444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 17)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
Сила, что страшнее жадности

Особняк, который вычеркнут из кадастра

Каруми дернула щекой и неохотно произнесла:

– Килили сказала, что не хуже.

– Это Килили, – Шамхат мягко улыбнулась. – Она могла сказать то же самое про покойника.

– Ну… там ещё Экемми кивнула.

Шамхат помолчала. Воткнула иглу в диван.

– Хорошо. Экемми не станет кивать зря, ей лень.

Каруми двинула пару костяшек на счётах, но медленнее. Вдруг она замерла.

Шамхат узнала этот взгляд. Так Каруми слушала курс валют в чужом сне.

– Что случилось, сестренка? Опять курс рубля обвалился?

– Монета упала.

– Где?

– Десять кварталов на север. Пятьдесят копеек, сталь с никелевой плакировкой, год четырнадцатый. Плохой год, они тогда экономили на сплаве. Упала ребром, потом легла.

– И что в этом такого? В Москве каждую секунду кто-то роняет мелочь.

– Да, но… эта монета закрыла долг.

Каруми наконец взглянула на Шамхат прямо. Щели зрачков расширились, но ненамного.

– Кто-то только что закрыл чужой счёт, округлил в пользу покупателя и бросил. Так не делает никто, кто понимает, что такое долг. Это дурной знак. Баланс района смещается. И я пока не понимаю, в какую сторону.

– Может, кто-то просто очень не любит незакрытые чеки.

Шамхат сказала это лениво, но игла в её руке остановилась над бархатом. Зрачки под ресницами сверкнули. Сегодня глаза у неё были зелёные с золотой искрой, цвет, который она выбрала не глядя, с утра, как надевают первое попавшееся, и теперь зелень потемнела.

Каруми этого не заметила. Она уже снова говорила о деле, и говорила быстро.

– Нам нужны поставки в обход. Директор не даст… значит, через мальчика.

– Через Котёнка.

– Называй как хочешь. Он держит кассу, он единственный в Чернопрудово, кто физически может пробить нам товар. Ларёк стоит на земле, а та принадлежит управляющей компании. У меня есть три конторы, которые выдают займы в двух кварталах оттуда, и через них я за неделю скуплю долги управляющей компании Веретейского тупика. Дальше просто. Коммунальный долг на здание, арест, выселение по закону. Хочешь, пустим коллекторов с Изнанки, они аккуратные. Хочешь, я сама приду с табличкой и предложу ему заём. Десять тысяч годовых. Он подпишет, они все подписывают, когда у них кончается топливо для генератора.

– А топливо у него кончается?

– Четвёртый ствол перекрыт для всех. Если только за свой счет.

– Директор уже все восстановил.

– Значит, сломаем заново и выдадим за диверсию Профессора.

Шамхат рассмеялась. Негромко, в платок, но долго. Каруми ждала с тем выражением, с которым банк ждёт, когда клиент перестанет рыдать и начнёт подписывать.

– Сестра, – сказала Шамхат наконец. – Ты его не видела. А я стояла перед его кассой в Чёрную пятницу, и он спросил, нужен ли мне пакет. Знаешь, что он сделает с твоей табличкой?

– Подпишет.

– Прочтёт. Весь мелкий шрифт, быстрее, чем ты моргнёшь. Потом поднимет глаза и спросит, где пункт о страховке, потому что его наверняка пропустят, и потом огреет тебя шваброй. Не метафорически. Шваброй. У него там стоит такая, с жёлтой ручкой, он ей бил кого-то крупнее тебя.

– Он всего лишь смертный, сестра.

– Ох, Каруми… Мальчик вырос в нищете. А нищие, которые выбрались, знают каждую твою уловку с детства, потому что на них её уже опробовали. Котёнок не подпишет заём и не возьмёт твоё проклятое золото, он до сих пор не потратил моё. Три монеты, Каруми, царская чеканка, лежат у него где-то в подсобке, и он их не разменял. Знаешь почему?

– Потому что ждёт курса.

