Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

На двадцать восьмом хлопке принтер под монитором заскрипел, и выплюнул ленту.

[АПЕЛЛЯЦИЯ РАССМОТРЕНА]

[ШТРАФ СНИЖЕН ДО 2 500 ₽ И ОДНОГО ДОБРОГО ДЕЛА]

Я поднял ленту и показал Лере, не оборачиваясь, через плечо, как выигрышный билет.

– Что я говорил.

– Одного доброго дела, – прочитала она. – Это что за валюта?

– Не знаю. Но она дешевле двух с половиной тысяч, я уверен.

Принтер не остановился. Лента поползла дальше, и я почувствовал, как радость сползает с лица примерно с той же скоростью.

[ДОПОЛНИТЕЛЬНО. ПРИ ПРОВЕРКЕ ЖУРНАЛА СМЕНЫ ВЫЯВЛЕНО: ГРАЖДАНКА СОКОЛОВА В. И. СОТРУДНИКОМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. НАХОДИЛАСЬ В ТОРГОВОМ ЗАЛЕ ДО АКТИВАЦИИ УСЛУГИ «НОЧНОЙ ПРИЮТ»]

[НАХОЖДЕНИЕ ПОСТОРОННИХ ВНЕ РЕЖИМА УСЛУГИ: НАРУШЕНИЕ. УДЕРЖАНИЕ: 2 500 ₽]

[ИТОГО К УДЕРЖАНИЮ: 5 000 ₽ И ОДНО ДОБРОЕ ДЕЛО]

Чё??? Я округлил глаза.

Лера читала это через моё плечо, и я слышал, как она втянула воздух носом.

– Ну спасибо тебе, – ровно сказала она. – Какое-то время я тут была посторонней.

– Ты не посторонняя. Ты… консультант… – выпалил я.

– Консультант без договора. Хорошо звучит для суда.

– Я тебя не оформлял, потому что если бы оформил, она бы с тебя тоже удержала… не знаю, что именно… хрен знает, что они удерживают с пользователей Приюта, но я уверен, что удерживают. Считай, что я тебя прикрыл.

– На две с половиной тысячи из своего кармана. Красиво прикрыл.

Я хотел ответить, но принтер хрюкнул последний раз и добавил строку, после которой отвечать стало нечего.

[ПРИМЕЧАНИЕ: КАССИРУ ЗАПРЕЩАЕТСЯ УМНИЧАТЬ ПОСЛЕ ТРЁХ НОЧИ]

Лера прочитала это вслух. Сзади, из банки, донёсся булькающий гогот.

– Денчик, тебя касса послала, – сообщил он в стеклянную стенку. – Красиво послала, по понятиям. Я б так не смог.

– Ты и не мог бы, у тебя рук нет для клавиатуры, – сказал я и оторвал ленту.

Пять тысяч так и остались пятью тысячами, только теперь в нагрузку шло какое-то доброе дело, а у меня было ощущение, что регламент мне это доброе дело ещё припомнит. Я сложил чек и сунул в карман жилетки, к мультитулу. После трёх ночи, значит. Умником быть нельзя.

После трёх… Минуточку!!!

Глянул время. Дедовы часы показывали три тридцать одну, секундная стрелка уже уходила от шестёрки вверх.

В животе что-то оборвалось и полетело вниз с той скоростью, с которой падает сорвавшийся поддон в шахте.

Две минуты. У меня было две минуты до окна, а я тут переписывался с кассой про пункт четыре два.

– Денис?

– Ква-а-а-а-а-а-а-а-ас!!!

Нижний ящик встретил меня замком. Кодовый, механический, четыре колёсика, я его открывал уже сотню раз с закрытыми глазами. Но сейчас металл был покрыт сизой липкой плёнкой, конденсат, холодный, как на бутылке из морозилки, и пальцы соскользнули с первого же колёсика. Я вытер руку о джинсы, схватил снова. Колёсико провернулось на два деления вместо одного.

– Тише, – шепнула Лера сверху. – Медведь.

Медведь дышал в углу приюта так, что стекло витрины с молочкой запотевало в такт, и если бы я сейчас саданул ящиком, как хотелось…

Я стиснул зубы и стал набирать код медленно, по одному щелчку, с той аккуратностью, с какой сапёр не хочет, но вынужден.

Первое колёсико встало. Второе. На третьем замок заело, потому что внутрь натёк тот же конденсат и смазка загустела.

Я дёрнул язычок вверх. Не пошёл. Дёрнул ещё раз, уже с злостью, и он поддался с мокрым чмоканьем.

Ящик выехал. Синяя подсветка ударила по глазам. Свежая бутылка, купленная мной ещё вчера, стояла на своём месте, между мешочком с солью и банкой чёрного табака, тёмная, без этикетки, с сургучной пробкой.

Три тридцать два.

Ложечка, где мать ее пластиковая ложечка? Я дотянулся до стакана снизу, свалил половину вилок на пол и не стал собирать.

Нож! Тоже пластиковый, тоже дошираковский. Я выдрал пробку, сургуч посыпался за воротник, и наклонил бутылку над ложкой.

Квас не пошёл.

Я знал, что он не пойдёт, он никогда не идёт сразу, ему, суке такой, надо подумать. Но у меня не было времени на его философию. Тёмный «язык» выглянул из горлышка, потянулся, как всегда, к пальцам, к теплу, и я не стал ему объяснять про чек и собственника. Просто подставил нож и срезал. Резко, как отрезают нитку зубами.

Треск разорванного шёлка получился громче, чем в прошлые разы. В углу приюта Пуговка перестала хлопать. Секунда тишины, потом хлоп, хлоп, хлоп возобновилось, чуть быстрее, и медведь выдохнул так, что бутылки на полке с пивом отозвались тонким звоном.

Крупная капля шлёпнулась в ложку. Она лежала криво, размазанная по одному краю, и не ждала. Она как будто отвернулась.

Плевать, дозировка, судя по размеру капли, вышла идеальная.

Я поднёс ложку ко рту и глянул на часы, потому что не мог не глянуть.

Три тридцать четыре. Стрелка перескочила прямо перед глазами. Твою мать…

Я всё равно проглотил.

В прошлый раз была ржаная корочка и холодок, сегодня же во рту разлилась ржавчина. Настоящая, как если лизнуть старую трубу в подвале. Потом ил, колодезный, с песком на зубах, тяжёлый и тёплый. И он не проваливался вниз, а стоял в горле, как стоит вода в забитом сливе.

Я сжал зубы, чтобы не выплюнуть. Проглотил ещё раз, пришлось сглотнуть несколкьо раз, чтобы протолкнуть в пищевод.

Оно ушло вниз. Оставило на языке след, будто я провёл по нёбу монетой.

Я закрыл бутылку, вогнал пробку, придавил гирькой, задвинул ящик. И всё это на автомате, потому что руки сами знали порядок. Потом сел на пол, привалившись спиной к прилавку, и закашлялся.

Тихо. Я старался тихо, в кулак, с оглядкой на угол с медведем. Кашель был сухой, царапающий, как после пыли на складе.

И вот тут я увидел.

Лампа над прилавком висела за спиной. И моя тень лежала передо мной на линолеуме.

Тень как тень. Обычно она копирует всё, кроме кашля. Сергунька в прошлый раз проверял и хмыкнул, что это нормально, у тех, кто пьёт квас, тень немного ленивая, но это нормально.

Но в этот раз… её грудная клетка дёрнулась одновременно с моей. Раз, потом ещё, коротко, конвульсивно, точно повторяя мой кашель. Беззвучно. Тени не кашляют вслух. Но плечи у неё пошли вверх и вниз именно так, как ходили мои.

Откашлявшись, я замер. Тень тоже перестала.

А потом плоская голова на линолеуме едва заметно повернулась. Вбок, к моему настоящему лицу, градусов на десять, как поворачивают голову, когда хотят проверить: увидел или нет?

Или не поворачивалась. Лампа над прилавком старая, дрожит, и от дрожащей лампы тени дёргаются. Я моргнул. Голова на полу лежала ровно, как и положено тени человека, который сидит на полу и смотрит перед собой.

– Ты видела? – спросил я, не поднимая глаз. – Она кашляла и… голову повернула!

Лера сидела на корточках рядом. Я не заметил, когда она села. Пальцы у неё были в кармане кожанки, там, где кулон.

– Она кашлянула, – сказала Лера. – С тобой вместе.

– Раньше так не делала.

– Знаю. Ты мне рассказывал. Гордая. – Она помолчала. – Про голову я не уверена. Может быть, лампа.

– Может быть, лампа, – согласился я.

Мы оба знали, что лампа тут ни при чём, и оба решили, что вслух это произносить не обязательно. Лера вытянула руку и пощупала мой лоб тыльной стороной ладони, как мама делала в детстве.

– Холодный, – сказала она. – Как обычно последнее время. Не хуже.

– Спасибо, доктор. Вкус был другой.

– Какой?

– Ржавый. Как из трубы.

Лера убрала руку и посмотрела на часы у меня на запястье, потом на терминал. Монитор тихонько тренькнул, и на экране проползла строчка, которой я не просил.

[ПРИЁМ ЗАФИКСИРОВАН: 03:34. ОТКЛОНЕНИЕ ОТ РЕГЛАМЕНТА: +60 СЕК. ПОСЛЕДСТВИЯ: УТОЧНЯЮТСЯ]

– Уточняются, – повторила Лера. – Хорошее слово. Как в военкомате.

– Он всегда так. Когда не знает, пишет «уточняются», потом через неделю выставляет счёт.

Я упёрся ладонью в пол, чтобы встать, и на секунду задержался, глядя на тень. Она поднялась вместе со мной, ровно, без задержки, как ни в чём не бывало. Примерная тень образцового кассира.

– Ну, – Лера отряхнула колени, – главное, чтобы она не начала кашлять вместо тебя, верно?

– В целом да. Сергунька так и говорил. Пока она повторяет, всё нормально. Когда начнёт опережать, звонить ему.

– Он сейчас в мешке едет в лабораторию с пробитой головой.

– Значит, в случае чего буду выкручиваться сам.

Сзади звякнула банка. Толик раскачался так, что стекло ударилось о полку, и заговорил в стенку сиплым басом, который в рассоле звучал как из ведра.

– Денчик. Слыш. Дам совет, братуха, бесплатно, как ровному. Опоздал на минуту, так и веди себя, как будто так задумано. Понял? Не мечись. Я вот когда на смену к Витьку на металлолом опаздывал, я заходил медленно, с лицом, будто я не опоздал, а они рано пришли. Прокатывало, между прочим, раза три.

– А на четвёртый?

– На четвёртый Витёк мне башню чуть не оторвал, – признал Толик и подумал. – Но то другое, там водка была палёная. И второе. С кассой не спорь. Касса как протокол у ментов, там чего написано, то и было, и не важно, что ты помнишь по-другому. Хочешь спорить, спорь с людями. Люди слабее.

– Это ты сейчас про кого, про людей?

– Про всех, кто с руками. Мне с прилавка видней.

Лера издала звук, который при желании можно было бы принять за смешок. Из угла приюта ей ответил другой голос, звонкий и ровный, как у отличницы у доски.

– Дядя кассир, а вы неправильно проглотили.

Я обернулся. Пуговка с улыбкой смотрела на меня, блестя своим пиранье-фрезерным оскалом. Котя лежал у её сандаликов клубком и не шевелился, только ухо дёрнулось слегка. Белая пуговица на левом глазу смотрела на меня, зелёная чуть повернулась, скрипнув ниткой, к моей тени на полу.

– В смысле неправильно?

– Мама говорила, лекарство запивать надо кипячёной водой и потом сидеть тихо десять минут, не разговаривать. А вы сразу с кассой разговаривать стали. Оно и не улеглось. – Она погладила медведя по шву на спине. – И на тень кашлять нельзя. Тени обидчивые, она потом ночью ляжет не туда.

– Спасибо, – сказал я, потому что не знал, что ещё сказать ребёнку без глаз, который дал мне медицинский совет из семьдесят девятого года. – Учту.

– Ещё гематоген у вас закончился, – добавила Пуговка тем же тоном. – Я видела, когда вы ящик открывали. Мишке до утра надо ещё парочку. Он к утру всегда голоднее.

Я посмотрел на ящик. Она была права, и это меня почему-то задело сильнее штрафа. Я про запасы знаю всё, я по каталогу ориентируюсь лучше, чем по расписанию пар, а тут семилетний ребёнок сосчитал мой нижний ящик через прилавок, не имея глаз.

– Пойду на склад, – сказал я. – Там ящик гематогена с орехами лежал на поддоне, вчерашний.

Фина подняла голову от тряпки. Я показал ей рукой: продолжай. Она кивнула, галочка в чек-листе, и снова опустилась к полу. Босса-нова возобновилась с той ноты, на которой прервалась.

– Я с тобой, – сказала Лера.

– Там сыро. И там лифт, из которого намедни краб вылез.

– Ну что ж, я готова рискнуть, – Она уже стояла у двери коридора, положив ладонь на ручку. – Тебя после этого кваса нельзя одного пускать в темноту. Тень посмотреть некому будет.

Аргумент был технически безупречный, но я слышал в нём второе дно. Она не хотела оставаться в зале с медведем и Финой, которая могла взорваться после слова на букву К.

Или хотела что-то сказать без свидетелей? Что-то из того, что прошептал ей через стекло подражатель, и пока не решила, скажет или нет.

Я не стал уточнять. После трёх ночи умником быть запрещено, регламент выразился ясно.

– Ладно. Фонарь возьми, тот, который в щитовой висит. И идёшь за мной, след в след.

– Как в метро.

– Как в метро.

…Я щёлкнул засовом складской двери, и в лицо ударил знакомый холод с запахом мокрого картона и тины. Тень скользнула по полу впереди меня в проём, вытянулась и легла на бетон складского пола, ровная и послушная.

Лера включила фонарь у меня за спиной, и тень стала короче и гуще, и я шагнул в темноту за гематогеном для медведя.

Фонарь был, что надо: тяжёлый, аккумуляторный, с треснувшим стеклом. Луч у него был жёлтый и нервный, дрожал вместе с рукой. Лера держала его не как фонарь, а как биту, за корпус, и светила мне под ноги.

Я сделал три шага в склад и остановился, потому что глаза… не знаю даже как сказать… не сошлись с ногами.

Пол под кроссовками лежал ровно. Я это чувствовал подошвами, чувствовал коленями, вся моя жизнь и опыт говорили, что стою я горизонтально. А коробки говорили другое. Стопки с гречкой и «Дошираком», которые я сам вчера ставил у левой стены с оттяжкой на восемь ярусов, съехали. Не упали, нет. Съехали, как съезжает стопка книг на наклонной полке, вправо и вниз, к шахте, и застыли под углом градусов в десять. Крайняя коробка висела над полом, опираясь одним ребром на соседнюю, и не падала. По всем законам она должна была лежать на бетоне вместе с пачками лапши. Она висела.

– Не двигайся, – сказала Лера сзади. Луч пополз по стене, по потолку, вернулся к коробкам. – С верхними углами опять что-то не так… Все углы острые.

– Я и не двигаюсь. Я думаю, где тут верх.

Достал из кармана мультитул, выдвинул линейку с спиртовым уровнем и положил на пол у самой стопки. Пузырёк встал ровно между рисками. Пол горизонтальный. Тогда я приложил уровень к боку крайней коробки, и пузырёк убежал в край, до упора.

– Пол прямой, коробки кривые, – сообщил я и убрал мультитул. – Логистика такого не предусматривает.

– Логистика вообще много чего не предусматривает, как выяснилось.

Она была права. Пахло здесь не так, как всегда… Обычно склад пахнет мокрым картоном, тиной из шахты и маслом с тросов, к этому привыкаешь за неделю. Сейчас поверх всего этого лежал ещё один запах, острый, сухой, знакомый со школы. Извёстка. Свежая, как когда в июне классы белят к сентябрю и потом всё лето в коридорах першит в носу.

Луч фонаря пошёл к шахте, и я увидел, откуда тянет.

Сквозняк из подъёмника шёл всегда, ледяной и ровный, с той стороны сетки. Но сегодня он нёс с собой взвесь. Мелкую, белую, она висела в свете фонаря, как пыль в кино, и оседала на полу у сетки ровным полукругом. Такая же была на подошвах Сергуньки, когда он ввалился к нам с досмотром. Такая же на резиновых сапогах Заи.

– Мел, – сказала Лера тихо.

– Или извёстка.

– Один чёрт. Он им пишет.

Я не стал спрашивать, кто и кому пишет. И без того было понятно.

Гематоген должен был лежать на вчерашнем поддоне, у правой стены, третьим ярусом. Я показал Лере рукой, и она перевела луч.

Поддон стоял на месте, но на него съехало содержимое верхней полки стеллажа. Трёхлитровые банки с маринованными огурцами, те самые, которые берут работяги в конце месяца, лежали поверх картона вповалку, штук восемь. Три треснули. Рассол вытек и растёкся по коробке тёмным пятном, огурцы торчали из трещин, как что-то живое, и весь угол пах Толиком. Под банками угадывался угол картона с надписью «ГЕМАТОГЕН ДЕТСКИЙ С ОРЕХ.», и надпись была влажная.

Я двинулся к гематогену, чувствуя некую… неправильность. Пол выглядел ровным, но ощущения шептали мне, будто я иду вниз, под наклоном градусов пять-десять.

Главное, не поскользнуться. Когда глаза и вестибулярный аппарат друг другу противоречат, это обычно не очень хороший признак. Либо что-то приключилось либо со мной, либо с окружающим миром.

Как правило нехорошее.

– Привет от твоего соседа по полке, – шепнула сзади Лера.

– Он ещё не знает, что остался без огурцов. Не говори ему.

Я присел и стал снимать банки. Осторожно, за горловину, одну за другой, ставя на бетон подальше от коробки. Стекло липло к пальцам. Первую снял, вторую, третья была треснутая и от прикосновения хрустнула, рассол потёк по запястью в рукав худи, холодный.

Я стиснул челюсти и поставил её к остальным. Не хватало ещё сейчас грохнуть трёхлитровой банкой в тишине, которую охраняет медведь.

Пятая банка выскользнула.

Я поймал её ладонью у самого пола, не глядя, как ловлю бутылки на кассе, и замер с ней в руке, слушая. Из зала доносилось: хлоп, хлоп, хлоп.

Я выдохнул и поставил банку.

И тогда сетка подъёмника задрожала.

Не как от лязга платформы, я знал этот лязг наизусть. Мелко, часто, как дрожит бутылка на столе, когда за стеной работает перфоратор. Стальные тросы в глубине шахты натянулись, я увидел это в луче фонаря: они стояли струнами, вертикальные, чёрные, жирные, и по ним ползла вверх белая пыль, оседая на смазке.

Лера положила руку мне на плечо. Просто положила, чтобы я не встал.

Из шахты постучали.

Тук. Тук-тук.

Как будто костяшками пальцев, ровно, по сетке, с той стороны. Так стучат в дверь кабинета, когда преподаватель уже внутри, а ты опоздал и всё равно надо войти. Вежливо. С паузой между стуками, чтобы успели услышать.

Мы не двинулись. Луч фонаря стоял на сетке и дрожал в такт Лериной руке.

За сеткой. никого не было, кроме тросов и влажных стенок шахты.

– Молодой человек, – сказали снизу.

Голос был глуховатый, как через ткань, и очень интеллигентный. Старческий… и как будто бы даже женский, не разобрать. Как у пожилой лаборантки, которая тридцать лет выдавала мел и тряпки на кафедре и знает всех по фамилиям.

– Молодой человек, будьте добры, отодвиньте щеколду. У нас тут в коллекторе лекция задерживается. Мел осыпается, доску не видно, группа мёрзнет. Мы буквально на две минуты, только подняться.

Я слышал, как у Леры за спиной клацнули зубы.

– Мы понимаем, что не по расписанию, – продолжал голос без обиды. – Но вы же понимаете, обстоятельства. Щеколда деревянная, там ручка, я вижу её отсюда. Просто отодвиньте.

Длинный стальной засов с деревянной рукояткой, потёртой до блеска. Он был закрыт, и он был в двух метрах от меня, и меня почему-то потянуло его открыть. Потому что голос говорил так, что не открыть было невежливо. Как не уступить место бабке в трамвае.

Тело само хотело встать и сделать.

Досье на VIP-Клиента Каруми, часть 3

Глава 5
АЛЬТРУИЗМ ВЕДЕТ К БАНКРОТСТВУ

Не каждой бабке в трамвае надо уступать место. Иногда и спину свою надо пожалеть. Бабок много, а спина у тебя одна.

Я вытянул руку и молча показал пальцем на коробку под банками.

Лера кивнула. Один раз, коротко. Она поняла: ни слова, ни звука, берём и уходим. Совет терминала стоял у меня в голове зелёными буквами, и я держался за него, как за поручень. Никаких размышлений, просто молча берем гематоген и уходим.

Оставшиеся три банки я снял двумя движениями, уже не так аккуратно, рассол опять пошёл в рукав.

Я подцепил коробку с боков. Она была тяжёлая и мокрая снизу, картон расползался под пальцами. Я прижал её к груди.

– Молодой человек, – сказал голос. Мягче. Терпеливее. – Вы же там. Я слышу, как вы дышите. У вас насморк, кстати, обратите внимание. Не надо стесняться, откройте, мы не займём много места.

Мы пятились. Я шёл спиной к двери, Лера держала луч на сетке, и сетка дрожала, и тросы стояли струнами, и белая пыль всё лезла вверх по смазке, как будто там кто-то стряхивал доску. Один шаг, второй, пятый…

Ботинок Леры зацепил пустую пачку, та шаркнула по бетону, и голос внизу приостановился, прислушался и продолжил уже без обращения ко мне, как будто говорил с кем-то рядом с собой:

– Не открывает. Ну что ж, отметим.

…Я плавно закрыл дверь склада. Я нашёл засов локтем, потом нащупал ладонью, и задвинул его до упора. Только тогда сел на пол в коридоре с коробкой на коленях.

Лера привалилась к стене напротив. Фонарь она выключила и держала теперь в обеих руках, у груди, как что-то ценное.

– Отметим, – повторила она. – В журнал. Как прогул.

– Пусть отмечает. У меня один прогул в семестре есть, второй пойдёт.

Голос у меня звучал нормально. А вот руки дрожали. Я смотрел, как мокрый картон коробки темнеет под пальцами, и ждал, когда они угомонятся.

Из зала доносился хлоп, хлоп, хлоп, и босса-нова Фины, и сиплое ворчание Толика в стенку. Всё было на месте. Всё было в норме, только за стальной дверью у меня за спиной кто-то очень воспитанный ждал, когда я передумаю.

Телефон вспыхнул в кармане жилетки синим. Я вытащил его мокрой рукой, ожидая штраф от Терминала или уведомление от банка. На экране висел рабочий чат, и в нём горело сообщение от Директора_24, длинное, набранное без запятых и точек, как будто впопыхах:

«Всем Узлам ВАО 4-я ветка отрезана Промтех заблокировал ствол меловой чертой поддон в 06:00 не пройдёт через…»

Я успел прочитать до «через». Экран дёрнулся. На месте текста появилась серая курсивная строчка: «Сообщение удалено».

Я сидел и смотрел на неё. Лера через коридор смотрела на меня.

– Что там?

– Ничего. Уже ничего.

Через десять секунд упало голосовое. Пять секунд, полоска короткая. Я нажал и поднёс к уху, чтобы не разбудить медведя. На фоне кто-то ритмично, нервно стучал костяшками по столу, потом прервался, глотнул, и Директор произнёс своим обычным тоном, нарочито бодрым, как менеджер на собрании в понедельник:

«Кротов, не спишь? Молодец. Протри пыль со стеллажа с крупами, там завал. И не заглядывай в подъёмник раньше гудка, там утренний сквозняк, для бронхов вредно. Работаем».

Я прослушал ещё раз. Стук костяшек по столу на фоне совпадал с тем, как стучали в сетку. Нет, не совпадал. Ритм другой. Просто у меня уже уши подстроились слышать один стук во всём.

– Директор, – сказал я Лере. – Пишет, что четвёртая ветка отрезана. Что Промтех перекрыл ствол мелом и поддон в шесть не пройдёт. Потом удалил и наговорил про пыль на крупах.

Лера медленно опустила фонарь на колени.

– Поддон в шесть. А это бензин.

– Солярка. А ещё молочка, хлеб на утро. Хлеб тётя Зина переживёт. Топливо для «Урала» у меня в канистре на полдня, ну на день, если генератор не гнать.

– А если не гнать?

– Тогда УФ над окном на минималках. Терминал на батарее часа три протянет, он старый, у него аккумулятор от чего-то военного. Потом всё.

Я не стал договаривать, что будет потом. Лера встала, отряхнула кожанку от белой пыли, которая успела налипнуть на рукав, и посмотрела на свои пальцы. Пыль не стиралась, только размазывалась.

– Это Профессор, – сказала она. – Мел, черта… Только я не понимаю зачем.

– Зачем что?

– Зачем ему Магазин. Он же нейтральный. Ваша касса ни за Вавилон, ни за него, она за выручку. С ней вообще лучше не ссориться, она обиду не забывает, ты сам сегодня видел, как она тебе твою сообразительность припомнила. Он сейчас с Сёстрами сцепился насмерть, у него подвал в формулах, ему зачем ещё один враг под боком? Не сходится.

Я подумал про толчок в полночь. Про тишину, которая упала перед этим и легла на район, как одеяло. Про Сергуньку с мелом на подошвах, который говорил, что Профессор стирает Сёстрам… кадастр.

– А может, он и не собирался, – сказал я. – По Магазину. Может, он бил по Сёстрам, по их особняку, по их каналу, а мы просто стоим рядом с этой веткой. Коллектор общий, шахта общая, чертил он одну линию, а она через наш ствол прошла. Побочка. В боевых действиях так постоянно, кидаешь чем-то тяжёлым в противника, а прилетает по гражданским, которые просто мимо шли.

Лера смотрела на меня секунду. Потом уголок губ у неё дёрнулся, но это не было улыбкой.

– А иногда по гражданским прилетает специально. А военные потом говорят: ой, мы случайно, извините, сквозняк.

– Тоже бывает, – признал я.

Мы помолчали. За дверью склада было тихо, никто больше не стучал. Хлоп, хлоп, хлоп из зала не сбивалось с ритма.

– Утром узнаем больше, – сказал я и поднялся, перехватив коробку. – В шесть либо лязгнет, либо нет. Если не лязгнет, буду думать, где взять соляру в Чернопрудово в семь утра в понедельник. А лучше трясти Директора.

– На заправке за трамвайными путями можно спросить. Рядом со строительным.

– Значит, поедем сразу за двумя вещами.

Мне на живот из коробки тёк рассол. Гематоген внутри, судя по всему, пропитался маринадом насквозь, и я уже думал, съест ли медведь солёный гематоген? Или это пункт из тех, за которые терминал вычитает.

Как я и предположил, гематоген из коробки оказался солёный. Весь, до последней плитки. Рассол прошёл через картон, через фольгу, через бумажку с медведем на этикетке. И когда я разломил первую, она пахла укропом.

Мишке было всё равно. Пуговка раскрыла шов у него на морде двумя пальчиками, как раскрывают кошелёк. Внутри блеснули ровные жёлтые зубы. Я отвернулся, потому что ну его нафиг.

Хрустнуло. Хлюпнуло. Шов сомкнулся сам, нитки подтянулись, будто с той стороны кто-то дёрнул за концы.

– Он даже любит с солью, – сказала Пуговка. – Как огурчики. Мама раньше огурчики давала, а потом сказала, что от них он просыпается.

– Это потому что огурцы хрустят, – предположил я. Она кивнула, как будто это была нормальная логика, и может быть, так оно и было.

Мы сидели так ещё час с лишком. Пуговка хлопала, Мишка дышал, Фина закончила пол и стала перекладывать сигареты в шкафу по цвету. Я не просил, но ей просто нужно было что-то делать руками.

Лера дремала на табуретке у кассы, не по-настоящему, вполглаза, кулон торчал из-под водолазки, и она периодически трогала его, проверяла, тёплый или нет. Толик в банке рассказывал стенке про какого-то Витька, который ему остался должен двести рублей с две тысячи девятнадцатого. Ночь кончалась так, как обычно кончается, устало и никак.

Потом в дырках рольставней посерело.

Красный туман снаружи стал сначала розовым, потом грязно-серым, как вода после стирки, и Пуговка перестала хлопать. Не сразу. Сначала замедлилась, потом положила ладошку Мишке на спину, да так и замерла.

– Нам пора, – сказала она и встала. Котя у её ног открыл один глаз, посмотрел и закрыл обратно.

У меня в кармане жилетки лежал ещё один батончик гематогена, чистый, единственный, кто чудом не попал под рассол. Жаба-Бухгалтер внутри меня открыл рот, чтобы сказать, что гематоген с орехами стоит на изнаночном каталоге как хороший коньяк на обычном.

Я его не дослушал. Вытащил плитку и протянул.

– Это в дорогу. За счёт заведения.

Ну то есть за мой счет, но не важно.

Пуговка взяла её обеими руками. Жаб внутри заскулил тихо, потому что медведь рядом.

Терминал за моей спиной издал долгий скрипучий стон, как будто внутри у него шестерёнки, и одна из них поймала камень. Лера подняла голову с табуретки. Экран замигал, лента полезла из принтера рывками, с задержками, по букве.

[ЗАРЕГИСТРИРОВАНО ДЕЙСТВИЕ: БЕСКОРЫСТНАЯ ПЕРЕДАЧА СЛАДОСТЕЙ ГОСТЮ КАТЕГОРИИ RED]

[ШТРАФ 2 500 ₽ АННУЛИРОВАН]

[СТАТУС: «ОДНО ДОБРОЕ ДЕЛО». ЗАКРЫТО]

Я смотрел на ленту и не понимал, радоваться или нет. Две с половиной тысячи вернулись. Отдал я плитку за девятьсот. Математика сходилась в мою пользу, но что-то в этом было неправильное, как будто меня похвалили за то, что я не хотел делать хорошо, а сделал случайно.

[ПРИМЕЧАНИЕ СИСТЕМЫ: КАССИР, НЕ ПРИВЫКАЙТЕ. АЛЬТРУИЗМ ВЕДЁТ К БАНКРОТСТВУ ИЛИ В РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ]

– Ну хоть варианты дали, – сказала Лера сипло, спросонья. – Обычно у них один.

Пуговка тем временем развернула плитку. Потом остановилась, подумала и завернула обратно, спрятала в кармашек на груди, туда, где раньше лежали монеты. Кармашек оттопырился. И она шагнула ко мне и обхватила меня за ногу.

Просто так. Как дети обхватывают ногу отца в очереди в поликлинике, лбом в бедро, руками вокруг колена. Пуговицы упёрлись мне в джинсы, я почувствовал сквозь ткань, что они тёплые. От волос пахло утюгом и подгоревшим вареньем. Мишка висел у неё на одной руке, головой вниз, и не шевелился, спал. Она не гладила его. Первый раз за ночь не гладила, и он всё равно спал.

– Спасибо, дядя кассир, – сказала она мне в колено. – Вы светлый. Я так и знала, что вы не бука.

Я положил ей руку на затылок и… и не знал, что делать дальше. Она выглядела в этот момент просто как самая обычная девочка… девочка в гриме и в костюме на Хеллоуин.

Погладил. Волосы спутанные, сухие, как пакля.

– Ты приходи. Гематоген я закажу, с орехами, как ты любишь.

– Он любит, – поправила она. – Я только половинку.

Отпустила. Пошла к двери сама, я только отодвинул засовы, открыл ровно настолько, чтобы прошла девочка с медведем. Туман снаружи стоял стеной, серый, промзона за ним угадывалась силуэтом трубы. Пуговка шагнула на порог и обернулась.

Обе пуговицы повернулись ко мне со скрипом ниток.

Она запела. Тоненько, на один мотив, как поют считалки:

– А когда в тумане проснётся зверь, он постучит в знакомую…

И оборвала. На полуслове, на подъёме, там, где мотив требовал спуститься вниз и закрыться рифмой. Мой мозг сам полетел вперёд, туда, где должно было стоять слово, подставил одно, второе, третье, и все подходили по ритму, и все были про меня.

Пуговка улыбнулась. Стальная полоса блеснула во рту ровными бороздками.

– До свидания, дядя кассир. Вторую половинку спою, когда Мишка проголодается.

И ушла в туман. Три шага, и не стало ни платья в горошек, ни сандалика без ремешка, только серая туманная хмарь.

Я закрыл дверь. Задвинул засовы, верхний, средний, нижний, и постоял, держась за нижний, потому что в голове звенело недопетое. Дверь, окошко, сетка, что там она хотела?

Я стоял и решал, буду ли додумывать, и как-то понял, что не буду. Не потому что страшно. Потому что она специально не допела, и додумать значило доделать за неё работу, а я и так сегодня переработал.

На пороге, за дверью, таял запах жжёного сахара. Сквозь дырки рольставней я видел, как на полотне тумана движется тень. Огромная, сутулая, руки до земли, рога ветвятся вверх и в стороны и покачиваются, как водоросли в течении. Тень отходила от ларька медленно, не поворачиваясь, и таяла, и на её месте проступала труба котельной, и потом только труба и осталась.

– Ты видел, – сказала Лера. Не спросила.

– Видел. Больше двух секунд не смотрел.

– Смотрел. Я считала.

Я не стал спорить. Часы показывали пять сорок.

Без одной минуты шесть я стоял на складе перед сеткой.

Лера стояла у двери, за спиной, с выключенным фонарём. Косые коробки так и висели на своих десяти градусах, никто их не трогал. Белый полукруг пыли у сетки за ночь стал шире. Внизу, в шахте, было темно и тихо, тросы висели свободно, не струнами натянутыми, просто висели. И пыль на смазке лежала слоем, не двигаясь.

На лекцию больше никто не просился, и это обнадеживало.

Ну ждем-с… Обычно уже слышно, как внизу что-то стукает, как гидравлика набирает давление, и в пятьдесят девять пятьдесят пять пол начинает дрожать, это чувствуется через подошвы, крупная дрожь, как от трамвая под окном. Потом три гудка, ФА-ФА-ФА, по ушам. И лязг цепей, от которого в первую неделю хотелось спрятаться под раскладушку, а потом я привык.

Пятьдесят девять пятьдесят пять. Пол не дрожал.

Ноль-ноль ноль-ноль. Секундная стрелка перевалила через двенадцать. Я почему-то задержал дыхание, как будто это могло помочь.

Ноль-ноль пятнадцать.

Ничего. Я стоял и слушал так, что слышал собственный пульс в ушах, медленный, пугающе медленный после кваса. Из шахты не пахло мокрым картоном. Обычно к шести уже пахнет, товар едет снизу и толкает перед собой воздух с запахом свежей упаковки, молочки, хлеба в плёнке. Сейчас оттуда тянуло сухим холодом, известью, и один раз что-то осыпалось. Мелко, шурша, как штукатурка сыплется в пустой комнате.