Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

В трубке что-то щелкнуло. Мел стукнул о доску одобрительно.

– Перекрыть поставки по восточному сектору. Объявить аварийный ремонт коллектора. Никакого табака «Полночь». Никаких восточных масел, никаких сладостей с той стороны, ни капли того, к чему они привыкли за пять тысяч лет. Пусть покупают «Яву» в переходе, как все. И, конечно, же отменить все оптовые закупки Особняка.

Он усмехнулся коротко.

– Я правильно уловил суть вашей маленькой экономической диверсии, которую без Магазина вам не осуществить?

Скрежет пошел торопливый, деловитый. Сквозь него слышался далекий грохот, будто в аудитории уронили парту, и опять корни, и опять шарканье сотен ног.

– Да-да, я в курсе, что вы можете гнать формулы хоть до Судного дня. Но ваши формулы не продают. А голодного нужно не вычитать, голодного нужно просто не кормить, и вот это как раз моя специализация.

Директор откинулся обратно. Кресло приняло его с тихим кожаным вздохом.

– Но вы же понимаете, – продолжил он с внезапной, почти отцовской мягкостью, – что если я ничего не продаю им, то и вам я тоже не продаю. Магазин держит нейтралитет. Мы не принимаем ничью сторону. Это принципиальная позиция, вопрос репутации. Вопросы морали и этики для нас далеко не пустое место, Аркадий Анатольевич, мы, между прочим, о них даже иногда думаем.

Мел в трубке хрюкнул. Иначе этот звук описать было нельзя.

– Не надо. Не надо этого звука, пожалуйста, он ужасен. Я вам предлагаю формулировку, которую потом можно будет показать всем заинтересованным лицам, включая тех, у кого нет лиц. «Бессрочные технические работы на внешнем контуре в связи с боевыми действиями третьих лиц, поставки приостановлены». Честно, симметрично, не подкопаешься. То, что одну из сторон эти работы задевают, а вторую нет, уже вопрос климата, а не моего умысла.

Он взял ложечку и снова принялся за кофе.

– Вам-то легко, – сказал он между двумя кругами. – Вы своих оболтусов на сессиях стрижете круглый год. Зачет, пересдача, отчисление, снова зачет. Вечный двигатель на страхе перед деканатом. Вам мои чипсы и квас без надобности, вы самодостаточная экосистема. А вот у дам изысканный вкус. Они к дефициту не привыкли, да… Пять тысяч лет без дефицита. Представляете, какой это будет опыт? Обогащающий.

Трубка заскрежетала громче. В скрежете появилось нетерпение, мел ускорился, начал сбиваться, крошиться.

– Не торопите меня. Я думаю. Вы же должны ценить процесс мышления, вы в нем всю жизнь. Хотя, глядя на ваши разборки с дамами, я бы сказал, что вам процесс интереснее результата.

Он замолчал. Молчание тянулось. Мел на том конце два раза попытался заговорить и оба раза оборвался, словно его хозяин передумал на полуслове. Гул аудиторий сделался неровным, в нем появились дыры. Пыль на столе перестала прибавляться.

Директор смотрел на калькулятор. Потом на чашку. Потом на окно, где платаны замерли, будто ветер тоже ждал ответа.

– Хорошо, – сказал он. – Договорились.

Скрежет облегченно выдохнул. И тут же насторожился, потому что в голосе Директора ничего не изменилось.

– Но только если вы выполняете первые два пункта… Нет. Сейчас. Пока я на линии. Ствол, поддон, солярка, и творожки, между прочим, тоже, у них срок. Семнадцать ноль-ноль это крайний край, и до этого края я хочу слышать, как по четвертому идут цепи.

Мел взвился. Царапанье пошло высокое, злое, с визгом, и на эбоните трубки от него будто проступили новые борозды, тоненькие, как царапины от ногтя.

– Не надо. Не надо мне про сложность обратных преобразований и время релаксации метрики. Вы его гнули четыре часа, я слушал грохот через пол. Значит, и разогнете за четыре, а если поторопитесь, за два. Да… Да… Да… Нет. Вы же гений, Аркадий Анатольевич. Вам это все говорят. И я говорю. Докажите.