– Верно. Ждет момента. Время играет ему на руку, а не нам. Так с чего ему вдруг суетиться?

Шамхат отложила иглу. Нить осталась висеть, чуть покачиваясь.

– Его нельзя купить и нельзя запугать. Я смотрела на него в упор, и он не отвёл глаза, просто чуть сжал челюсть. Запугать такого можно разве что звонком из деканата. Но у него есть одно место, куда можно залезть, и там он мягкий, как рассада.

– Я слушаю.

– Как и все мужчины, он любит контроль. Он физически не переносит, когда прибыль лежит рядом и не пробита. Я видела, как он складывал пачки сигарет на витрине в идеальную линию, пока очередь из тварей дышала ему в стекло. Если положить перед ним сделку с незакрытым концом, он не сможет уйти. Будет думать о ней ночью. Будет пересчитывать. Незакрытый гештальт жжёт точно так же, как твой дебет, только у него нет трёх тысяч лет, чтобы к этому привыкнуть.

Каруми медленно отложила бронзовую палочку.

– Ты предлагаешь…

– Я предлагаю, чтобы он сам открыл заднюю дверь. Ночью, в обход Директора. Контрабанда. Маленькая партия, через третьи руки, чтобы он видел: тут можно взять сверху, и никто не узнает. Мы заплатим честно, даже щедро, по его меркам. Он возьмёт, потому что не взять будет невыносимо.

– И что потом?

– А потом ты и затянешь его в свои сети жадности. Когда он поймёт, что уже торгует из-под полы с теми, кого Директор велел не кормить, будет уже поздно. И что единственные, кто может его прикрыть, это мы. Сидим здесь и едим кильку, красивые и хитрые.

Браслеты лязгнули. На этот раз почти ровно.

– Коготки котёнка крепко увязнут… Либо он разбогатеет, – сказала Каруми задумчиво. – Либо станет нашим.

– Либо и то и другое. Ты же любишь, когда клиент доволен.

– Я люблю, когда клиент платит.

Каруми взяла табличку с трещиной и перевернула её чистой стороной вверх. Провела по глине ладонью. Глина уже подсохла, писать на ней было поздно, но она всё равно взяла палочку.

– Запах, – сказала вдруг Шамхат.

– Что?

– Понюхай улицу. Нет, не масло. Дальше.

Каруми втянула воздух. Под гарью подсолнечника, под пачули из FixPrice, под сухой пылью трескающихся табличек лежал ещё один запах, тонкий, въевшийся во весь район за эту неделю. Так пахнет, когда в соседнем доме что-то горело и его тушили.

– Пал, – сказала Каруми. – Всё выжжено…

– Весь район сейчас такой из-за того, что мы с Профессором бодаемся. Вода мутная, рыба наверху. В Магазин пойдут те, кто раньше ходил к нам, и Директор с Котенком уже знают, что мы голодаем.

Каруми посмотрела на неё долго.

– Ты говоришь о нём так, будто это ты его должница.

– Я говорю о нём так, будто он мой. Это разные вещи, и ты это знаешь.

Рубин на чокере вспыхнул, пропустил такт и погас. Каруми прикрыла его ладонью.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо. Пишем предложение. Не договор, предложение. Без условий мелким шрифтом, он их всё равно найдёт. Пусть думает, что первый ход его.

– Пусть думает, что он нас обставил.

– Это одно и то же.

Клин вошёл в сухую глину. Табличка треснула ещё раз, вдоль, и Каруми выругалась на языке, на котором уже много тысяч лет никто не ругался, и взяла другую, сырую, с рояля.

Шамхат подняла иглу, посмотрела на неё и спрятала в складку воздуха. Нить осталась торчать из дивана. И когда следующий порыв сквозняка из заколоченного окна качнул её, никто в Москве не умер. Пока.

В курильнице догорала последняя палочка за сорок девять рублей. Из кухни тянуло маслом. Наверху кто-то, кажется, вздохнул… или это осел гипс в стене.

– Килька у тебя закончилась, – заметила Шамхат.

– Это была последняя банка. Дальше каша.

– Какая?

– Серая.

Шамхат вздохнула. Каруми поставила клин на новую строку.

Денис

Тяжесть на плече налилась свинцом, вдавливая меня в паркет.

– В третьей подсобке… Стена греет не просто так, – прохрипел Голос. – В три тридцать три Магазин обновляется. И Дверь становится доступна.

Хлоп.

Тяжесть с плеча исчезла мгновенно, будто сдёрнули мешок. Воздух со свистом ворвался мне в лёгкие, колени подогнулись, и я едва успел опереться ладонью о край стола, сбив свежевыровненную книгу на миллиметр влево.

Пол под ногой протяжно скрипнул.

Фина у окна резко повернула голову. Её глаза под светлой чёлкой на мгновение – всего на долю секунды – полыхнули слепящим, ядовитым жёлтым огнём, и обе руки в карманах толстовки сжались в каменные кулаки.

– Денис? – из кухни выглянула Лера с ручкой в пальцах. Улыбка на её лице сползла, взгляд скользнул по моей взмокшей шее, по побелевшим костяшкам на столе, и пальцы сами метнулись к кулону. – Ты чего там застрял? Подписывать идёшь?

Я медленно выпрямился. В горле стоял привкус извёстки и дешёвого чая.

– Иду, – выдохнул я, глядя в тёмный угол под лепниной, где гипс терялся в глухой тени потолка. – Уже иду.

Договор тётя Ира достала из папки с таким видом, будто это был не договор, а козырь, который она берегла весь вечер. Листы легли на клеёнку, рядом с солонкой, которую Фина выровняла по центру. Тётя Ира тут же сдвинула солонку локтем на край и даже не заметила.

А вот Фина заметила. Я видел, как у неё дёрнулся уголок рта, но она промолчала. В её случае это было легко.

– Так, жених, вот это читаешь, вот это подписываешь, вот здесь дата. – Тётя Ира щёлкнула ручкой. – И не надо на меня так смотреть, я не хозяйка, я тут вообще по доверенности. Вот она, с печатью нотариуса, можешь пощупать, бумага настоящая.

Я пощупал, мне не жалко. Бумага была настоящая, с водяными знаками и подписью, которая расползалась по строке, как будто человек её ставил в движущемся автобусе. Хозяйка, Галина Викторовна, доверяла Ирине Павловне Коробовой сдавать квартиру, принимать деньги и подписывать от её имени всё, кроме продажи. Я прочитал два раза, потому что фраза «кроме продажи» мне понравилась. Значит, кто-то всё-таки думал о последствиях.

Договор я тоже читал внимательно. Привычка. У меня в кармане лежала ручка-мультитул, но подписывать я взял ту, что дала тётя Ира, потому что свою я бы начал от волнения крутить, а это выглядело бы несолидно.

Тэкс-тэкс… что тут у нас… Пункт про коммуналку, ага, всё вроде окей. Далее… пункт про залог, которого типа как не было, и это меня насторожило сильнее, чем если бы он был. Пункт про состояние квартиры «как есть». Я впился в него глазами. Как есть означало домового со всеми вытекающими и ботинок на площадке.

– А если домовой посуду разобьёт, это по пункту четыре-два на мне? – спросил я.

Тётя Ира посмотрела на меня поверх телефона.

– Домовой посуду не бьёт, – сказала она ровно, как сообщают, что лифт едет медленно. – Он её переставляет. Бьёт жилец, когда спросонья в темноте за ней лезет. Пиши.

– Тёть Ир, – тихо сказала Лера. – Мне бы хотелось, чтобы у Дениса не было потом никаких проблем с хозяйкой.

– Ой, Лерочка, да за кого ты меня принимаешь? Всё сделаю в лучшем виде, как для своих! Хозяйка понятливая, она с прошлого жильца за проделки домового никогда не вычитала.

