444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 16)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17
А кто за чужим столом сидит и тарелку не доскреб, сам следующим блюдом станет

Поясница зудела. Не сильно, не как перед аномалией. Как у человека, который зашёл в чужой кабинет, где на него молча смотрит начальник.

– Чувствуешь? – спросила Лера одними губами.

Я кивнул.

– Домовой, да? – спросил я тётю Иру уже вслух. – Он вот так…

– Он по-разному. – Она махнула рукой, в которой был телефон, и трещины на экране блеснули. – Я тебе сейчас расскажу, что знаю, а ты не делай такое лицо, потому что мне о нём рассказывали люди, которые таких вещей не выдумывают. Я навела справки. У меня знакомые есть, с вашей, Лерочка, кхм… стороны вопроса. Так вот. Оно не домовёнок Кузя, ты сразу забудь. Никаких мультиков. Это сталинка в Чернопрудово, здесь с сорок девятого года жили сначала инженеры с номенклатурой, потом заводчане, потом кто попало. Здесь были партсобрания на кухне, здесь делили комнаты через суд, здесь трое умерли в своих кроватях и один в ванне. И всё это, весь этот быт, он никуда не делся. Он осел. Как накипь в чайнике. Вот накипь и есть домовой. Понятно объясняю?

– Понятно, – сказал я. И действительно было понятно.

– Выглядит по-разному. Одна моя знакомая говорила, что видела его как шерстяной шар с глазами, укатился под диван. Другой видел кучу пыли, которая сама собой собралась в углу и из неё торчали газетные вырезки, «Правда» за семьдесят третий, что-то такое. Прежняя жиличка, до вашего Влада, говорила, что он – это скрип половиц и запах нафталина, и больше ничего. Просто иногда понимаешь, что в комнате не один. А хозяйка говорит, что когда она маленькая была, он смотрел на неё из-под лепнины. И походил на что-то круглое, зубастое и с рожками. Вот оттуда. – Тётя Ира ткнула пальцем в угол, в который я только что смотрел. – И ей не было страшно, а стыдно. Как будто она что-то не доделала.

Фина, которая стояла у книжной полки, медленно повернулась к углу и подняла голову. Долго смотрела. Потом снова повернулась к полке и начала выравнивать корешки книг по одной линии, двигая каждый на миллиметр.

– Незавершённые действия, – сказала Лера тихо.

– Чего? – тётя Ира обернулась.

– Психологический эффект. Незавершённые действия запоминаются лучше завершённых и давят на психику. Открытая дверца, недопитый чай, недосказанная фраза. Мозг их держит в фоне и не отпускает. Если домовой чем-то питается, то вот этим.

– Птичка, я не знаю, как это называется по-научному, но жильцы называли это «он доделает». Ты не доделал, значит, он доделает. И тебе не понравится, как он это сделает.

Она пошла на кухню, и мы потянулись за ней. Кухня действительно оказалась большая, с окном во двор, с плитой, советской, но чистой, с холодильником «Бирюса» и небольшим диванчиком у стены. Стол под клеёнкой. На столе ничего. Посуда в сушилке над раковиной, вся вымытая, перевёрнутая, ни одной тарелки в мойке. Сковородка на плите, пустая и сухая.

– Вот, смотри, – сказала тётя Ира. – Твой Влад правила понимал. Правило первое, от хозяйки: никогда не бросай мытьё посуды на половине. Замочил сковородку, домой пришёл и спать лёг, а сковородка в раковине отмокает. Утром просыпаешься, сковородка вымыта. А у тебя пальцы в мыле и ссадины на костяшках, потому что он домывал её твоими руками. Во сне. Жиличка до Влада так проснулась и в тот же день съехала, хотя у неё договор был до весны. Задаток не стала даже требовать.

– А если я вообще не мою посуду? Ем из коробок?

– Тогда коробки выноси сразу. Пустая коробка это тоже незаконченное. Он тебе её ночью в мусоропровод вынесет, причём вместе с содержимым, если ты не доел.

Я вспомнил, сколько у меня в подсобке стоит недоеденных дошираков. И впервые задумался, что домовой, возможно, не самый плохой сосед.

– Второе. – Тётя Ира открыла и тут же закрыла дверцу шкафчика над раковиной, как будто показывая. – Не оставляй открытыми ящики и дверцы. Шкафы, тумбочки, холодильник, ноутбук этот твой тоже, наверное, считается. Открытый зазор это приглашение. Он заходит внутрь и перебирает. Ничего не ворует, не думай, он не вор. Но ты утром откроешь ящик с носками, а они там разложены по цвету и по длине, и парные свёрнуты, и те, что без пары, лежат отдельно, с укором.