Трубка яростно зашипела.

Директор молчал. Потом сделал движение, от которого мембрана на том конце захлебнулась: он отвел трубку от уха и подержал ее над рычагом. Просто подержал, сантиметров в десяти. Пластик тихонько потрескивал.

Скрежет из динамика сорвался на скороговорку. Мел крошился уже не кусками, а в пыль, сплошным сухим шорохом. Директор выждал ровно столько, чтобы шорох перестал быть возмущенным и сделался деловым, и вернул трубку к уху.

– Вот. Слышите? Вы уже можете. Это называется «мотивация», у вас в педагогике этот термин тоже есть, просто вы обычно стоите с другой стороны. Значит, слушайте условия целиком. Веретейский узел объявляет бессрочные технические работы на внешнем контуре. Никаких поставок в сторону Особняка и Промтеха, пока идут боевые действия. Понятие «боевые действия» я определяю сам, и когда они закончатся, я тоже определю сам. Кое-кто будет сосать лапу до самого Рождества. А то и дольше. Ага. Именно так.

Он позволил себе короткий шелестящий смешок.

– И да. Учтите. Если к семнадцати ноль-ноль рельсы на четвертом стволе не станут параллельными, я не буду вам звонить и ругаться. Я вообще не люблю ругаться, это непродуктивно. Я просто лично перепишу весь этот контракт на их золотой пергамент. Под ту же цену. С теми же условиями. Только адресат другой. Вы понимаете, как быстро семь голодных женщин подписывают бумаги?

Трубка молчала.

– Вот и славно. Всего доброго, Аркадий Анатольевич. Приятной пересдачи.

Пластик лег на рычаг с сухим, окончательным звуком. Как судейский молоток. Как крышка кассового ящика.

Директор сидел не двигаясь, и только рука его медленно двинулась к нагрудному карману. Достала шелковый платок, белый, с почти невидимой монограммой в углу. Платок прошелся по черному эбониту неторопливо, аккуратно, снимая меловую пыль полоса за полосой.

Пыль сходила легко, будто и не собиралась держаться, и через полминуты от Литейного корпуса в кабинете не осталось ничего, кроме легкого сухого запаха школьной доски.

Ровно в этот момент запела малиновка.

Директор не слушал.

Он подтянул к себе калькулятор Citizen и начал нажимать кнопки. Медленно, обдуманно. Уже не те кнопки, что до звонка. До звонка он считал убытки: солярку, простой, творожки, штрафные за ненадлежащий приют. Теперь пальцы шли по другой дорожке.

Он набрал дату. Отнял от нее другую дату. Посмотрел на количество дней и хмыкнул. Набрал еще что-то, длинное, с большим количеством нулей, и на этом дисплей ему явно понравился, потому что он не стал стирать результат, а просто накрыл калькулятор ладонью, как накрывают горячую чашку.

– Ну что, – сказал он вслух пустому кабинету. – Надо бы проинформировать стажера. Он имеет право порадоваться за предприятие вместе с коллективом.

Он открыл ноутбук. Серые окна, шрифт Arial, «Модуль Управления Персоналом». Карточка Кротова была уже открыта, галочка в графе «Кадровый резерв» стояла там, где он ее поставил.

Директор пролистал ниже, до раздела «Должностные обязанности», и задумчиво постучал ногтем по краю клавиатуры.

– Проинформировать о новых обязанностях. В связи с… новыми особенностями работы Магазина. Красиво. Обтекаемо. Ничего не объясняет.

Он начал набирать текст сообщения. Стер. Набрал снова.

– Кротов, с сегодняшнего вечера Магазин переходит в режим ограниченного обслуживания VIP-сегмента. Список лиц, которым не продаем, пришлю позже. Список лиц, которым не продаем особенно тщательно, приложу отдельно… Нет. Нет, слишком длинно.

Он всё стёр. Пальцы застучали снова.

– Он умеет говорить «нет». Это его ключевая компетенция, он ее на коллекторах отточил. Скажет «нет» Илтани через бронестекло, а по факту пробьет ей соль по коду четыреста два и вернется к выкладке творожков.

Он замолчал. Посмотрел на окно.

