Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 14
Ахиллес против Черепахи
Он развернулся и ушёл обратно в зелёный полумрак, к ваннам и своему остывающему фиксажу. Сапоги прошлёпали по бетону, скрипнула какая-то дверца. Доктор скрылся с наших глаз.
Мы поднимались молча. Фина шла последней и всё-таки один раз остановилась, чтобы подвинуть к стенке стопку старых журналов, которая лежала на площадке косо. Я не стал её дёргать. После лекции про минуты и часы я вообще решил больше не дёргать её по мелочам.
Наверху, в коридоре, пахло хлоркой и чьим-то мокрым пуховиком. Из-за угла доносился голос Кристины. Она кому-то объясняла по телефону, что талончик на понедельник есть только к урологу, и нет, уролог не лечит от этого, и нет, она не знает, кто лечит от этого, звоните в три ноля три. Ногти цвета сырого мяса стучали по стойке в такт.
Мы прошли мимо неё вдоль стеночки, как школьники мимо учительской. Лера на секунду задержалась у выхода и глянула в верхние углы, по привычке. Фина попыталась свернуть к рамкам с лицензиями, но я взял её за рукав толстовки, и она послушно пошла дальше. Рамки она, кстати, выровняла ещё по пути сюда, и теперь какой-то пациент в очереди сдвинул одну локтем. Я видел, как её это царапает, и пообещал себе, что в Магазе дам ей весь склад.
Дверь хлопнула за спиной, и мы оказались на улице.
Промзона встретила нас серым небом и запахом автосервиса, горелого масла и мокрой резины. У гаражей кто-то глушил двигатель. Тот не глох, двигатель кашлял и снова тянул.
Было холодно, по-декабрьски холодно. Но Фина, которой холод до лампочки, встала посреди асфальта и просто смотрела на лужу, покрытую по краям коркой льда, в которой ровным кругом плавало радужное пятно. Наверное, круг её устраивал.
Лера сунула руки в карманы кожанки и пнула мыском ботинка камешек.
– Ну что, – сказала она. – Легче стало?
– Смотря в чём. – Я поправил бейджик, который мне поправлять было совершенно незачем. – Про шишку легче. Про всё остальное нет.
– Он тебя подловил с этим третьим глазом.
– Подловил. – Я помолчал. – Или не подловил. Я теперь вообще не понимаю, где у него шутки. У человека, который держит в подвале шкаф семьдесят четвёртого года и льёт на него квас, может быть что угодно и где угодно.
Лера хмыкнула. Потом перестала хмыкать и заговорила уже другим тоном, тем самым, которым она обычно говорит про свой блокнот.
– Ты заметил, как он его называет?
– Кого?
– Сергуньку. Серёжа. Не Рейвер, не этот клоун, не придурок в дождевике, хотя это он тоже говорил. Но когда говорил про работу, про снимок, про схему, он говорил Серёжа. Тридцать лет ненавидит, штатив ему вспоминает, свинью венгерскую. А почерк узнал с одного взгляда. Как родной.
Я подумал об этом. Про фаску под сорок пять градусов, про узлы, которые он разбирал на снимке так, словно читал письмо от старого приятеля.
– Маячок, – сказал я.
– Что маячок?
– Аварийный, у Сергуньки. Когда он лежал в подсобке полу… или просто мёртвый, маячок зациклился на этом адресе. Не на Клубе. Не на Зае с её ПАЗиком. На клинике и на докторе Штерне. – Я кивнул на серую панельку за спиной. – Это его аварийный адрес, Лер. Человек, который сам себе память режет, чтобы не выдать под пытками, кому-то всё-таки доверяет настолько, чтобы прописать его в маячок.
– А там тот, кто обещает насадить его на штырь.
– В стиле Сергуньки, согласись.
Лера молчала несколько секунд. Кольцо на пальце не крутилось, она просто смотрела на дверь клиники.
– Знаешь, что я записала бы, если бы сейчас достала блокнот?
– Что?
– Что люди, которые тридцать лет говорят, как кого-то ненавидят, обычно очень хорошо помнят, за что именно. По датам. – Она пожала плечами. – Это дорогая память. На тех, кто тебе безразличен, её не тратят.
Я не нашёл, что ответить, поэтому просто кивнул. Фина тем временем нашла у поребрика окурок, лежавший перпендикулярно всем остальным окуркам, и пальцем в перчатке повернула его так, чтобы он лежал как все. Выпрямилась. Проверила карман, где лежал барбарис. Фантик по-прежнему шёл параллельно краю.
– Ладно, – сказал я. – Дома дам ей склад. И куплю личную швабру. И напишу Директору про изотоп в вентиляцию, пусть радуется.
– А второе слово?
Я посмотрел на Фину. Она посмотрела на меня, слегка наклонив голову, с тем самым спокойным, почти счастливым лицом, с которым полчаса назад ровняла брезент. В светлых волосах под шапкой угадывались два чёрных бугорка.
– Второе слово подождёт, пока Сергуньку склеят, – сказал я. – А пока главное, чтобы у неё не кончились кривые углы.
Мы пошли к остановке. Фина шла между нами и тихонько мурлыкала под нос свою босса-нову, а я прикидывал, сколько в ларьке осталось пачек той жвачки. И как объяснить Терминалу, зачем мне понадобилось выносить пол-литра концентрата человеку, у которого третий глаз непонятно где.
До остановки мы не дошли.
– Слушай, – сказала Лера, когда промзона начала редеть и между гаражами показались первые жилые дома, – Про тётю Иру-то забыли. Она в трёх кварталах отсюда сидит, у неё квартира как раз на тебя. Я ей на три часа обещала, что мы заедем посмотреть.
– Какая ещё тётя Ира? – я не сразу сообразил о чем речь.
– Риелтор, мамина сестра. Берёт полпроцента, называет всех солнышком и знает, какие подъезды в этом районе можно снимать, а какие лучше обходить. – Лера пожала плечами. – Я тебе говорила, ты кивал.
Я действительно кивал. Я тогда считал в уме стоимость солярки на месяц и кивал на всё подряд.
– Полпроцента от чего?
– От аренды за год.
Жаба внутри мгновенно подняла голову, перемножила и выдала, что это дороже второй швабры раз в двадцать. Но я вспомнил, как утром выбирался из-под Фины, Леры и кота на одном матрасе, и Жаба слегка притихла.
– Пошли, – сказал я. – Посмотрим. Смотреть бесплатно.
– С тёти Иры станется и за просмотр взять, – Лера улыбнулась уголком рта. – Но ты ей понравишься.
– Почему?
– У тебя вид человека, который платит вовремя.
– Да? Ну посмотрим, посмотрим…
Мы свернули с проезда во дворы. Фина шла между нами, в наушниках и шапке, и всё ещё изредка проверяла пальцем фантик в кармане. Дома тут стояли старые, девятиэтажки с облупленными балконами, во дворах качались пустые качели. Всё было нормально ровно настолько, насколько бывает нормально в спальнике после обеда в будний день.
Первое, что я заметил, был пакет.
Обычный пакет-майка, белый, висел на ветке куста у подъезда. Ветер дул, я чувствовал его щекой, а пакет не шевелился. Висел, как приклеенный. Я списал это на мокрую ветку, на тяжесть, мало ли, набрался воды.
Дальше была собака. Дворняга сидела у мусорных баков и смотрела в одну точку, и когда мы прошли мимо, она не повернула головы. Собаки обычно всегда поворачивают голову на прохожих, запах чекают.
Эта не повернула. Ну, может быть, задумалась.
– Тётя Ира ещё и мебель умеет выбивать, – продолжала Лера, – у неё с хозяевами договорённость, что если жилец приличный, они стиралку ставят. У тебя же нет стиралки?
– Лучше. У меня раковина с холодной водой и тазик.
– Вот. А ты говоришь полпроцента.
Я хотел ответить, но увидел третье. Мужик в спортивке стоял у подъезда и прикуривал. Зажигалка горела, он держал её у сигареты. Кончик уже должен был заняться, а он всё держал, и огонёк не колебался.
Мы прошли метров тридцать, я обернулся, он так и стоял. С огоньком. Я бы сказал, что он завис в телефоне, но телефона у него не было, у него был только огонь и сигарета. И расстояние между ними, которое не сокращалось.
– Лер.
– Что?
– Ты тоже это видишь?
Она не стала спрашивать, что именно. Она просто кивнула, коротко, и рука её уже лежала на кулоне. Я видел, как по чёрному камню ползёт изморозь, тонкой белой паутинкой, от оправы к центру.
– Я с собаки заметила, – сказала она тихо. – Тебе не сказала, думала, вдруг показалось.
Она вытащила из внутреннего кармана блокнот. Серебряный замочек щёлкнул, страницы зашуршали. Я заглянул через плечо. Последняя запись была про клинику, кривым быстрым почерком, что-то про углы в коридоре. Дальше шла пустая бумага. Лера перелистнула ещё раз, и ещё, словно надеясь, что запись спряталась. Ничего.
Я полез в карманы жилетки. Терминал обычно подкидывал мне листок с Временными Правилами ещё до того, как я доходил до опасного места.
Сейчас в правом кармане лежала ручка-мультитул, в левом торчала чужая зелёная пробирка, а бумаги не было никакой. Я проверил ещё раз. И джинсы проверил. И капюшон.
– Пусто, – сказал я.
– У меня тоже.
Мы стояли посреди двора и смотрели друг на друга, два человека, у которых отключили навигатор. Фина стояла рядом и смотрела на качели. Качели висели неподвижно, одна чуть выше другой.
– Пошли быстрее, – сказала Лера. – Может, это просто пятно. Пройдём насквозь, и всё.
Мы пошли быстрее. И двор кончился, и открылся перекрёсток, и там я понял, что насквозь мы не пройдём.
Светофор над перекрёстком горел жёлтым. Не мигал, не переключался, просто горел, да ещё и гудел. Низко, на пределе слышимости, так гудят трансформаторные будки, если встать вплотную. От него болели глаза, я чувствовал, как они начинают слезиться.
На зебре стояли пешеходы. Пятеро или шестеро, женщина с коляской, школьник с рюкзаком, два мужика в рабочих куртках. Все они стояли с одной занесённой ногой. Шаг начат, нога поднята, пятка ещё на асфальте, и всё. Коляска чуть покачивалась, потому что женщина держала ручку одной рукой и рука дрожала.
У самого перекрёстка стоял белый фургон доставки. Через лобовое я видел курьера. Молодой парень, мой ровесник примерно, в фирменной куртке. Он сидел, вцепившись в руль, нога зависла над педалью, рука лежала на рычаге передач. Лицо у него было мокрое. Он плакал, не всхлипывая, просто текло.
Мотор работал на холостых, ровно, терпеливо, и я откуда-то знал, что он сидит так очень давно. Что он собрался включить первую ещё до того, как мы вошли в подвал к Штерну. Что он не может ни включить, ни заглушить, потому что мысль о передаче застряла у него поперёк головы, и обе руки заняты одной незаконченной секундой.
– Не смотри ему в глаза, – сказала Лера одними губами.
Я и не смотрел. Я уже смотрел на подъезд через дорогу.
Там стояла бабушка. Маленькая, в пальто с каракулевым воротником, с авоськой. Ключ был вставлен в домофон ровно наполовину. Она держала его двумя пальцами и пыталась довернуть, я видел, как напрягается запястье, как белеют костяшки.
Ключ не шёл. Она не отпускала и мелко дрожала всем телом. У меня в голове само собой сложилось, что отпустить она не может, что если она вынет руку, у неё внутри что-то разорвётся, потому что дверь останется незакрытой, а незакрытая дверь хуже смерти.
Над ней, на втором этаже, было приоткрыто окно. В окне стояли двое. Мужчина набрал полную грудь воздуха, лицо красное, рот открыт, он сейчас должен был заорать что-то такое, после чего не мирятся. Женщина напротив ждала. Она ждала конца фразы с лицом серым, плоским, выключенным. Из открытого рта мужчины шёл звук. Тонкий свист, как из чайника, который забыли на плите. Фраза не выходила. Она застряла где-то в гортани и свистела оттуда, и женщина слушала этот свист и не могла ни уйти, ни ответить.
– Это оно, – сказала Лера. – То, что Сергунька говорил. Профессор и Особняк. Мы на самом шве.