– Это звучит как бонус, а не как угроза.

– Денис, – сказала Лера.

– Что? Я серьёзно. У меня носки парные последний раз были в школе.

– Он не только носки, – продолжила тётя Ира. – Документы тоже перебирает. Фотографии и даже письма. И раскладывает их так, как считает нужным. Хозяйка в детстве открыла ящик бабушкиного стола, а там всё было разложено так, что получалась история, которую ей рассказывать не собирались. Про деда. Ей было девять.

Это уже не звучало как бонус. Я представил свой рюкзак, блокнот и чеки, и понял, что в этой квартире придётся закрывать за собой даже молнии.

– Третье правило главное. – Тётя Ира подняла палец в перчатке без пальцев. – Не ложись спать на середине мысли, разговора, спора. Особенно спора. Если ты, Денис, с Лерочкой здесь поругался на кухне…

– Мы не…

– … то либо доругайся до конца, до точки, чтобы оба замолчали и всё, либо формально помирись. Есть способ. Ставишь чайник, ждёшь, когда закипит, и говоришь «чайник вскипел». Вслух. Это как сигнал, что тема закрыта. Это ещё с коммунальных времён здесь так, когда соседи грызлись по полгода и надо было хоть как-то жить. Можно потом ещё друг друга ненавидеть, но формально помирились, он это принимает.

– А если не помириться?

– Тогда он воспримет атмосферу как гниль. Как будто в квартире что-то протухло. И вынесет. – Она сказала это совершенно спокойно. – Жилец до жилички до Влада, лет восемь назад, мужик, с женой поругался и спать лёг. Проснулся в пять утра на площадке. В январе. В трусах и одном носке. Дверь заперта изнутри. Жена внутри спит, ничего не слышала. Он потом месяц у матери жил и в квартиру только за вещами заходил, с понятыми.

Лера молча записала что-то в свой чёрный блокнот с серебряным замочком. Я не стал спрашивать что.

– И угощение, – закончила тётя Ира. – Я говорила про хлеб с солью, но уточняю, потому что это важно, а то у тебя лицо, что ты сейчас молока нальёшь. Лучше никакого молока, оно скиснуть может. Горбушку бородинского. Именно бородинского, не какого попало, он старой закалки, он пшеничный белый не уважает. Посыпать солью крупного помола, не экстра. На блюдце, на холодильник. И стопку водки, маленькую, пятьдесят грамм, но полную, до краёв. Не свою недопитую, не дай бог.

– Я не пью водку…

– … Недопитая стопка это объедки, это как плюнуть. Полную поставил, утром убрал, что осталось, вылил. Если он выпил, значит, доволен.

– Он пьёт?

– Денис, он советский. Конечно, он пьёт.

Фина в это время обошла кухню по периметру, поправила угол клеёнки на столе, подвинула солонку к центру, выровняла стулья. В финале она провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец и явно осталась недовольна.

Тётя Ира следила за ней с выражением, которое я уже видел на лицах аномальных клиентов, когда они смотрели на Фину. Прикидывание цены.

– Вот эта ваша немая, – сказала она, кивнув в сторону стажёра, – клад. Я вам серьёзно говорю. С её синдромом отличницы они с хозяином за двое суток либо друг друга изведут, выравнивая коврики до атома, либо станут лучшими подружками. Третьего не дано. Если она ему плинтуса промоет, настоящие, а не по верхам, он вам ещё и заначки выкатит.

– Какие заначки?

– Советские. Из-под паркета. Здесь каждая вторая квартира что-нибудь хранит, люди же прятали. Облигации, золотые червонцы, доллары восьмидесятых, которые тогда расстрельная статья, а сейчас пыль. Хозяйка говорит, когда бабушка умерла, он ей сам одну половицу поднял. Показал. Там было кольцо и письмо. Письмо она сожгла, кольцо носит. – Тётя Ира щёлкнула экраном. – И напоминаю, если девочка сегодня полы вымоет, хозяйка трёшку за первый месяц сбрасывает. Ведро под раковиной.

Фина подняла голову и посмотрела на меня так, как смотрит собака, когда ей говорят «гулять».

Я вернулся в комнату один. Лера осталась на кухне с тётей Ирой, которая объясняла что-то про счётчики на воду и показывала на телефоне фото квитанций. Голос её гудел сквозь стену ровно, как тот лифт.

Стоял посреди паркета и смотрел.

Книга страницами вниз. Кружка с корочкой. Ноутбук под пылью. Плед на кресле, брошенный так, как бросают, когда встают, собираясь вернуться через пять минут. На подоконнике горшок с чем-то, что когда-то было цветком, а теперь было палкой в сухой земле. В шкафу с зеркалом, если открыть, висят его вещи. На полке стоят его книги, которые Фина выровняла и которые теперь, я готов был поклясться, стояли чуть иначе, чем она их оставила. Левый край ровный, а правый сдвинут на миллиметр назад, как будто кто-то поправил поправленное.

Или это я себе придумал. Или нет.

Он соблюдал правила. Все дверцы закрыты, посуда вымыта, сковородка сухая. Он понимал эту квартиру так же, как понимал Магазин: записки, карандашные пометки на полях, чеки под половицей. Он прожил здесь столько, что домовой, по словам хозяйки, гремел посудой всю ночь, когда он не вернулся. Горевал. Накипь в чайнике горевала о жильце.

И при этом всё здесь было остановлено на полуслове. Не брошено, не оставлено, а именно прервано. Кружка, которую он собирался допить. Книга, которую собирался дочитать. Ноутбук, который собирался открыть. Пакет на ручке двери, который собирался наполнить хлебом. Один ботинок на площадке.

Я словно не в квартиру въехал, а оказался внутри чужой незакрытой восьмёрки. В капсулу, где кто-то вышел на минутку и минутка эта длится уже два месяца. И где всё, что он не доделал, теперь висит фоном и ждёт, кто доделает.

Я вспомнил стену за инвентарной. Тридцать шесть и шесть. Записку: «…ходи». И понял, что в этой квартире буду просыпаться каждое утро с ощущением, что должен что-то допить, дочитать, донести. Что я теперь его продолжение, нравится мне это или нет. Сначала касса. Потом стажёр с запиской «Годна к работе». Теперь кружка на столе.

Фина вышла из кухни и встала рядом. Потом очень медленно, глядя на меня, а не на стол, протянула руку к кружке.

Я не остановил её.

Она взяла кружку, понесла на кухню. Я услышал, как зашумела вода. Потом она вернулась, с чистой и влажной, и поставила ровно на тот же круг пыли на столе, который остался от кружки. На тот же. Строго в него. И посмотрела на меня. Правильно?

– Правильно, – сказал я. И горло почему-то перехватило. – Так и надо, Фина. Чисто, но на место.

Сверху, из угла над окном, из потрескавшейся лепнины, на нас смотрели. А потом что-то в этом взгляде сдвинулось, чуть-чуть, как сдвигается человек на диване, когда решает, что можно подвинуться и дать место.

Половица под моей ногой скрипнула. Сама по себе.

– Ну что, – донёсся из кухни голос тёти Иры вместе с грохотом ключей. – Жених, берёшь? Или мне туляков с Первомайской сюда везти?

Я посмотрел на дверь в прихожую. Сквозь неё, через тамбур, была видна лестничная клетка, и на латунной скобе снаружи, я знал, висит пустой пакет и ждёт.

– Беру, – сказал я.

Слово сорвалось с языка легко, как щелчок выбитого кассового чека.

Из кухни донеслось довольное, хриплое «Ну и слава богу, туляки перетопчутся!» тёти Иры, звон ключей на подкове и скрип открываемой папки с договором.

Лера что-то негромко уточнила про квитанции за свет. Фина на цыпочках, боясь скрипнуть дубовой плашкой, отошла к подоконнику и замерла, разглядывая голые липы во дворе.

Всё было нормально. По-человечески обыденно.

А потом воздух у меня за затылком загустел.

На сквозняк было не похоже. Температура в комнате не упала – наоборот, шею обдало сухим, тяжёлым теплом старого нафталинового шкафа и жжёной пыли от раскалённого обогревателя.

Я хотел сделать шаг к двери прихожей, но мышцы в ногах отказали.

Сзади, на моё правое плечо, опустилась тяжесть. Ощущение было такое, будто мне на ключицу с размаху бросили сложенное вчетверо солдатское суконное одеяло, весившее добрых три пуда.

Поясница взорвалась такой вспышкой тупого зуда, что перед глазами поплыли серые круги.

Я стоял посреди комнаты, глядя на вымытую кружку Влада на столе, и не мог даже вдохнуть.

В правое ухо – медленно, шершаво, со звуком отстающей от бетона советской штукатурки – вполз шёпот. Сухой. С запахом чёрного бородинского хлеба и старой газетной бумаги:

– Оборванная нитка шею жмёт… Нельзя бросать начатое на середине, оно на полу валяется, тухнет… А кто за чужим столом сидит и тарелку не доскрёб – сам следующим блюдом станет.

Пауза. В кухне тётя Ира громко чиркнула зажигалкой, но звук дошёл до меня словно сквозь трёхметровый слой речной тины.

– … Чай допьёшь. Книжку дочитаешь. Пакет с ручки снимешь, хлеба купишь, – шёпот подобрался ближе, переходя в сухой старческий присвист прямо у барабанной перепонки. – Но сперва…

Особняк, который вычеркнут из кадастра

Особняк пах подсолнечным маслом.

За двенадцать лет на Веретейской он пах чем угодно: сандалом, кровью, старой бумагой, мокрым мехом Экемми, ладаном, который привозили в свинцовых коробках. Теперь из кухни тянуло горелыми семечками.

Запах лез в каждую щель, оседал на шёлке, прилипал к зубам. Прислуга пыталась открыть окна, но половина окон после той ночи открывалась… куда-то не туда, и их спешно заколотили.

Шамхат стояла на балконе и дышала через платок.

Внизу, во внутреннем дворе, лежал скелет теплицы. Купол убрали, стекло вымели, а вот то, что осталось от грядок, никто трогать не решался. Лотосы так и стояли в земле. Белые, ломкие, идеальной формы. Если подойти и дунуть, с лепестков летела меловая пыль.

Один слуга попытался их выкопать и срезать, Шамхат на него даже не посмотрела, просто сказала «не надо», и слуга потом два дня не мог вспомнить, как его зовут.

Рядом с мертвыми цветами стояли ящики с новой рассадой. Зелёные хвостики, еле видные. Шамхат смотрела на них так, как смотрят на счёт в ресторане, когда уже понятно, что денег не хватит.

Курильница у её локтя чадила. Из дорогой бронзы, с львиными головами, с чашей, отполированной за три тысячи лет ладонями жриц, торчали четыре аромапалочки с бумажным ярлыком «Пачули. Релакс» по сорок девять рублей. Пахло не пачули, а скорее пылью, которую подожгли.

Шамхат ткнула в палочки пальцем. Одна переломилась, и в чаше вспыхнуло масло, которым слуги по глупости плеснули «для аромата».

– Таппути меня бы прокляла, – сообщила она в пустоту двора. – Из своей гробницы. Через прорицателя, за отдельную плату.

Из гостиной донёсся грохот.

Не тот грохот, как от кабинетного шкафа, который провалился в собственную тень, и не колонна, которую сократили, как дробь. Этот звук был проще. Так звучит глиняная табличка, когда её с размаху бросают на базальт.

Шамхат вздохнула, подтянула платок повыше и пошла внутрь.

Каруми сидела за столом.

Стол был тот самый, базальтовый, вывезенный из Ниппура, с бортиком по краю, чтобы кровь жертвенного животного не стекала гостям на колени. Раньше на нём подавали мраморное карпаччо на серебряных слитках. Сейчас перед Каруми стояла жестяная банка кильки в томате, вскрытая по-варварски, ножом, так что крышка торчала вверх, как сорванный коготь. Рядом лежала надкусанная чёрствая горбушка. И чашка. Из чашки шёл пар с запахом жареной коры.

– Цикорий, – сказала Каруми, не оборачиваясь. – Шамхат, они принесли мне цикорий. Я семь веков не пила того, что стоит меньше золотника за меру, а сейчас я пью жжёный корень с полки «акция».

– Пей молча. Ещё неделю назад ты платила за эспрессо, сваренный на серебре.

– Я платила за него, чтобы помнить: калория стоит дорого. Дорогое легче удержать.

Каруми взяла вилку. Браслеты на запястье поехали вниз и лязгнули друг о друга, и Шамхат поморщилась раньше, чем успела себя остановить.

Звук был не тот.

Раньше он шёл метрономом. Один браслет бил раз в секунду, другой раз в минуту, тяжёлое кольцо на предплечье отщёлкивало час. Можно было по Каруми сверять процентную ставку, и Илтани иногда так и делала. Теперь что-то внутри этой машины сбилось. Браслеты задевали друг друга с хромотой, запаздывали, иногда вдруг частили, как сердце после бега. В лязге появился скрежет.

Вилка подцепила рыбку. Каруми посмотрела на неё. Рыбка посмотрела в ответ единственным глазом, подёрнутым томатным соком.

Зрачки Каруми сузились в две горизонтальные щели, в прорези купюроприёмника, в которые принято совать мятую сотню, зная, что аппарат её выплюнет. Браслеты лязгнули ещё раз, уже не в такт ничему.

Она положила рыбку в рот. Прожевала.

Шамхат, честно говоря, ждала, что сестру вырвет. Или что базальт треснет. Но Каруми проглотила, промокнула уголок рта салфеткой с монограммой и сказала ровно:

– Четырнадцать рублей за банку. По себестоимости там шесть. Производитель закладывает маржу в сто тридцать процентов и всё равно живёт в долг. Не еда, а дефолт, разлитый по жестянкам.

– Но ты её ешь.

– Илтани сказала экономить. Вот я и… Я ем дефолт, Шамхат, и улыбаюсь. Это мой личный ад, и я сама его оплачиваю.

Шамхат перешагнула через груду глиняных табличек, разложенных на полу, и упала в кресло. Кресло скрипнуло. Раньше оно не скрипело. Раньше в этой гостиной вообще ничего не скрипело, не чадило и не стояло криво.

Теперь же… Стены залатали за ночь, прислуга работала при свечах, замазывая швы гипсом прямо поверх шёлковых шпалер, и швы эти шли по комнате кривыми молниями, белыми на бордовом.

Кое-где из-под гипса проступали меловые линии. Их пытались соскоблить ногтями, щётками, уксусом. Девушка в углу как раз скоблила одну такую. Ноготь у неё уже сорвался, и она водила по стене подушечкой пальца, оставляя тонкий розовый след поверх белого. Линия не стиралась.

– Оставь, – сказала ей Шамхат. – Он писал это не мелом. Мел просто так выглядит.

Девушка опустила руку. Пошла прочь, задела плечом гипсовый шов, и тот осыпался, обнажив под собой ровную, абсолютно ровную поверхность цвета школьной доски.

Каруми туда даже не взглянула. Её интересовал стол, где лежала табличка. Та самая, которую она швырнула минуту назад. Трещина шла через весь текст.

– Не будет поставок, – сказала она. – Директор прислал ответ. Хочешь прочесть?

– Фи-и-и… Я не читаю клинопись натощак.

– Он написал по-русски, лишь один абзац. «Магазин переходит в режим технических работ. Сроки не определены. Приносим извинения за неудобства». И смайлик. Шамхат, он прислал мне смайлик. Жёлтый. Который разводит руками.

Шамхат фыркнула в платок.

– Ствол у них заблокирован, – продолжала Каруми. – Четвёртый. Рельсы вывернуло, мальчик-прислужник из дома Мясника шепнул, что в ленту Мёбиуса.

– Думаю, он и сам не понял, что сказал.

– Шамхат. Магазин закрыт для нас, пока Директор держит нейтралитет, а нейтралитет он держит ровно до тех пор, пока ему выгодно. Профессор что-то предложил ему. Не знаю что. Знаю, что дороже нас.

Она подняла бронзовую палочку, клиновидную, с полустёртой гравировкой, и ткнула ею в кучу на столе.

На столе лежали пластиковые карты. Visa, десятка полтора, золотые и чёрные, с выгнутыми уголками, заблокированные тем самым утром. Поверх них Каруми налила сургуч, тёмно-красный, уже застывший, и в сургуче, клин за клином, стояла клинопись. Под картами лежали распечатки из арбитражного суда, «Дело № А40…», и по ним тоже тёк сургуч, и по ним тоже шли знаки.

– Что это?

– Исполнительные листы. Старым способом. Если банк не отдаёт мои деньги, я записываю его как должника. Пусть потом попробует доказать, что не брал.

– Кому доказать?

– Мне.

Браслеты лязгнули. Рубин на бархатном чокере мигнул.

Он мигал всё утро. Короткие вспышки, длинные вспышки, короткие. Раньше камень включался редко и неохотно, раз в несколько часов, как сторож, которому скучно. Теперь он частил, захлёбывался, сбивался посреди слова и начинал заново.

– Он чувствует, – Каруми тронула камень ногтем, и тот притих. – Банк дал трещину, и он чувствует.

– Кто там у тебя, кстати? – как будто невзначай спросила Шамхат.

– Не твоё дело.

Гостиная была завалена табличками. Сырые, бурые, в палец толщиной, они лежали рядами на полу, на подоконниках, на крышке рояля, и сохли. Сохли неправильно. Глина должна сохнуть медленно, в тени, иначе трескается, а в особняке после атаки воздух шёл сухой, жёсткий, как в кабинете с ворованным электричеством и перегретой батареей.

Таблички потрескивали. Тихо, но постоянно. Шамхат слышала этот звук сквозь сон.

– Четыреста восемь контрактов, – сказала Каруми. – Все висят. Там души, там годы, там один очень богатый человек из Строгино, который должен мне ногу, в прямом смысле. Его собственная нога уже моя, а забрать я её не могу, потому что курьер не ходит. Я не могу выбить долг, Шамхат. И не могу списать. Списание требует печати, печать требует воска, воск везли через Магазин.

– Купи воск в хозяйственном.

– Я пыталась. Он для свечей. Парафин. Печать на парафине не держит, это не печать, а детская наклейка.

Она откинулась на спинку стула.

– Знаешь, что хуже всего? – спросила она. – Не килька. Висящий дебет. У меня четыреста восемь незакрытых операций, и каждая жжёт. Вот здесь.

Она положила ладонь на солнечное сплетение, и браслеты съехали до локтя.

– Ты говорила как-то, что здесь что-то должно жечь, чтобы работалось.

– Я говорила о другом, – Шамхат вытянула из воздуха иглу. Золотую, длинную, тонкую, как волос. – Я говорила о желании. Жжение долга хуже. У желания есть конец. У долга только проценты.

Нить она потянула следом. Из ниоткуда, из складки воздуха над подлокотником, золотая, чуть тёплая. Диван напротив зиял дырой: Эрранти прожгла его ещё до того, как всё началось, и с тех пор никто не чинил. Шамхат подтянула к себе край обивки и воткнула иглу в бархат.

Где-то далеко, за стенами, за улицами, за кольцевой, что-то негромко остановилось.

Звук был тише, чем треск таблички. Как будто на другом конце города кто-то выключил холодильник.

Каруми услышала.

– Чья?

– Не знаю. Он подписался на меня в приложении три месяца назад и писал каждый день. Я ни разу не ответила.

Игла вошла снова. Снова тихий далёкий щелчок.

– Ты расходуешь ценный материал на диван, – укоризненно произнесла Каруми.

– Я расходую материал, чтобы не сойти с ума. Это дешевле, чем новый диван. Запиши в экономию.

Каруми фыркнула. Потом взяла счёты.

Счёты были тяжёлые, с рамой из тура, из лопаточных костей зверя, последнего из которых съели при Яне Собеском, с костяшками, выточенными из позвонков. Пальцы Каруми пошли по ним быстро, с сухим цоканьем, и каждая костяшка ложилась к краю с таким звуком, будто захлопывали дверь.

– Двадцать локтей, – сказала она.

– Что?

– Золотой нити. Ты потратила двадцать локтей, когда пришивала ногу Эрранти после Зелёного Пса. Я записала. Я тогда не стала спорить, потому что нога нужна, нога ходит и приносит доход. Что принесла нога, Шамхат? Эрранти после атаки профессора заперлась в подвале и жрала сырую конину из Казахстана. Конину! Которую мы покупали через подставного таджика на рынке, потому что Магазин не торгует кониной, а она требовала именно сырую. Потом она наелась и пошла гулять, и уже два часа от неё ни слуху. Где возврат? Где хотя бы остаток основной суммы?

– Эрранти вышла на улицу драться за твой дом.

– За наш дом. И я не говорю, что она не права. Я говорю, что это инвестиция без гарантий, и подписывала её не я.

– Ты бы хотела, чтобы она лежала наверху, как остальные?

Костяшки остановились.

Наверху было тихо. Вообще весь второй этаж притих, с той ночи ни одна дверь там не хлопала. Илтани лежала в своей спальне, и ни Шамхат, ни Каруми туда не заходили. Только Экемми стояла у двери и что-то жевала, глядя в стену. Когда её пытались обойти, она переставала жевать… и этого хватало, чтобы унести ноги побыстрее.

Старшая приняла основной удар на себя. Все это понимали, вслух никто не говорил. Доска упала перед ней, и то, что было написано на той доске, легло в первую очередь на ту, кто стояла ближе.

Намтару лежала в соседней комнате. С ней сидела Килили. Килили за эти дни ни разу не подняла вуаль, и это было самым тревожным: обычно она хоть раз в сутки меняла лицо, просто чтобы размяться.

– Как они? – тихо спросила Шамхат.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю