444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 14)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15
Округляем правильно, в пользу покупателя

Фина плакала, а я стоял и слушал дедовы часы.

Тик, тик, тик. Секунды в них складывались в минуты, минуты в часы, всё как положено, без всяких половинок. Единственная вещь на этой улице, которая умела доводить дело до конца?

Я вцепился в этот звук и держался за него, пока запах хризантем лез в нос. Он подсовывал мне кухню с клеёнкой в клеточку. А в довесок ещё и чайник со свистком, и телефон, который звонил в кармане разгрузочной жилетки, пока я тягал с фуры мешки с сахаром.

В жопу это. Фура, сахар пятьдесят кило мешок, а мешков-то тридцать, полторы тонны в сумме, это ж охренеть, спина потом два дня не разгибалась. Вот об этом думать можно.

– Ты дышишь ртом, – сказала Лера.

– Я всегда дышу ртом.

– Нет, не всегда.

Она стояла ко мне боком и смотрела куда-то в середину перекрёстка. Я видел, что ей тоже тяжело. Кольцо на большом пальце она крутила так, что оно вот-вот должно было стереться до проволоки.

Фина вдруг перестала плакать. Резко, как будто внутри неё кто-то закрыл кран. Шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом моей толстовки и уставилась на зебру.

Я знал этот взгляд. Так она смотрела на краба в лифтовой шахте, перед тем как хрустнуть ему клешню.

– Э, нет, – сказал я. – Фина, мы не…

Она присела. Я подумал, что она сейчас сорвётся к «Гранте», и напрягся, но она потянулась не к машине. Она схватилась за бордюрный камень под нашими ногами, за тот, что торчал из асфальта криво, с отколотым углом, и просто выдернула его. Как морковку из грядки. Бетонный брус килограммов на тридцать, с арматурой, с комьями земли на нижней грани, вышел из гнезда с хрустом и сухим шорохом. Фина выпрямилась с ним, как с батоном.

– Не наведение порядка! – быстро сказала Лера, скорее себе. – Она его не поправляет, а это самое… акт вандализма, во! Всё наоборот.

– Спасибо, успокоила.

Фина посмотрела через перекрёсток, на противоположный тротуар, до которого никто не мог дойти. Качнулась назад, выгнулась и швырнула камень.

Я такого броска не видел никогда. Бетон-батон ушёл с её рук так, что воздух хлопнул. Он должен был пролететь зебру, тротуар, подъезд с бабушкой и, возможно, половину следующего квартала. А потом пробить противоположное здание насквозь… ну по моим ощущениям.

Он долетел до середины перекрёстка и там завис.

И да, он всё ещё летел. Медленно, и с каждым мгновением, которое я мог отследить, он проходил вдвое меньше, чем за предыдущее, и скорость его съедалась на глазах, как сахар в кипятке. Через пару секунд он уже еле полз. Через пять висел над дорожной разметкой, чуть покачиваясь, и падал. Падал. Полсантиметра. Четверть. Я видел, как его тень на асфальте истончается в волосок.

– Ну вот, – сказал я. – Теперь у нас ещё и бордюр в залоге.

Фина опустила руки. Посмотрела на свои ладони, грязные, в бетонной пыли, потом на меня. Виновато, снизу вверх, хотя она ниже меня всего на полголовы.

– Нормально, – сказал я ей. – Проверка гипотезы. Гипотеза не подтвердилась. Это тоже результат.

Лера хмыкнула, но как-то без энтузиазма.

Я стоял и смотрел на этот висящий камень и чувствовал, как в голове у меня начинает шевелиться что-то знакомое. Как бывает на кассе, когда клиент подсовывает купон, который по правилам не действует, но ты уже видишь, через какую формулировку его можно пробить.

Половина пути. Потом половина от половины. Отрезок делится бесконечно, потому что он непрерывный. Между любыми двумя точками всегда есть ещё одна. Это математика. В духе Профессора.

А у меня в магазине сто рублей восемьдесят копеек не делятся на бесконечность. Они делятся до копейки и всё. Копейка в кассе неделима. Полкопейки не существует, никогда не существовало, ни в одном чеке, ни в одном Z-отчёте за всю историю розничной торговли. Если у тебя при расчёте вылезает девяносто девять целых пять десятых, ты округляешь. По закону. В пользу покупателя.

– Лера, – сказал я, протянув ей свой лист. – Прочитай вслух ещё раз про статус. Про кассира.