– Он говорил, что они особняк из кадастра стирают. Или типа того.
– А тут, видимо, делят. – Она кивнула на курьера. – Половина, четверть, восьмушка. Он никогда не дожмёт. А та бабушка должна что-то. Кому-то. Сама не помнит кому.
Я вспомнил лекцию из первого курса. Стрела, которая никогда не долетает, потому что сначала должна пролететь половину. Ахиллес, который никогда не догонит черепаху.
Сейчас я очень хотел бы, чтобы тот преподаватель стоял здесь и объяснял, как из этого выходят.
– Разворачиваемся, – сказала Лера. – К чёрту тётю Иру, я ей перезвоню.
Мы развернулись.
За спиной была та улица, по которой мы пришли. Только теперь она… она была нарезана. Я не знаю, как объяснить иначе. Как будто кто-то взял фотографию двора и разорвал на полосы, и каждая следующая полоса была вдвое уже предыдущей. В самой широкой полосе стоял тот мужик с зажигалкой. В следующей, поуже, стояли качели. В следующей, ещё уже, я увидел собаку у баков. А в самых узких полосах, у самого асфальта под нашими ногами, я увидел три спины. Мою, в синей жилетке. Лерину, в кожанке. Серую толстовку Фины.
Мы стояли там, в ладони от самих себя, с занесённой для шага ногой, и каждая следующая полоса была тоньше бумаги, и спины в ней всё равно были.
Полосы медленно двигались. Сужались. Самая широкая, с мужиком и зажигалкой, уже становилась уже, и мужик в ней тоже начинал делиться пополам.
– Ну его на хрен, – сказал я.
– Согласна.
Мы развернулись обратно к перекрёстку, и в этот момент Фина дёрнулась у меня под рукой.
Я забыл. Господи, я забыл, Штерн полчаса назад говорил мне про клапан, а я повёл её по улице, где не завершено ничего.
Она смотрела на машину. У тротуара стояла «Гранта», серая, в грязи. Стояла криво, задним колесом на бордюре, передним в луже. Переднее колесо было спущено до обода. Разметка парковочного кармана проходила в полуметре от неё, ровными белыми полосами, и машина стояла наискось ко всем этим полосам, как будто её туда бросили.
Фина смотрела на зазор между колесом и линией. Потом её взгляд перескочил на забор за машиной. Деревянный, старый, его кто-то красил в зелёный. Докрасил до середины доски и бросил. Зелёная полоса обрывалась посреди доски ровной границей, валиком, и дальше шло серое дерево. А над забором висел рекламный щит, половина баннера оторвалась и повисла, и на оставшейся половине было написано крупным синим шрифтом «МЫ ОТКРЫ» и всё. Дальше ветер мотал обрывок.
Фина повернула голову ко мне, и я увидел её глаза.
Голубые. Потом жёлтые. Потом снова голубые, и снова жёлтый вспыхнул изнутри, как будто за радужкой кто-то щёлкал выключателем. Она не моргала.
– Нет, – сказал я. – Фина, нет.
Она потянулась к машине. Не рванула, именно потянулась, всем телом, как тянется человек к стакану воды после трёх дней в пустыне. Я перехватил её за руку выше локтя. Рука под толстовкой была холодная и твёрдая, и когда она потянула снова, меня просто протащило по асфальту на полшага, подошвы проскрежетали.
– Лера, держи вторую!
Лера вцепилась Фине в другую руку. Нас вдвоём протащило ещё на полшага. Фина не смотрела на нас. Она смотрела на спущенное колесо и зазор до разметки, и я понимал, что она сейчас сделает. Подойдёт, упрётся ладонями в крыло, дотолкает машину в карман. Полтонны металла, для неё это как табуретку подвинуть. А потом подойдёт к забору и начнёт докрашивать пальцем, потому что краска под ногтем останется от первого же мазка. А потом полезет на щит.
И ни одно из этих дел здесь не закончится. Ни одно. Машина будет доезжать до линии половину оставшегося пути, потом четверть, потом восьмую. Забор будет докрашиваться вечно.
И Фина застрянет в этом, как тот курьер. Только у неё внутри реактор, у неё клапан не сработает, потому что клапан и есть завершение, а завершения тут не существует.
Она либо остановится там навсегда, с ладонями на крыле, и внутри неё начнёт греться. Либо не остановится, а просто снесёт всё, что мешает закрыть задачу, включая дом, включая перекрёсток, включая нас.
– Фина. – Я встал перед ней, загородил машину собой, хотя это было смешно, она видела сквозь меня, она видела зазор. – Фина, посмотри на меня. На меня, не туда.
Глаза мерцали. Жёлтый. Голубой. Жёлтый.
Я полез свободной рукой в карман и вытащил ручку. Открутил торцевую крышку, высыпал на ладонь сменные биты. Шесть штук, разных размеров, они раскатились по ладони вразнобой.
– Смотри. – Я сунул ладонь ей под нос. – Они не по порядку. Вот эта большая, а рядом маленькая. Непорядок.
Она опустила глаза. На полсекунды, не больше, но опустила.
– Разложи. От большой к маленькой. Прямо на ладони. Я держу, ты раскладываешь. И не подглядывай на машину, машина не наша, за неё денег не платят.
Фина перестала тянуть. Не сразу, она ещё раз качнулась к «Гранте», и меня качнуло вместе с ней, но потом её свободная рука поднялась и двумя пальцами взяла первую биту. Самую крупную. Переложила в край ладони. Взяла вторую. Жёлтый в глазах мигнул реже.
– Вот так, – выдохнул я. – Вот так. Лера, не отпускай.
– Я и не собиралась.
Фина перекладывала биты. Медленно, аккуратно, выравнивая их по срезу, следя, чтобы шестигранники смотрели в одну сторону. Шесть штук. Когда она дошла до последней, я дунул на ладонь, и ряд рассыпался.
– Упс. Ещё раз. Я криворукий, ты же знаешь.
Она посмотрела на меня. В этом взгляде было что-то такое, чего я у неё раньше не видел. Не обида, не обида точно. Усталость, наверное. Как у человека, который понимает, что его отвлекают, и благодарен за это, и всё равно хочет туда, к машине.
Она начала заново.
И в этот момент у меня в кармане жилетки зашуршало.
Я не стал убирать ладонь. Я дёрнул карман зубами, честно, по-другому не получалось, и Лера, видя это, сама запустила руку мне в карман и вытащила оттуда сложенный вчетверо лист. Белый, формата А4. Он был не просто в кармане, он был приклеен к подкладке полосой малярного скотча, и Лера оторвала его с треском.
Развернула. Шрифт был Times New Roman, двенадцатый кегль.
Лера читала вслух, быстро, сквозь зубы:
– Внимание. Зона пересечения кадастровых претензий. Статус кассира: нейтральный наблюдатель, без права проведения возвратов. – Она подняла на меня глаза. – Без права возвратов, Денис. Понимаешь?
– Понимаю, – соврал я. – Дальше.
– Первое. Не заканчивать чужие действия. Если кто-то бросил фразу на полуслове, молчи. Доскажешь за него, заберёшь его незакрытый цикл себе.
Я подумал про свист из окна второго этажа и про то, как сильно мне хотелось крикнуть туда что-нибудь, что угодно, лишь бы он заткнулся.
– Второе. Не смотреть на дроби. Избегать домов с номерами через косую черту и ценников с копейками. Там плотность вычитания максимальна. – Лера коротко глянула на угол дома напротив. Я проследил за её взглядом. Табличка на углу гласила: дом четыре дробь два. Она отвернулась первой. – Третье. Не поднимать упавшее. Если вещь лежит наполовину в луже, перешагни. Она отдана в залог.
У бордюра, в полуметре от спущенного колеса «Гранты», лежала детская варежка. Половина в воде, половина на сухом. Красная.
– Четвёртое. – Лера запнулась. Прочитала про себя. Потом вслух, медленнее. – Инвентарю номер ноль ноль ноль два запрещено наводить порядок. Любая попытка исправить дефект среды приведёт к списанию единицы в пользу третьих лиц.
Она опустила лист.
– И штраф. За вмешательство в чужую пересдачу. Аннулирование стажа.
– Чью пересдачу?
– Не написано.
Фина закончила раскладывать биты во второй раз. Ряд стоял на моей ладони идеальный, от большой к маленькой, грани вровень. Она повернула голову и посмотрела на лист в руках у Леры.
Я до сих пор не знаю, умеет ли она читать. Мы не проверяли, как-то не до того было. Но она смотрела на этот лист так, как смотрят на приговор, когда уже всё поняли по лицу судьи. Потом она медленно подняла голову выше, к небу, серому, низкому, к гудящему жёлтому глазу светофора, и заплакала.
Она плакала, как плачут маленькие дети, когда отбирают что-то, без чего они не могут. Громко, с открытым ртом, запрокинув лицо, и слёзы текли ей в уши, под наушники. Биты на моей ладони задрожали, потому что у меня дрожала рука.
– Тихо, – сказал я. – Тихо, тихо. Я тебя не отпущу. Сейчас выйдем, и ты мне весь склад выровняешь, каждую коробку, я тебе ещё кривых накидаю.
Она плакала. Не слышала, или слышала и не верила. Жёлтый в глазах теперь не мигал, он просто плавал где-то в глубине, под голубым, как масляное пятно под водой.
Лера рядом вдруг охнула. После чего вытащила свой блокнот и раскрыла на последней странице.
Там растекалась клякса. Она расползалась по странице, и чернота на моих глазах собиралась, подтягивалась, выстраивалась в буквы. Сначала буквы были неровные, как вязь, как-то, что пишут на старых надгробиях. Потом вязь выпрямилась и стала строгой, чертёжной, с одинаковым наклоном, с засечками, какими подписывают схемы.
Лера читала, и зубы у неё были сжаты так, что слова выходили сплющенными.
– Особняк бросил на улицу запах неоплаченного траура. Если вспомнишь кого-то, кому не успел сказать «прости» перед смертью, повернёшь к Особняку сам и встанешь на колени в грязь.
Она захлопнула блокнот.
И я почувствовал запах. Он пришёл со стороны перекрёстка, из-за гудящего светофора, медленно, как приходит запах дождя за минуту до дождя. Пахло мокрыми хризантемами. Пахло церковным воском и столовской кутьёй, и ещё чем-то, старым одеколоном, кажется, тем, что стоял у деда на полке в ванной.
Я зажмурился и стиснул левой рукой запястье, там, где тикали дедовы часы. Они тикали. Ровно, вопреки всему, как и всегда. Я уткнулся в этот звук, как в стену, и приказал себе не думать ни о ком. Ни о ком конкретном. Ни о чьём лице, ни о чьей кухне, ни о каком телефонном звонке, на который я тогда не ответил, потому что был на складе и разгружал фуру.
– Денис, – сказала Лера очень тихо. – Не надо.
– Я и не думаю, – сказал я.
Фина плакала. Биты лежали на ладони ровным рядом. Светофор гудел жёлтым над перекрёстком, и курьер в фургоне всё так же держал ногу над педалью.
Мы стояли втроём посреди улицы, где ничего не кончалось, с листом правил, которые запрещали нам всё, что мы умели.
Сказать, что мы серьезно влипли – значит, ничего не сказать.
[ВНИМАНИЕ. ЗОНА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ КАДАСТРОВЫХ ПРЕТЕНЗИЙ]
[СТАТУС КАССИРА: НЕЙТРАЛЬНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ (БЕЗ ПРАВА ПРОВЕДЕНИЯ ВОЗВРАТОВ)]
1. Не заканчивать чужие действия. Если кто-то на улице бросил фразу на полуслове – молчи. Доскажешь за него – заберешь его незакрытый цикл себе. 2. Не смотреть на дроби. Избегать домов с номерами через косую черту (д. 4/2, корп. ⅓) и ценников с копейками. Там плотность вычитания максимальна. 3. Не поднимать упавшее. Если видишь на асфальте вещь, упавшую наполовину в лужу, – перешагни. Она отдана в залог. 4. Инвентарю № 0002 запрещено наводить порядок. Любая попытка исправить дефект среды приведет к списанию единицы в пользу третьих лиц.
[ШТРАФ ЗА ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ЧУЖУЮ ПЕРЕСДАЧУ: АННУЛИРОВАНИЕ СТАЖА]




