– Проблема в том, что желтоглазой он приглянулся. Шамхат. Ну, сытая Шамхат его любит. А голодная Шамхат?

Он пожал плечами. Жест вышел почти веселым.

– Тоже, наверное, любит. Проверим. Будет полезный эксперимент для кадрового резерва.

Директор набрал новое сообщение. Ноутбук пискнул, приняв набранное. Директор перечитал, поправил одно слово, добавил в конце своё любимое «работаем, KPI сам себя не закроет» и отправил в очередь на двадцать три ноль-ноль.

– Кстати, – сказал Директор, откинувшись в кресле, – надо бы ему ускорить поставку строительных наушников. А то какой-нибудь идиот помянет капусту где-нибудь в очереди, и инвентарная единица номер два разберет мне торговый зал по панелям. Опять расходы.

Он взял чашку, обнаружил, что она пуста, и поставил обратно.

– И следующий вопрос. Стоит ли повышать стажеру зарплату в связи с расширением обязанностей?

Малиновка за окном допела и замолчала до следующего цикла. В тишине было слышно, как где-то очень далеко, глубоко под полом что-то тяжелое, металлическое, со стоном начало выпрямляться.

– Хм.

Директор подумал. Честно подумал, добрых десять секунд, глядя на руку, все еще лежащую на калькуляторе.

– Очевидно, нет. Новые обязанности компенсируются профессиональным ростом. Возможностью отточить новые навыки. Опыт отказа древним сущностям в обслуживании, это, между прочим, редкая компетенция, ее ни в одном резюме не найдешь. Он мне еще спасибо скажет.

Он помолчал.

– Не скажет. Но должен был бы.

Пальцы он убрал с калькулятора. Дисплей все еще показывал число с большим количеством нулей, и Директор с улыбкой посмотрел на него еще раз, долго, как смотрят на фотографию с любимой женщиной, которую не собираются никому показывать. Потом нажал кнопку сброса. Дисплей моргнул и очистился.

– С Котей тоже надо будет поработать, – добавил он неизвестно кому. – Зам по безопасности должен знать о введении режима.

Кофемашина в углу тихо щелкнула, готовясь к следующему циклу, до которого оставалось еще сорок минут. Малиновка молчала. Солнце лежало на дубовом столе широким белым пятном, и в этом пятне не было ни одной крошки мела.

Директор снова взялся за ноутбук и открыл новую вкладку. В строке поиска модуля он набрал: «Пергамент, золотой, реквизиты для контрагента».

Просто на всякий случай. Чтобы к семнадцати ноль-ноль все уже лежало под рукой.

Глава 7
Подъем, спящие красавицы

Семь двадцать три, и мозг, вместо того чтобы искать выход, начал раскладывать ситуацию на открытые вкладки. Как какой-нибудь браузер.

Наушники. Строительный на Ткачах открылся в семь, там строительные «ушки» за четыреста рублей, зелёные, уродские, но глушат перфоратор, а значит и тётю Зину заглушат. Не куплены.

Соляра для «Урала», две канистры, заправка через сквер. Не куплена.

Стеллаж с крупами, на котором Директор увидел пыль, которой я не видел. Не протёрт. И над всем этим, как жирный красный баннер на кассе, висело одно слово на букву «К», которое Зинаида Петровна употребляет примерно раз в двадцать минут, потому что у нас в холодильнике лежат пирожки, и на ценнике этих пирожков это слово написано прямо.

Я представил. Восемь ноль три, Зина шаркает к холодильнику, натягивает очки на нос и кричит через весь зал:

– Денис, а чё пирожки с-ка…

И Фина открывает жёлтые глаза прямо тут, на матрасе. И первое, что делает после активации, это ложится всем весом на моё правое лёгкое. А потом прёт прямо сквозь стену и с одного удара делает из тёти Зины начинку для пирожков.

А может и не сделает. Может, она вообще на Зину не отреагирует, потому что Зину даже туман не замечает. Но проверять на себе, в носках, под котом, я как-то не был готов.

Вторая вкладка в браузере была социальная и от неё стало хуже, чем от первой. Зина зайдёт ко мне, проверить, почему стажер не встречает? Она откроет дверь, увидит матрас, на матрасе три тела, на телах кота… и я честно не мог просчитать реакцию. Диапазон был от «Осподи, молодёжь, стыда нет» с уходом обратно к кассе до требования доплаты за моральный ущерб или, что страшнее, до звонка Директору в духе: «у тебя студент в подсобке гарем держит, ты в курсе?».

Значит, надо выбираться. Тихо. До восьми.

Я начал с самого лёгкого, как мне казалось. С кота.

Тумбочка стояла справа от матраса, на ней лежала батина ручка, я вчера её, кажись, туда бросил, когда стягивал жилетку. Мультитул с двадцатью функциями, из которых мне сейчас была нужна одна, стилус. Пластиковый, мягкий, если им почесать Котю за ухом, кот обычно тает и уползает туда, где чешут.

Я вытянул правую руку и пальцами дотянулся до края тумбочки. До ручки не хватало какого-то сантиметра. Я потянулся, Фина вздохнула, я замер. Снова потянулся, кое-как шкрябнул ручку по краю кончиками пальцев. Ручка скатилась ко мне под пальцы, я выщелкнул стилус ногтем и, изгибая запястье, как фокусник с картой, дотянул до рыжего уха.

Котя даже второй глаз не открыл.

Он просто выпустил из левой лапы когти. Они прошли через худи, через футболку, аккуратно тыкнулись кончиками ровно в грудную мышцу.

Котя их сразу убрал, но смысл был яснее любой инструкции на стене: лежи, инвентарь, смена не сдана.

Кажется, сегодня Котю на почесушки не тянет.

Я задумался. Кот лежал на мне, очевидно, ради тепла. А самое тёплое место в подсобке где? Правильно, либо обогреватель, но он слишком горячий, либо кулон Леры. Он грелся все это время, пока мы лежали в обнимку, реагируя на Правило Фины, и сейчас работал как маленькая печка под чёрным стеклом.

Я медленно повернул подбородок влево, чтобы Котя почувствовал, куда уходит дыхание, и выдохнул в сторону Лериного ворота. Раз, другой. Тёплый воздух пошёл над кулоном, кот повёл носом. Я ещё выдохнул. Котя недовольно крякнул, будто его отрывали от важного собрания, приподнял зад, перетёк на ладонь вперёд, потом ещё, и улёгся на Лерином плече, зарыв нос куда-то под её каре. Затарахтел на новом месте так же нагло.

Ессс! Сработало. Минус один. Семь двадцать шесть на часах.

Теперь Лера. Пальцы у неё держали край моего худи на боку и не собирались отпускать. Я осторожно потянул ткань, пальцы сжались и она промычала мне в шею, коротко, недовольно, как будто я в очереди в деканате её локтем задел. Ясно, вырывать нельзя. Значит, худи остаётся ей.

Молния у меня на худи расстёгивалась снизу вверх, до половины была застёгнута. Я нащупал собачку левой рукой, той, что ещё была свободна, и начал тянуть. Зубец за зубцом, звук был как у молнии на палатке в три часа ночи, когда все спят и ты один идёшь в кусты.

Расстегнув достаточно, я начал выползать из худи, как из чужой кожи, оставляя рукав в Лериных пальцах, и параллельно левой ногой подтягивал плед, шерстяной, колючий, который валялся в ногах. Скомкал его коленом, подтолкнул под рукав худи, чтобы под кулаком у Леры вместо меня осталось что-то тёплое и мятое.

Она сжала плед. Что-то одобрительно буркнула в него. Нога в гриндерсе сползла с моего бедра сама, когда я ушёл из-под неё на десять сантиметров вправо.

Вправо было к Фине, и это был самый опасный этап.

Рука у неё лежала на мне поперёк, и когда я сдвинулся, рука сместилась вместе со мной, как будто её приклеили. Мышцы под кожей были расслаблены, но силушка-то женщины из русского селенья (которая в коня горящего войдет и избу на ходу остановит, ага) никуда не делась.

Я лежал и слушал, как она дышит. Медленно, глубоко, вдох длинный, выдох ещё длиннее, и между ними была пауза секунды в две, когда грудная клетка замирала. Вот в эту паузу и надо было работать.

Подушка лежала за моей головой. Я подтянул её к боку, сложил в валик. Дождался вдоха. На вдохе рука Фины чуть-чуть, на полсантиметра, приподнимается. И вот в этот полсантиметра я вдвинул валик, сначала краешек, потом дальше, одновременно уходя из-под руки вниз, к ногам матраса, всем телом.

Она выдохнула. Рука опустилась на подушку. Фина причмокнула и уткнулась в валик носом.

Я лежал на самом краю матраса, дышал носом и не двигался ещё минуту. Никто не проснулся.

Потом я сполз. Не встал, а именно сполз на четвереньках, на холодный линолеум, в одних носках и трусах, и линолеум отдал в колени всю температуру декабрьского утра. Семь тридцать одна.

Джинсы валялись у двери, комком. Когда я их снял и зачем, память не сохранила. Скорее всего, в шесть двадцать восемь я ещё думал, что лягу «на пятнадцать минут», а ложиться на новый матрас в грязных джинсах после ночи с гематогеном и рассолом это преступление против двенадцати тысяч рублей.

Я натянул джинсы стоя, прыгая на одной ноге, застегнул. Жилетка висела на гвозде, надел. Бейджик перекосился, поправил. Худи осталось на матрасе, в кулаке у Леры, вместе с пледом. Ну и ладно.

Обернулся уже от двери. Три спящих человека… то есть два человека и кот. Фина лежит носом в подушку и держит её за «горло». Лера скрутилась вокруг моего худи и сопит с присвистом. Котя на её плече открыл один глаз, посмотрел на меня, как смотрят на подчинённого, который вышел с совещания «в туалет», и закрыл обратно.

Никто из троих не проснулся. Я это себе в резюме запишу, если когда-нибудь буду устраиваться в другую контору.

…В зале гудели холодильники, ровно, на городском токе, слава богу. Свет горел через одну лампу, я его так вчера оставил. С полки за кассой на меня уставилось бледное лицо с мешками под глазами.

– О, выполз, султан Веретейский, – сказал Толик. Голос из банки шёл с бульканьем, как всегда, но сегодня ещё и с хрипотцой, будто он там всю ночь курил. – А я думаю, чего притихли. Час лежу, слушаю, ни звука. Думал, всё, разобрали тебя бабы на сувениры. Как ночь, братуха? Нормально?

– Не было никакой ночи, – сказал я и полез под прилавок за тряпкой. – Мы спали.

– Ага. Спали. – Толик пошевелил бровями, укроп качнулся у его щеки. – Ты сам-то себя слышишь? Пару часов в подсобке с двумя девками и рассказывает мне про спали. Меня, Денчик, на мякине не проведёшь, я двадцать лет по подъездам, я всё видал. Слыш, а перчатки-то кружевные с Серёги снял? Он их в полёте потерял с концами, слетели, одна аж вон туда улетела, под холодильник.

Я посмотрел под холодильник. Там действительно лежала одна перчатка, белая, кружевная, сама по себе. Кажется, вчера я её не заметил.

Достал шваброй, брезгливо, двумя пальцами убрал под кассу в коробку с забытыми вещами. У нас в этой коробке уже лежали зажигалка в виде гранаты, кроссовок сорок шестого и что-то, похожее на зуб. И ещё много чего интересного. Перчатка вписалась как родная.

– Толик, слушай внимательно, – сказал я и повернул банку лицом к себе. – Сейчас без двух восемь. В восемь придёт Зина.

– Зина, – повторил он с уважением. – Твёрдая женщина. Скала. Помню, Денчик, помню. Стою на верхней полке за стекломоем, лицом в стену, и не булькаю. Совсем. До ночной смены. Вечером нальёшь.

– Чего налью?

– Пива. Чё как маленький, Денчик?

– Толик.

– Всё, всё, понял, братуха, молчу, я как рыба. – Он ещё секунду смотрел на меня и добавил тише: – Ты бы поел, а. Морда серая как асфальт. Девки они, конечно, дело хорошее, но тебя же не два, тебя один.

Я переставил его на верхнюю полку, за три бутылки стекломоя «Секунда», развернул лицом в стенку. Банка звякнула о полку и замолчала.

Кассу открыл, проверил лоток, всё сходилось, я сводил в шесть. Закрыл вопрос Директора, который про пыль на крупах со стеллажа, то есть просто провёл тряпкой по банкам с рисом. Пыли там не было и вчера, но Директору виднее, он же у нас эффективный манагер.

Накинул ценник на пирожки лицевой стороной к себе, чтобы буквы не торчали в зал. Мало ли, Зина вслух читает.

Семь пятьдесят восемь. Ключи звякнули за дверью, потом что-то тяжело вздохнуло, так вздыхает человек, у которого сумка на колёсиках и ступенька. Дверь открылась вместе с холодом.

Зинаида Петровна вошла в зал максимально эпично: сначала сумка на колёсиках, потом тапочки, потом фартук с надписью «ПРОДУКТЫ», потом всё остальное. Очки на цепочке качались на груди. Под мышкой торчал сканворд, свежий, ещё с газетным запахом. От неё пахло валидолом, мятным «Рондо» и трамваем.

– Здрасьте, – сказал я голосом человека, вернувшегося с фронта. – Зинаида Петровна, у нас ЧП.

Она поставила сумку у кассы и не спросила, какое. Просто ждала, доставая из кармана фартука ручку с погрызенным колпачком.

– Ночью был толчок. Подземный. Или типа того. Внизу трубы гудели, весь склад ходуном ходил, коробки со стеллажей полетели. Шахту грузовую заклинило намертво.

– Толчок… Опять на ТЭЦ слесаря пьяные вентиль уронили, – сказала Зина, даже не подняв глаз. Ручка щёлкнула. – В девяносто восьмом так же трясло, у меня в «Продуктах» на Первомайской сорок банок лечо с полки улетело. Списали на бой. Товар где?

– Товара нет. Поддон не поднялся. Молочки нет, хлеба нет, на полках то, что с вечера осталось. Тушёнка, крупа, сухари, чипсы.

Вот тут она замерла. С ручкой над сканвордом, с очками на носу, куда она их успела нацепить одним пальцем.

– В смысле хлеба нет?

– В прямом.

– А баба Маша в девять придёт за нарезным. Она сорок лет в девять приходит за нарезным. Мне ей что предлагать? «Принглс» с паприкой в суп накрошить? – Она сняла очки, посмотрела на меня уже без стекла. – А Шеф чего?

– Шеф в Телегу написал, что рельсы повело. Просил до семнадцати ноль-ноль не беспокоить, у них там полная автономка.

– Автономка. – Зина сказала это слово так, будто выплюнула косточку. – Ишь ты, барское какое. Сидит там у себя в офисе, кофий с пенкой лакает, задницу к кожаному стулу прижал и греет, а я тут стой перед народом с пустыми полками. В наши годы за такую автономку ОБХСС его бы за сорок минут автономизировал куда надо, без права переписки. Менеджеры хреновы. Два слова по-английски выучат, кипиай свой на лоб нацепят, а как хлеб в магазин привезти, так у них рельсы в узел завязались. Тьфу, срам один.

Она выдохнула, села на стул за кассой, и стул под ней привычно охнул.

– А это чё за малява?

Я проследил за её взглядом. Овощной холодильник, стеклянная дверь, на ней мой листок А4, распечатанный ночью на кассовом принтере и приклеенный скотчем. Тот самый, где я запрещаю слово на букву К.

– Какой ещё шар? Ты чё, студент, мухоморов на складе объелся?

– Это распоряжение головного офиса, – сказал я, поправляя бейджик. – Ребрендинг категории. До вечера слово на букву «К» в торговом зале произносить запрещено. Штраф прилетает автоматически по аудиоконтролю, у них там микрофоны в кассе.

Зина посмотрела на кассу. Касса молчала, хотя я почти ждал, что Терминал ради красоты пикнет.

– Да видала я их аудиоконтроль, – сказала она. – В гробу и в белых тапках. Мне до конца смены отсидеть и на автобус. – Она подумала и добавила: – Ну «шар» так «шар». Мне-то что. Хоть глобусом назови, лишь бы гнилой не был. – И, уже раскрывая сканворд: – Давай ключи и иди отсыпайся.

Я отдал ключи. Она сунула их в карман фартука не глядя.

– Только в подсобку не заходите пока, – сказал я. – Там… короче, я там барахло разложил. После склада. Всё завалено.

Зина подняла на меня глаза. Тяжёлые, усталые, глаза человека, который отработал сорок лет за прилавком и видел, как студенты «раскладывают барахло». Секунды две смотрела.

– Осподи, – сказала она и вернулась к сканворду. – Мне-то что. Не нужно мне чужое барахло.

Восемь ноль две. Строительный открыт уже час. Заправка через сквер. Я вскипятил чайник, взял с полки два бумажных стаканчика, налил один себе, один поставил на прилавок рядом с сканвордом. Зина что-то благодарственно пробухтела.

За стекломоем, на верхней полке, банка тихонько звякнула, один раз, и затихла.

Держится. Молодец, Толик.

Собравшись, я решил быстро сгонять и за дополнительной соляркой и за наушниками для Фины. Если ничего не случится, обернусь быстро, девчонки даже проснуться не успеют.

Вернулся я в восемь сорок девять, и первое, что увидел, открыв дверь, был одуванчик Зины над сканвордом. Она не обернулась.

– Баба Маша приходила. Ушла с сухарями. Ругалась, – сказала она, не взглянув на меня. – Надеюсь, Директору хоть чуть-чуть стыдно.

– Не штыдно, – прошамкал я. Говорить было трудно, потому что в зубах я кое-что держал.

– Да, – согласилась Зина.

В руках у меня были две канистры, тяжёлые, литров по десять, они оттягивали плечи до самой поясницы, и поясница отвечала. В зубах, за ручку пакета, я держал пакет из строительного. Наушники были внутри. Зелёные, пластиковые, «для работы с перфоратором», четыреста тридцать рублей. Продавец посмотрел на меня как на человека, который в девять утра покупает защиту от шума с таким лицом, будто от этого зависит жизнь.

В целом, он не ошибся.

– Шинаиша Шешшовна, я на шклаш, – сказал я, не выпуская пакет.

– Проходи, – ответила Зина сканворду. – Восемь букв, «то, что приходит после ночи». Не «утро», длинно.

– Шохмелье.

Она подумала, посчитала клеточки пальцем, вписала.

Канистры я оставил у двери генераторной, до «Урала» руки уже не поднимались, потом. Пакет прихватил с собой, подошёл к подсобке и приоткрыл дверь на палец.

Картина маслом. Я такое точно уже видел… в учебнике по физике, в главе про теплообмен. Когда из системы убирают центральный источник тепла, оставшиеся тела притягиваются друг к другу, и никто не спрашивает у тел, хотят ли они.

Фина лежала на боку, лицом к двери, и одна её рука по-хозяйски лежала у Леры на талии. Не сжимала, просто лежала, как лежит рука человека, который спит дома и знает, что никуда не надо. Нос она уткнула Лере куда-то в ключицу, в ворот водолазки, и дышала туда.

Лера свернулась калачиком, подтянула колени, закинула ногу в гриндерсе прямо Фине на бедро и сопела ей в макушку, между шишек. Пряди, тёмные с пепельными, рассыпались по подушке, той самой, которую я подсунул вместо себя. Моё худи лежало где-то между ними, и Лера держала его за рукав.

А Котя устроился сверху. Ровно между лопатками, на стыке двух тел, на пригретом кулоне, в позе батона. Жмурился и тарахтел.

Когда я открыл дверь, он поднял голову и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, и я вдруг понял, что это одобрение. Зам оценил инициативу подчинённого. Ушёл сам, подложил замену, распределил ресурсы. Молодец.

Я снял с полки эмалированную кружку, достал из кармана ручку-мультитул и стукнул по кружке три раза, не сильно. Металл о металл, звонко, как трамвай на стрелке.

– Подъём, спящие красавицы, – сказал я. – Магазин перешёл на баланс тёти Зины. Мы тут больше не отвечаем ни за что.