Она развернула лист.

– Нейтральный наблюдатель, без права проведения возвратов.

– Возвратов. – Я прокрутил это в голове дважды. – Возврат это когда я беру товар обратно и отдаю деньги. Про закрытие чека тут ни слова.

– Денис, ты о чём?

– Я о том, что я кассир. – Я полез в карман куртки и наскрёб там мелочи. Пятирублёвые, две десятки, горсть всякого хлама по рублю и пятьдесят копеек. Монеты, которые я тупо не донёс до кассы и таскал с собой неделю. – Я чеки закрываю. Это буквально моя работа. Восемь часов в смену я беру бесконечные дроби и делаю из них целые числа.

– Ты сейчас серьёзно?

– Смотри. – Я ткнул пальцем в тот бордюр, через дорогу. – Там итоговая сумма, с чеком. Эти ребята на зебре должны его оплатить, но у них в кошельке сдача не сходится, они платят по половине и никогда не доплачивают. А я могу округлить. До целого, в пользу покупателя. Статья шестнадцать закона о применении контрольно-кассовой техники, можешь погуглить, если доживём.

Лера посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который собрался тушить пожар объяснительной запиской.

– Это самое тупое, что я слышала в жизни.

– Записывай.

– Уже.

Фина переводила взгляд с меня на Леру и обратно, как кот при настольном теннисе.

Я выбрал монету. Пятьдесят копеек, тусклую, с загнутым краем, самую мелкую, какая была. Она лежала на ладони круглая, и делиться дальше не собиралась.

– Держи Фину, – сказал я. – И меня, если что.

– За что держать-то?

– За что успеешь.

Я шагнул к краю зебры. Остановился ровно там, где белая полоса начиналась. У курьера в фургоне дрожала щека. У женщины с коляской костяшки на ручке были уже не белые, а серые. Школьник стоял с занесённой ногой, и я видел, что его кроссовок стал как будто тоньше, как будто его нарисовали карандашом и начали стирать.

– Внимание, покупатели, – сказал я и сам услышал, что говорю голосом с кассы, тем самым, которым объявляют про акцию на пельмени. – Касса закрывается. Итоговая сумма чека равна противоположному бордюру. Сдачи нет, в пользу покупателя. Округляем до целого.

И бросил монету.

Она полетела. Я видел её, тусклый кружок, крутящийся в сером свете, и в середине перекрёстка, рядом с висящим бордюром, она дрогнула. Как будто споткнулась обо что-то. Мне показалось, что сейчас зависнет, и я уже набрал воздуху, чтобы сказать что-то ещё, хоть что-нибудь, но сказать не успел.

Монета дрогнула, а потом полетела дальше. Как ни в чём не бывало.

И звякнула об асфальт с той стороны.

Звук был маленький, глупый, пятьдесят копеек об дорогу. Но это был первый звук на этой улице, который закончился. Он дзынькнул и перестал. Не растянулся, не завис, не превратился в свист. Просто дзынь, и тишина.

Светофор щёлкнул.

Я не знаю, как иначе описать. Он гудел жёлтым столько времени, сколько мы здесь были, и даже дольше. А тут внутри что-то щёлкнуло, и жёлтый погас, и зажёгся зелёный. Обычный, зелёный, с идущим человечком.

Пешеходов… выплюнуло. Иначе не могу сказать.

Женщину с коляской буквально швырнуло вперёд. Коляска подпрыгнула на бордюре и она вцепилась в неё двумя руками, поймала. Ребёнок внутри заорал, живым нормальным ором.

Школьник пробежал три шага и упал на четвереньки на тротуаре, рюкзак перелетел через голову.

Мужики в рабочих куртках впечатались друг в друга и выматерились, оба разом, одинаково.

Фургон рядом с нами взвыл, курьер наконец включил первую, машина рванула на полметра вперёд и заглохла, и он уронил голову на руль и остался так.

Бордюрный камень, брошенный Финой, грохнулся об асфальт посреди перекрёстка и раскололся надвое.

– Пошли, – сказал я. – Быстро, пока оно не передумало.

Я взял Фину за руку, Лера взяла за другую, и мы пошли. Первый шаг я делал зажмурившись, честно. Ждал, что нога зависнет, что я повисну с поднятой пяткой рядом с тем бордюром до конца времён…

Но нога опустилась. Асфальт был твёрдый и мокрый. Второй шаг, третий, восемь белых полос, девять, и мы стояли на том тротуаре. Подошва у меня скрипела по крошке от расколовшегося камня.

Лера дышала так, как будто пробежала эти десять метров с мешком на спине.

– Если ты про это кому-нибудь расскажешь, – сказала она, – я скажу, что ты врёшь.

– Кому я расскажу, Коте? Толяну?

– Им можно.

Фина хотела было поднять с тротуара мои пятьдесят копеек… но нет. Не подняла. Она протянула руку, замерла над монетой, и я увидел, как она сама себя остановила. Выпрямилась, спрятала руки в рукава толстовки по самые пальцы и посмотрела на меня.

– Правильно, – сказал я. – Уже не наша. Это оплата. Пусть лежит.

Лера поддела монету носком кросовка, и та улетела в водосток. Будем надеяться, что там ее никто не найдет и не поднимет. Потому что что если аномалия на перекрестке снова включится… нет, лучше об этом не думать.

За перекрёстком улица продолжалась, и я бы соврал, если бы сказал, что она стала нормальной.

Светофор сзади снова мигал жёлтым, но уже в обычном ритме, вразнобой с нашими шагами. А впереди дома стояли так, как будто кто-то забыл их дорисовать. Мы прошли мимо бабушки у домофона. Ключ у неё в руках всё так же торчал наполовину, и я отвёл глаза и сцепил зубы, чтобы не подойти и не довернуть.

Навстречу шёл мужик. В серой куртке, с сумкой через плечо, то ли почтальон, то ли слесарь из управляющей компании, не разобрать. Он шёл медленно, подволакивая ноги, и смотрел на нас так, как смотрят люди в метро в семь утра, ни на что.

Поравнялся и остановился.

– Парень, – сказал он сипло. – Слушай, парень. Скажи. Сколько сейчас…

И замолчал. Рот остался приоткрытым.

Я на инстинктах уже поднял руку с часами. Стрелки показывали без двадцати час, я уже открыл рот, потому что это рефлекс, тебя спрашивают время и ты говоришь время. Это проще, чем дышать, и слово «двенадцать» уже крутилось у меня на языке.

Лера ударила меня локтем под рёбра. Не сильно, но точно.

Я выдохнул, рот закрыл. Мужик стоял и ждал ответа пустыми глазами. Я обошёл его слева, а Лера справа, и Фина за мной тенью, и никто из нас не оглянулся. Я слышал, как сзади он сипит снова: «Скажи, сколько сейчас…», и больше ничего не слышал, потому что заткнул уши.

– Спасибо, – сказал я, когда мы прошли шагов двадцать.

– Не за что. – Лера шла, глядя строго вперёд. – Стоял бы с ним и отсчитывал секунды, которые никогда не сложатся в минуту. С такими часами, кстати, самое то.

Слева тянулась пятиэтажка. Хрущёвка, кирпичная, такая же, как сотни других, и я сначала не понял, что с ней не так. Понял, когда посмотрел на первый этаж.

Он был плоский. Да, именно так, я не придумываю. Стена, окна, цоколь, всё это было нарисовано на серой бумаге и приклеено к дому, как афиша. Кирпич не имел рельефа. Окна были без стекла, их кто-то обвёл мелом, аккуратно, в две линии, с перекладиной рамы. За одним из этих меловых окон кто-то ходил, я видел тень, и тень тоже была плоская.

Второй этаж был настоящим. На балконе сохло бельё, простыня и детские колготки, и ветер их шевелил.

А третьего не было. Сквозь то место, где он должен был быть, я видел серое небо, облака, край антенны на соседнем доме. Но наверху, над этой пустотой, на четвёртом и пятом, были окна, занавески, кто-то открыл форточку и выпустил кота на карниз. И прямо через дыру, по пустому воздуху, где раньше была чья-то квартира с диваном и телевизором, прошла женщина в халате. Прошла и скрылась. Как будто пол у неё под ногами был.

– Кадастр, – сказала Лера. – Сергунька говорил. Профессор вычёркивает. Этаж просто перестаёт числиться.

– А люди?

– А люди ещё не в курсе.

Напротив дома, на пятачке между гаражами, стоял парень. Молодой, года на два младше меня, в куртке с нашивкой Промтеха на рукаве, с теодолитом на треноге. Он переставлял его. Поднимал треногу, переносил на полметра, ставил, наклонялся к окуляру, выпрямлялся, поднимал треногу снова. Полметра туда. Полметра обратно. Лица у него не было, в том смысле, что оно было, но стёртое до такой степени, что я видел только синяки под глазами и мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу.

Мы прошли в трёх метрах от него. Он нас не заметил, или заметил и не нашёл в себе силы повернуть голову.

– Вот на этом Промтех и держится, – сказала Лера негромко. – На таких потерянных студентах. Бесплатно, за зачёт, за то, чтобы не отчислили. Он бы с радостью пошёл домой, но ему страшно, что препод спросит.

Я смотрел на парня и видел себя. Второй курс, лабораторная по сопромату, которую я переделывал четыре раза, потому что преподу не нравился почерк. Разница была в том, что я потом шёл на разгрузку и мне платили, пусть и копейки. А этому не платили ничем, кроме страха.

…Запах изменился.

Хризантемы и воск ушли куда-то вниз, под ноги, и из подвальных решёток вдоль дома потянуло другим. Варенье. Пригоревшее, густое, сладкое до тошноты. Поверх варенья ладан, поверх ладана что-то горелое и дешёвое, как будто подожгли упаковку от чипсов. Этот запах полз из каждой решётки, медленно, тяжело, как кисель, и собирался у стены дома в видимую дымку.

Лера остановилась и схватилась за кулон.

Отдёрнула руку. Я увидел, что на ладони у неё остался красный след, и посмотрел на кулон. Обсидиан, который всегда леденел рядом с чертовщиной, который инеем покрывался, сейчас светился. Тускло, изнутри, тёмно-красным, как уголёк в мангале под пеплом.

Рядом неизвестное Правило?

– Он не должен так, – сказала она. – Он никогда не…

– Лера.

– Подожди. – Она склонила голову набок. Прислушалась. – Ты слышишь?

Я слышал гудение светофора вдалеке, и всё. Она слышала что-то другое. Лицо у неё разгладилось, и это было страшнее, чем если бы оно исказилось. Она выглядела как ребёнок, которого позвали из другой комнаты.

– Мам? – сказала она тихо.

И шагнула к подвальной решётке.

– Это не мама. Лера! – я схватил ее за плечи, прижал к себе. – Лера, это из подвала воняет!

– Она говорит, я чашку разбила. Синюю. Я сказала, что это кот. – Голос у неё был ровный, обстоятельный, как у человека, который пересказывает сон. Я только сейчас, удерживая ее в руках, понял, какая она худенькая и хрупкая. – Мне было шесть. Я так и не сказала, что это я.

Она попыталась сделать ещё шаг. Фина дёрнулась, но не к Лере, а в сторону, подальше от решётки, и я почувствовал, как ей не нравится этот запах, физически не нравится, как коту не нравится лимон.

Я мог бы сказать Лере что-нибудь про то, что она не виновата, что это было двадцать лет назад, что чашки не стоят того. Всё это было бы правдой и не сработало бы. С этим запахом нельзя было спорить на его территории.

Поэтому я сказал громко, на весь двор, тем голосом, которым объявляют про просрочку на витрине:

– Соколова! У нас чек не закрыт! Тётя Ира на Ткачей залог не вернёт!

Она моргнула.

– Что?

– Залог. Тётя Ира. Ты сама говорила, что она сорок тысяч за бронь взяла и возвращать не любит. Ты сейчас в подвал полезешь к своей разбитой чашке, а сорок тысяч тю-тю. Я тебе их из своей зарплаты не компенсирую, учти. У меня нет статьи на чужие залоги.

Про сорок тысяч была ложь, которую я придумал. Но очень надеялся, что сработает.

Лера стояла и смотрела на меня. Я видел, как в её глазах, сапфировых, с тяжёлыми стрелками, медленно возвращается нормальная человеческая злость. Она вернулась не сразу. Но вернулась.

– Ты вообще, – сказала она. – Ты вообще жлоб.

– Я домовитый.

– Жлоб ты, Денис. Самый обыкновенный.

Она отвернулась от решётки. Отвернулась, обогнула нас с Финой широкой дугой и пошла дальше, не оглядываясь, быстрым шагом, и кулон у неё на груди остывал на глазах, из красного в бурый, из бурого в чёрный. Я догнал её. Ничего не сказал. Она тоже.

А я шёл и думал про запах. Потому что мозг у меня так устроен, он думает про товар, даже когда страшно. Про ладан я кое-что знал, у нас в ларьке в спецассортименте стояли какие-то палочки для нечисти, по восемь тысяч за пучок, и пахли они совсем по-другому. Глубоко, плотно, дорого. А то, что тянуло из подвала, пахло ровно так, как пахнет пучок за сто тридцать рублей из магазина фиксированных цен. С этикеткой «Сандал», где сандала нет и близко.

И масло. То, что пригорело и давало эту сладкую вонь, никаким священным елеем не было. Это было подсолнечное. Рафинированное, бутылка за сто рублей, я его в жизни столько пережарил, что ни с чем не спутаю.

Сёстры экономили?

Элитные барышни жгли в своих обрядах фикспрайс и подсолнечник. Это могло значить только одно. Что нормального елея нет, нормального ладана нет, и они скребут по сусекам, как бабка в конце месяца.

У меня в голове щёлкнуло, как тот светофор. Если это так, если Особняк сидит на голодном пайке… то за пачку хорошего табака, за настоящий сахар, за бутылку нормального масла они сейчас отдадут столько, что я на этом не ларёк, я квартиру куплю. Из-под полы, мимо Директора, мимо всех. Я почти увидел, как Шамхат вешает свои браслеты на весы.

Я спрятал эту мысль поглубже и прикрыл сверху. Не время. Но она лежала там и грела.

Выход мы проморгали.

Не было никакой арки, никакой границы, никакого звука. Мы шли вдоль того же дома, мимо тех же подъездов, и я переступил через трещину в асфальте, широкую, с травой, обычную трещину.

И мир включили.

Хлоп, и в уши ударил визг. Болгарка. Где-то у мусорных баков мужик резал металл, и искры летели веером. И звук был такой, что у меня зазвенело в черепе. Из-за гаражей хрипло лаяла собака, мимо проехала «Газель», старая, с бортами, обдала нас выхлопом и бензином.

Я вдохнул этот бензин как самый дорогой парфюм на свете. Пахло шаурмой из ларька на углу. Пахло мокрым асфальтом, и ничем больше, никакими хризантемами.

Двор был серый, грязный, с детской площадкой, которую покрасили до конца. И с машинами, которые стояли криво просто потому, что их хозяева паркуются как свиньи, а не потому что реальность делится пополам. На углу висела табличка: Северных Ткачей, дом двенадцать. Без всяких дробей.

Лера остановилась. Обернулась назад, туда, откуда мы пришли. Я тоже обернулся.

Там была улица. Просто улица, с домами, с бабкой у подъезда, которая закрывала за собой дверь, со светофором, который горел красным, потом зелёным, потом красным, как ему положено.

– Мы вышли, – сказала Лера.

– Похоже на то.

– Мы реально вышли.

Я не помню, кто кого первый схватил. Кажется, она меня, за куртку, за ту самую приличную куртку, и дёрнула к себе, и я обхватил её. И тут же сбоку со счастливым писком впечаталась Фина, холодная и с бетонной пылью на руках. Стажер обняла нас обоих так, что у меня хрустнули рёбра. Все, включая те, что ещё не зажили.

– Полегче, – просипел я. – Полегче, солнце…

Лера ржала. Я такого от неё не слышал ни разу, она обычно смеялась тихо и презрительно, как королева, а тут ее аж прорвало. Она то всхипывала, уткнувшись мне в плечо, то снова хохотала.

– Статья шестнадцать, – выдавила она. – Закона о контрольно-кассовой технике. Денис. Ты победил Зенона кассовым чеком.

– Не победил, а округлил.

– Ты округлил Зенона!

– Пятьдесят копеек, – сказал я. – Я ему пятьдесят копеек должен остался. Пусть сам приходит за сдачей.

Фина мурлыкала. Ту свою босса-нову, тихо и фальшиво, и прижималась к нам, и я чувствовал, как у неё в груди, где-то глубоко, глухо и редко ударяет то, что у неё вместо сердца. Один удар, долгая пауза, ещё один.

– Я куплю себе эти ботинки, – сказала Лера мне в плечо, ни к селу ни к городу. – Те, за двадцать восемь. Я три месяца на них смотрю и жмусь.

– Купи.

– А ты купишь матрас. Нормальный широкий, для кровати, а не для раскладушки. Не этот твой, из терминала.

– Я на нём неплохо сплю вообще-то.

– Денис.

– Куплю, куплю.

Мимо нас прошла женщина с пакетами. Остановилась метрах в пяти, посмотрела на троих идиотов, которые стояли посреди двора в обнимку, и быстро пошла дальше, перехватив пакеты поудобнее. Мужик с болгаркой выключил инструмент, поднял защитную маску и смотрел на нас с выражением, которое можно было перевести как «надо же, с утра уже, во молодежь даёт, аж завидно…».

– Психи, – сказала Лера и вытерла нос рукавом. – Он думает, что мы психи.

– Мы и есть психи. Пошли к тёте Ире, пока она залог не пропила.

– Она не пьет и никакой залог она не брала!

Я разжал руки. Лера отступила на шаг, одёрнула кожанку, провела пальцами под глазами, и через пару секунд передо мной снова стояла Королева группы, холодная и собранная. Только нос красный, и глаза чуть опухшие.

Фина отпустила нас последней. Посмотрела на свои грязные ладони, потом на меня, вопросительно, и я понял, что она спрашивает, можно ли их вытереть. О что-нибудь. Хоть обо что-то. Можно ли уже наводить порядок?

– Можно, – сказал я. – Тут можно. Тут всё закончено, видишь?

Она вытерла руки о мою толстовку. То есть о свою, в которой ходила, но моя же. Старательно, досуха. Потом подняла голову и впервые за всё утро улыбнулась, маленькой, кривой, не очень умелой улыбкой, как человек, который вспоминает, как это делается.

И ровно в эту секунду в кармане у Леры заверещал телефон.

Звонок был такой визгливый и настырный, что Фина мгновенно вернула руки по швам. Лера выудила трубку, глянула на экран и страдальчески закатила глаза:

– Тетя Ира. Щас начнется…

Она нажала на громкую связь. Динамик ожил пулеметной очередью прокуренного, бодрого женского баритона, перекрывающего шум двора:

– Лерочка, птичка моя, солнышко, вы где ползаете⁈ Так, отбой по однушке на Ткачей, забудь! Там у хозяйки внук из Воронежа приехал, без предупреждения, нормальные люди так поступают? Напомни вечером, я им скандал устрою за моральный ущерб. Короче, слушай сюда и не перебивай тетю: я нашла вариант в три раза лучше. Для твоего мальчика.

Я приоткрыл рот, но Лера предостерегающе ткнула меня локтем.

– Тетя Ира, – осторожно начала Лера. – Он не мой мальчик… И мы же договаривались на тихий бабушкин ремонт…

– Птичка, тихого в этом районе уже до Нового года не будет, вы новости вообще читаете⁈ – трубка на секунду замолчала, затянулась сигаретой и выдохнула прямо в динамик. – Слушай внимательно. Веретейский тупик, дом шесть. Прямо через сквер от его ночной богадельни. Двушка. Сталинка, потолки три двадцать, стены в метр. Мебель есть, стиралка «Бош», ванна чугунная – хоть коня купай. И отдают за смешные восемнадцать тысяч.

Жабобухгалтер внутри меня мгновенно воскрес, вцепился в калькулятор и подозрительно прищурился.

– А почему восемнадцать? – не удержался я, наклоняясь к микрофону. – Если сталинка?

– О, жених голос подал! – обрадовалась трубка. Лера закатила глаза. – Здорово, Денис. Слышала про тебя, хвалят… местами. А восемнадцать, солнышко, потому что прежний жилец съехал внезапно. Очень внезапно. В октябре просто вышел за хлебом и… ну, ты в курсе, как это у вас бывает. Вещи все на месте, хозяева туда заходить боятся, но договор составить надо срочно, пока комиссия из ЖЭКа опечатывать не приперлась.

В трубке щелкнула зажигалка.

– Знающие люди нашептали, что это ваш, бывший сотрудник из Магазина, – слово Магазин она отчетливо произнесла с большой буквы. Ну мне так показалось. – Ну, который до тебя на кассе сидел. Вот его берлога. Ноги в руки и дуйте к третьему подъезду. Я уже у козырька стою, ключами гремлю. И это… если та девка трудолюбивая, про которую Лера рассказывала, тоже с вами, её обязательно прихватите. Хозяин сказал, что если в квартире кто-то сразу вымоет полы – скинет еще трешку на первый месяц. Жду!

Гудки пошли частые и сухие.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю