама говорила, таких дядей увозят в железный дом. Там им ниточки подтягивают, поролона в бока докладывают, и они опять ходят.

Хлоп, хлоп.

– Только пахнут потом сильнее.

Я посмотрел на гематоген в её руке. Осталось полплитки. Значит, минут двадцать спокойной жизни, если Медведь не решит, что пора вставать.

Надо сгонять на склад, ещё принести.

– Спасибо за консультацию, – сказал я. – Гематоген ещё есть, доедай.

– Хорошо, дядя продавец.

Из коридора донёсся шорох. Сергунька, не поднимая головы, пошевелил четырёхпалой рукой. Кружевная перчатка на ней стала серой от штукатурки. Динамик у него на горле, оказывается, никуда не отваливался, просто повис на проводке, и теперь из него с опозданием в четверть секунды долетело хриплое, двойное:

– Работает…

Лера рядом со мной закрыла глаза и уронила голову на стеллаж.

– Денис, – сказала она, не открывая глаз. – Скажи мне, что он не собирается это повторить.

– Пусть только попробует, – ответил я. – Потому что второй стеллаж я ему в счёт не впишу. Я его нахрен ему лично на голову надену.

Из подсобки, перекрывая шум воды, донеслось тихое, ровное мурлыканье. Босса-нова, та самая, из вип-комнаты, без единой фальшивой ноты.

Восьмёрку она закончит, я не сомневался. Вопрос был только в том, что ещё запоёт в этой девочке, когда кто-нибудь снова скажет «пароль».

– Слово на букву «к» не произносим, – прошептала Лера.

– Угу, – буркнул я. – Вот бы ещё это покупателям объяснить…

Мы осторожно, перешагивая через обломки дверного косяка и хрустящую под подошвами штукатурку, пошли по коридору.

Сергунька сидел, привалившись к облупившейся голубой стене. Голова неестественно запрокинута, тёмные очки сбились набекрень, одна дужка запуталась в волосах. Выглядел он паршиво – даже для рейвера, который трое суток ковырялся в чужих кишках.

Следа удара кулаком у него на лице не было… ну или я в темноте не разглядел. Хотя сила удара у Фины была такая, что… хэ-зэ, чудо, что у Сергуньки лицо вообще осталось.

Я присел рядом на корточки, достал из жилетки батин мультитул, щёлкнул встроенным диодным фонариком и посветил ему в лицо.

Левый глаз зелёный, правый голубой. Оба пустые, неподвижные, как стекляшки у чучела. Зрачки расширены до самого края радужки и на яркий белый свет не реагировали от слова «совсем».

– Пульс глянь, – тихо сказала Лера, заглядывая мне через плечо.

Я прижал два пальца к его шее, потом к запястью, прямо под кружевной перчаткой.

Кожа была ледяная, на ощупь как застывший парафин. И тишина. Никакого биения – ни слабого, ни нитевидного. Пусто.

– По нулям, – сообщил я. – Ни мотора, ни давления. В любой нормальной больнице его бы уже в чёрный полиэтилен закатали и в подвал на каталке повезли.

– А здесь?

– А здесь… да блин, у него печень… как он там брякнул… размером с другой биологический вид. Так что «мёртв» – это пока очень предварительный диагноз. Возможно, он просто завис, как Windows девяносто восемь.

Я легонько похлопал его по щеке. Сергунька не шелохнулся. Даже челюстью не дёрнул.

Зато динамик на горле, тот самый, копеечный, с Алиэкспресса, вдруг заскрипел. Проводок натянулся, мембрана зашипела белым шумом, и из приборчика пополз монотонный механический бубнёж. С тем самым дурацким отставанием в четверть секунды, но теперь это была не живая речь, а словно зацикленная системная запись, сорвавшаяся на бесконечный повтор:

– … Чернопрудово… 2-й Промышленный проезд, четыре… Клиника «Био-Тест»… Доктор Штерн… Доктор Штерн… Чернопрудово, 2-й Промышленный…

Голос булькал, захлёбывался помехами и снова начинал по кругу. Будто у него на шее сработал аварийный маяк для своих на случай полной отключки тушки.

Лера нахмурилась, достала смартфон и быстро застучала пальцами по экрану, подсвечивая себе лицо холодным синим бликом.

– Ну-ка… – Она прищурилась, листая карту. – 2-й Промышленный, четыре. Действительно есть такое. Серая двухэтажка за автосервисами, вывеска: платная клиника, анализы, узи, профосмотры. Отзывов три штуки, все с одной звездой: «дорого, хамят, бахилы платные».

– Нормальная маскировка, – заметил я. – А Штерн?

– В официальном списке врачей нет. Но Серёжа же только что заикался про какого-то знакомого рентгенолога, который вопросы не задаёт. Может, это он и есть? Личный автомеханик для таких вот кадров.

– И что с ним делать? – Я посмотрел на неподвижное тело в светящемся дождевике. – Тащить его в этот «Био-Тест» на себе через туман я не нанимался. У меня ставка кассира, а не санитара морга. Да и Пуговка в зале на честном слове и полутора плитках сидит.

– Никуда мы его не потащим, – покачала головой Лера. – Он же сам кому-то звонил перед тем, как Ка… кое-что ляпнуть. Сказал, приедут.

– Логично. Сидим, не отсвечиваем, ждём спасателей.

Мы вернулись в торговый зал. Лера снова села на табурет у стены, а динамик в коридоре ещё пару минут глухо бубнил свой зацикленный адрес, пока наконец не захрипел и не сдох с тихим сухим щелчком севшей батарейки.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 1

Ждать пришлось недолго. Минут через десять я заметил через дырки в рольставне, как красный туман снаружи качнулся и раздвинулся, будто кто-то шёл сквозь него боком. Потом к тротуару подкатил автобус.

Обычный ПАЗик, круглый, рыжий от ржавчины, из тех, что в детстве возили нас на речку. Мотора я не слышал вообще, он подъехал тихо, как на выключенном звуке, а из выхлопной трубы валил густой пар. Через щели в рольставне потянуло вишнёвым вейпом, палёной резиной и чем-то больничным, от чего сразу вспоминаешь кабинет биологии и банки на подоконнике.

Окна у автобуса были закрашены изнутри. Белой краской, толстым слоем, с потёками.

– Это не скорая, – сказала Лера, открыв глаза.

– Скорые не пахнут вишней. – Я поднялся с пола и стряхнул гречку с колен. – Это те, кто приезжает после.

– Серёгины, короче.

– Ага.

Дверь автобуса сложилась гармошкой в бок. Первой на асфальт шагнула нога в тяжёлом сапоге, таком, в каких стоят у длинных столов люди в белых халатах, и подошва цокнула о бордюр металлом.

Девица. Она была высокая, выше меня. Прорезиненный фартук до колен, а под ним мерч клуба, розовый и кислотно-зелёный, такой яркий, что глаза резало даже через туман. Зеркальные очки на пол-лица. За щекой круглилась палочка от чупа-чупса, и она перекатывала её из угла в угол, не спеша.

Руки в перчатках до локтя. Кольчужных, из мелких стальных колец, с какими на рынке разбирают туши, чтобы не отхватить себе пальцы вместе с рёбрами.

За ней вышли двое. Шкафы в пиджаках, одинаковые, как купленные по акции два по цене одного. Шеи у них были шире голов.

Я встал к бронестеклу и включил рабочий режим.

Тень. Свет от вывески падал ей за спину, и тень легла на асфальт короткая, обрубленная, полметра от сапог. Хорошо.

Она подошла к окошку, а тень до витрины даже не дотянулась.

– Ладони покажите, пожалуйста, – сказал я в лоток.

Она вынула руки из карманов фартука и повернула ко мне. Кольчуга. Под кольчугой явно пять пальцев, суставы гнулись куда положено, сталь честно позвякивала.