– Это на словах, – сухо заметила Лера. – Надо добавить в договор соответствующий пункт, что арендатор не несет ответственность за действия третьих лиц, получивших доступ к помещению без его ведома.

Тётя Ира неохотно кивнула.

Лера уточнила, где счётчик на горячую воду, можно ли фото показаний скидывать, а не ходить в управляющую компанию, спросила, кто сосед снизу.

Голос у неё был вежливый, с лёгким холодком, и тётя Ира отвечала ей охотнее, чем мне.

Из прихожей долетел звук льющейся воды.

Фина нашла ведро сама. Я даже не успел сказать ей, где оно, она просто открыла дверцу под раковиной, вытащила цинковое, мятое с одного бока, с намалёванной синей краской цифрой «6» на стенке, и унесла. Потом я слышал, как она набирает воду и ставит ведро на пол. Долетел хлюпающий мокрый звук, с каким мочат и выжимают тряпку.

Ритм у неё был чёткий. Два шлепка, выжим, тишина, два шлепка.

Я пододвинул к себе второй экземпляр и успел посмотреть в сторону прихожей.

Фина мыла восьмёрками. Как я показал в первую ночь, когда ещё думал, что передо мной просто немая девчонка, которую надо чем-то занять. Тряпка шла петлями, и каждая следующая петля ложилась чуть внахлёст на предыдущую. Линолеум под ней темнел от воды и светлел, высыхая. Прихожая была узкая, два метра на полтора, и за пять минут Фина прошла её всю.

Кроме порога.

У порога, прямо у коврика, на линолеуме осталось пятно. Если смотреть не вглядываясь, можно было решить, что просто что-то въелось, но я вгляделся. Подошва. Левая. Носок к двери, пятка к комнате. Кто-то стоял здесь долго, в одном положении, или кто-то снял ботинок и поставил его сюда, и ботинок простоял здесь так долго, что линолеум запомнил. А второй ботинок я видел на площадке.

Фина провела по пятну тряпкой. Пятно осталось. Она выжала тряпку, окунула, провела снова. Пятно осталось.

Я ждал, что она зависнет. Что замрёт, как у перекрёстка. Но Фина просто начала заново. Восьмёрка от двери к пятну, восьмёрка от пятна к двери, тряпка в ведро, выжать, снова…

Плечи у неё опустились. Дыхание стало ровным, глубоким, как у человека, который наконец сел после долгой дороги.

И до меня дошло. Это ж идеальный цикл для охлаждения, как говорил Штерн. Можно тереть час, можно два, и каждая петля будет чуть продвигать дело, и ни одна не закончит его.

Для Фины это был бассейн, в котором можно плавать, не упираясь в бортик.

– Ваша девочка так до бетона дотрёт, – заметила тётя Ира, не поднимая глаз от телефона. – Я таких видела. Потом хозяева спрашивают, куда делся линолеум.

– Она остановится, – сказал я.

– Все так говорят.

Пятно к тому моменту, когда я поставил последнюю подпись, стало заметно бледнее. Не исчезло, нет. Но носок уже не читался. Осталась пятка, тень пятки, и Фина кружила вокруг неё тряпкой, напевая себе под нос ту свою мелодию, которую я предпочитал не вспоминать, где слышал.

Тётя Ира собрала папку, уронила в сумку ключи на подкове, которые звякнули, как связка на поясе у завхоза.

– Так, ну второй комплект отдам в субботу, когда хозяйка подпишет свой экземпляр, – сказала она. – Можешь заселяться, устное разрешение от хозяйки получено.

Я кивнул. Мне было всё равно, когда. У меня в руках был листок с печатью, а в кармане ключ, холодный и тяжёлый, с прорезью, как у ключей от старых квартир. Он лежал в кармане рядом с мультитулом и не звенел. Казалось, он там прописался раньше меня.

– Удачи, жених, – сказала тётя Ира с порога, перешагнув через пятно, которого уже почти не было. – Хлеб не забывайте. Бородинский, не какой попало.

Дверь за ней закрылась. Пакет на ручке снаружи качнулся и затих.

…Кафешку мы нашли в соседнем доме, в том же тупике, в пристройке первого этажа с вывеской «Пекарня. Горячее». Внутри пахло тестом и чем-то жареным, у стены стояла длинная чугунная батарея, крашеная в белый столько раз, что рёбра почти слиплись. За окном темнело, и это были первые полчаса за сутки, когда никто ничего от меня не хотел.

Я взял борщ, два пирожка с капустой, которые для Фины назвал пирожками с «Овощем номер четыре», и чай.

На кассе я поймал себя на том, что чуть не передумал брать второй пирожок. Сорок рублей. Я сжал челюсть, взял второй и ещё булочку сверху, потому что у меня в кармане лежал договор на квартиру, а кто снимает квартиру, тот может позволить себе булочку.

Логика была так себе. Но пирожки были хорошие. Я теперь капиталист, могу себе позволить, и вообще пора менять мышление.

Фина ела аккуратно. Хлеб она выровняла по краю тарелки, салфетку сложила вдвое, потом ещё раз вдвое, потом посмотрела на солонку в центре стола и очень тихо, почти незаметно подвинула её на полсантиметра ближе к себе. Я сделал вид, что не видел.

Лера ковыряла салат.

– Ну, – сказала она. – Рассказывай.

Я не стал спрашивать, что. Лера у нас сама проницательность, от нее что-то скрыть не реально.

– Он говорил мне на ухо, – сказал я. – Про нитки, про тарелки что-то бухтел. Что надо допить и дочитать. А потом сказал, что в третьей подсобке стена греется не просто так. Что в три тридцать три Магазин обновляется, и Дверь становится доступна.

Лера медленно положила вилку. Пальцы сами ушли к кулону.

– Он сказал «Дверь» с большой буквы?

– Я не знаю, как шепчут с большой буквы. Но было похоже на то.

Она помолчала. Фина доела первый пирожок и очень осторожно, глядя на меня, взяла второй.

– Третья подсобка, – сказала Лера, – это та, о которой я думаю?

– Да. Там где Влад предположительно обитал и которая у нас вроде как архивирована Магазином.

Я открыл рот, чтобы добавить что-нибудь умное, и в этот момент батарея у стены дрогнула.

Не загудела. Именно дрогнула, коротко, как будто кто-то стукнул по ней с той стороны. Потом ещё раз. Потом из её рёбер пошёл звук, дребезжащий, в ритме, который я знал наизусть.

Рингтон. Мой рингтон, на телефоне, который лежал на столе экраном вверх. Я посмотрел на часы на руке. До пяти вечера было ещё полно времени.

Телефон дребезжал, и батарея дребезжала с ним в унисон, и я готов был поклясться, что звук шёл не из динамика, а из чугуна.

На экране: «Директор_24». Как я и ожидал.

Лера посмотрела на батарею, потом на телефон, потом на меня. Фина перестала жевать.

Я снял трубку.

– Кротов, добрый вечер.

Голос был вальяжный. Не быстрый, как обычно, а ленивый, с паузами, как у человека, который сидит в кресле и никуда не спешит. На фоне чирикала птица. Потом звякнула ложка о фарфор.

– Добрый, – сказал я. – Вы знаете, что у вас рингтон через батарею идёт?

– У вас в здании старая разводка, – сказал Директор. – Чугун резонирует. Физика восьмого класса. Поздравляю с жилплощадью, кстати.

Я не говорил ему про жилплощадь… опять подслушивает, зараза. Как? Через телефон что ли? Других идей у меня не было.

Лера приподняла бровь. Я показал ей ладонью: потом.

– Спасибо.

– Теперь у тебя есть, что терять. Это дисциплинирует. А теперь к делу, пока ты не доел свой борщ.

Я посмотрел на борщ. Потом на окно. На улице было темно, и никаких камер я там не видел, но это ничего не значило.

Хоть динамик выруби и камеру заклей… но и то не факт, что поможет. Особенно если Директор подслушивает через неведомое Правило.

– Слушаю.

– Логистика восстановлена, товары уже прибыли на склад. Но с сегодняшней ночи вводится эмбарго. – Он произнёс слово с удовольствием, как будто давно хотел его использовать. – Никаких отгрузок субъектам категории «Особняк» и субъектам категории «Промтех». Ни соли, ни сигарет, ни тушёнки. Не говоря уж про товары из Нижнего ящика. Даже спичек не пробивать. Из-за их конфликта баба Маша осталась без батона, а мы неуважение к нашим постоянным клиентам не прощаем. Пока они воюют, пусть обеспечивают себя сами.

Я помолчал, считая.

– Это же два самых платёжеспособных сегмента, – сказал я. – Это процентов двадцать ночной маржи. Может, больше.

– Двадцать три, – сказал Директор. – Я смотрел.

– И вы хотите, чтобы я им отказывал.

– Кротов – Ложка снова звякнула. – Продать может любой дурак. Продать тому, у кого есть деньги, может вообще кто угодно, для этого не нужен ты, достаточно автомата с газировкой. А вот не продать тому, у кого есть деньги, когда он стоит у окошка и трясёт кошельком, и всё внутри тебя кричит, что это пятнадцать процентов, это навык. Это твоя ключевая компетенция на эту ночь. Считай это тренингом. Бесплатным, между прочим, за счет организации.

– А если они будут очень просить?

– Особенно если будут очень просить. Чем вежливее просят, тем твёрже отказываешь. Ты же продавец, Кротов, ты знаешь, что самые страшные покупатели это не те, которые орут, а те, которые говорят «ну пожалуйста» и смотрят в глаза. Жалобно-жалобно так.

Я подумал про Шамхат и её манеру стоять у окошка так, будто окошко ей что-то должно. Про Профессора я не думал, потому что Профессора я ни разу не видел и не рвался.

– Как я их отличу? – спросил я. – У них на лбу не написано. Тот же Промтех. Ко мне мужики с завода ходят, в спецовках. Кто из них человек, а кто… субъект под санкциями?

– К ночной смене Правила обновятся. Будет раздел. Прочитаешь. Ты же читаешь инструкции, в отличие от некоторых. – Пауза. Малиновка выдала трель. – И ещё, Кротов. Это не обсуждается с клиентами. Ты не говоришь «мне запретили». Ты говоришь «нет в наличии». Ещё можешь сказать «ремонт» или «технический перерыв». Не говорим причину, потому что причина это информация, а информацию мы не раздаём бесплатно.

Я кивнул, вспомнил, что он меня не видит (но это не точно), и сказал «понял».

– Можно вопрос?

– Один.

Я посмотрел на Леру. Она едва заметно мотнула головой. Не говори. Я и не собирался говорить. Но проверить хотелось.

– Стена в коридоре, она тёплая. Это нормально?

Пауза была чуть длиннее, чем нужно. На полсекунды. Может, мне показалось.

– Там кабель идет, Кротов, к генератору, соединяет с городской сетью, – сказал Директор тем же ленивым голосом. – Он и греет стену. Это теплопередача. Трогать не рекомендую, сам понимаешь, ток не соблюдает регламент, а только законы физики. Всё, работаем, Правила вечером.

Гудки. Батарея у стены ещё секунду дребезжала и потом затихла.

Я положил телефон экраном вниз.

– Теплопередача, – сказала Лера.

– Физика восьмого класса, – сказал я. – Он так всегда.

– Он ответил сразу про стену. Не спросил, какая стена, какая подсобка, что тебя беспокоит. Он знал, о чём ты.

– Он всегда всё знает.

– Да. – Она посмотрела на батарею. – Но обычно он при этом быстрее говорит.

Фина доела второй пирожок, аккуратно собрала крошки со стола в ладонь и ссыпала в тарелку. Потом развернула тарелку так, чтобы рисунок на ободке смотрел на меня. Я не знал, что это значит, но в этом был свой стиль.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю