Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8
Био-Тест

Лера открыла глаза.

Первые две секунды у неё в голове, я это видел по лицу, шёл обычный утренний процесс: где я, кто я, что это за потолок, почему холодно. На третьей секунде она сфокусировалась на том, куда упирается её нос. На двух чёрных костяных шишках в двух сантиметрах от лица. На руке, которая лежит у неё на талии и весит как гантеля. И вся «ледяная королева группы», пафос альтушки и взгляд сквозь человека, слетело с неё в один момент, как капюшон на ветру.

Она пискнула. Тихо, придушенно, как будто пискнула не сама, а кто-то за неё. Дёрнула ногу с Фины, нога запуталась в пледе, плед потянул за собой подушку, подушка поехала. Лера отползла к краю матраса, не отрывая глаз от Фины, и там села, вжавшись лопатками в стену. Кожанка съехала с одного плеча, она натянула её обратно, потом ещё раз натянула, хотя уже было нормально, и начала крутить серебряное кольцо на большом пальце с такой скоростью, будто хотела стереть его до заготовки. Щёки пошли красным.

– Что, – сказала она. Не вопрос. – Что это было.

– Сон, – предположил я. – Классический.

Фина села медленно, как садятся дети, которых разбудили в садике. Хлопнула ресницами, посмотрела на Леру, потом на меня в дверях. Голова у неё склонилась набок градусов на сорок пять и там осталась. Ни стыда, ни удивления, ничего. Ей просто было тепло, а стало холодно, и она пыталась понять, почему тёплое отползло.

«Тепло ушло», – прочитал я в ее глазах.

– Бывает, – сказал я.

Котя, оставшийся без обеих лежанок разом, издал долгое, возмущённое «мя-а-ау», в котором было всё моё утро, спрыгнул на пол, потянулся, вытянув зад к потолку, и ушёл мне между ног в зал, где его, по записке, уже покормили.

Лера медленно повернула голову ко мне. Румянец не сходил, но взгляд возвращался.

– А ты где был? – прищурилась она.

– Тут. Спал.

– Где тут.

– Ну вот тут. – Я показал ручкой в сторону потолка, не уточняя, где именно. – Вы заняли лучшие места, я лёг с краю, проснулся по таймеру, пошёл за наушниками и солярой. Всё как в договоре, пятнадцать минут сна, по факту вышло пятьдесят. Кто первый вырубился, того и матрас.

Она смотрела на меня секунды три. Я знал этот взгляд. Так она смотрела на однокурсников, которые говорили преподам «вопросов по теме нет», а сами по факту ничего не понимали. Я стоял в дверях с честным взглядом человека из ритейла и пакетом в зубах… ладно, пакет давно к стене поставил.

Вроде сработало. Вроде.

– У тебя худи, – сказала она.

– Что худи.

– В смысле, оно у меня. – Она посмотрела на скрученный жгут у себя в руке, разжала пальцы. Худи упало на матрац. – Почему оно у меня.

Да блин, мастерица же она неудобные вопросы задавать.

– Понятия не имею. Ты его, наверно, во сне забрала, замёрзла. Оставь, мне не жалко. Ну, на время.

Лера подобрала худи двумя пальцами, как вещдок, и молча положила на тумбочку. Кольцо крутить не перестала.

Фина всё это время смотрела на нас с наклонённой головой и в какой-то момент выпрямила её, потому что, кажется, что-то посчитала.

– Держи, – сказал я и достал наушники. Зелёные, дурацкие, с чёрной дугой. – Надеваешь на уши, ходишь в них весь день, пока Зина в зале. Слышишь только то, что я тебе скажу вот так, близко. – Я показал, приблизив ладонь к её уху. – Всё остальное не слышишь. Особенно всё остальное.

Фина взяла наушники, покрутила, приложила дужку к рогу, к одной шишке, к другой, пытаясь понять, куда они садятся. Я помог, чуть отогнул дугу, шишки уместились под чашки, вошли плотно, будто их так и конструировали. Она сидела в зелёных строительных наушниках, в моей старой футболке, с фарфоровыми глазами и медленно улыбалась, потому что мир внутри чашек стал тихим и, наверно, приятным.

– Не слышишь? – уточнил я.

Она покачала головой.

– Отлично.

Лера хмыкнула, коротко, и по этому хмыку я понял, что она в порядке. Или что делает вид. С ней это одно и то же.

Дальше надо было распланировать день. На повестке у нас стоял поход в клинику.

Такси решили не брать. До «Био-Теста», Второй Промышленный проезд, дом четыре, было двадцать пять минут ногами. Через пустырь, вдоль гаражей, потом через дырку в заборе, которую знали все, кто когда-нибудь тащил металл в промзону.

Сергунька пока нам недоступен, а когда появится, неизвестно. Так что работаем с тем, что есть.

Вдруг в этом «Био-Тесте» нам подскажут, что делать с Финой и ее странной нелюбовью к овощу на букву К?

И потом, нам с Лерой нужен был воздух. Холодный, много. Я дышал магазином всю ночь, и в лёгких стояли серой сожжённый Подражатель, приторный плюшевый дух медведя Пуговки и, поверх всего, ржавчина и ил с языка, квас в три тридцать четыре. Про квас я старался не думать. Мысль о том, что тень может повернуть голову ещё раз, я упаковал и положил на полку рядом с Толиком, до вечера. Приму сегодня вовремя, в три тридцать три ровно, буду стоять у Нижнего ящика с двух, как часовой. Может, сложится. Может, ничего и не было, кроме кашля и света под неудачным углом.

Фину надо было спрятать. Шишки я накрыл своей второй шапкой, чёрной бини, глубокой. Она натянулась на два рога и на наушники поверх, и Фина стала похожа на подростка, который натянул шапку на здоровые бивни от наушников, чтобы никто не приставал.

Сверху накинул ей свою старую ветровку, ту, что я носил до Лериного ликбеза про приличную одежду. Руки Фина сунула в рукава послушно, как в школе. Джинсы её были узкие, чёрные, с прожжённой дыркой на колене, свои. Худая неформалка с бледной кожей. Таких в Чернопрудово половина на скамейках.

– Зинаида Петровна, мы до обеда, – сказал я через зал. Зина не подняла головы. – Дверь не запирайте, мы вернёмся. Если чего, Директору не звоните, он на автономке.

– Да ну тя, – отмахнулась Зина рукой, не оборачиваясь. И уже когда мы выходили, добавила, глядя на Фину поверх очков: – Девочка, шапку до бровей натяни, ветер. Ухи продует, потом на кассе сидеть будешь, чихать.

Фина не услышала. Я натянул ей шапку до бровей сам.

Снаружи было серо. Не темно, не светло, серо, как бывает в ноябре–декабре, когда небо и асфальт одного цвета, и разница только в том, что по одному ходят. Стылый воздух ударил в лицо и внутри сразу стало легче, как будто из лёгких вытащили ватный тампон. Я вдохнул до дна и выдохнул паром.

Ларёк за спиной стоял, словно самый обычный, без чертовщины. Ну да, днём он всегда обычный. Синяя вывеска не горит, стекло мутное, рядом на пятачке лужа с отражением трубы. Никто не сказал бы, какие тут ночью запросы на кассу выставляют…

Мы пошли. Вороны переругивались на мусорке у гаражей. Далеко за домами лязгнул тридцать восьмой трамвай на стрелке, так, что отозвалось в зубах.

От девятиэтажек «Северных Ткачей» к проходным промзоны тянулись люди в куртках, с серыми лицами, с термосами, с телефонами. Они шли по тому же асфальту, под которым ночью что-то грохотало, и асфальт под ними даже не треснул.

Жизнь. Нормальная и скучная. Я за такую скуку ночью бы доплатил.

Фина шла рядом со мной. Наступала на листья. Не просто так, а выбирая: сухие, кленовые, свернувшиеся в кулак, и вставала ровно в центр каждого, чтобы хрустело. Хрустело хорошо, громко, она в наушниках этого не слышала и поэтому смотрела на меня после каждого шага, с вопросом: Хрустит? Я кивал. Хрустит.

Она улыбалась. Шла дальше и выбирала следующий.

Один раз она сошла с тротуара, чтобы достать до листа, лежавшего на бордюре. И я придержал её за рукав ветровки, потому что мимо прошёл мужик с сумкой, и она чуть в него не влетела.

Мужик посмотрел на нас осуждающе, но ничего не сказал.

Лера шла чуть позади, на полшага, руки в карманах кожанки, плечи подняты. Каре трепал ветер, и она не убирала пряди с лица, хотя обычно убирала, я знал, у неё это на автомате.

Между нами висело то, что висело с ночи. Я не знал, что ей шепнул Подражатель. Она знала. И то, как она сказала «это разорвёт любой блокнот», не давало мне даже малейшего понятия, что там, цена или срок годности.

Мы шли и молчали, и холод немного разбавлял эту штуку, как разбавляет чефир вода. Не убирает горечь, но пить можно.

– Ты правда спал в подсобке, – сказала она наконец, не мне, а асфальту впереди.

– Правда.

– С краю.

– С самого краю. Как на полке в поезде.

– У тебя, – Лера подумала, – на боку следы. От молнии. Я видела, когда ты жилетку поправлял. Отлежал?

Я посмотрел на неё. Она смотрела перед собой и щёки у неё опять были красные, но, возможно, от ветра.

– Не помню, – сказал я. – Наверное, отлежал.

Она хмыкнула. Второй раз за утро. Больше не спрашивала.

Мы прошли гаражи, длинный ряд ржавых ворот с номерами и надписями. Дырка в заборе была на месте, две гнутые прутины, Фина пролезла первой и придержала прут для нас. Лера пролезла, не глядя на неё, и потом всё-таки коротко сказала «спасибо». Фина не услышала.

За забором асфальт был светлее и на нём лежали наши тени. Солнце сидело низко, где-то за трубами ТЭЦ, и тени вытягивались вперёд, к клинике, к Второму Промышленному. Я шёл и косился под ноги.

Моя тень шла как надо. Руки в такт, голова круглая, плечи опущены. Когда я споткнулся о бордюр, она споткнулась. Когда я поправил бейджик, она подняла руку к груди ровно с моей скоростью, не раньше и не позже. Плоская голова смотрела вперёд, куда и я.

Я подумал, что если пить квас по расписанию, вовремя, до секунды, и не умничать после трёх ночи, то, может, вот эта штука под ногами так и останется пятном, где просто чуть меньше света.

Впереди, за пустырём, показалась вывеска. Старая, синяя, с отвалившейся буквой «С»: «БИО-ТЕ Т. Анализы. Приём».

Фина хрустнула листом под ногой и посмотрела на меня.

– Хрустит, – сказал я ей в чашку наушника. Она улыбнулась.

И мы пошли к клинике.

Дверь в клинику была на пневматическом доводчике, и доводчик этот работал через силу: сначала не пускал, потом сдался и загнал нас внутрь так, будто передумал и решил, что мы ему нужны.

Лера на пороге притормозила. Полсекунды, не больше. Я прищурился, зыркнув на неё: подбородок вверх, глаза скользят по стыкам потолка. Левый угол, правый, дальний… Потом выдох, и она шагает. Кулон у неё висел поверх водолазки, инея не было. Просто камень, чёрный и матовый.

Внутри пахло хлоркой, растворимым кофе и чем-то сладким, как в переходе метро возле булочной. Зал был маленький: дерматиновый диван вдоль стены, ряд синих пластиковых стульев, журнальный столик, на нём стопка буклетов, телевизор под потолком без звука гоняет кулинарное шоу. Стенд с лицензиями. Кулер, в котором вода стояла ниже половины и в ней плавал один-единственный пузырь.

За стойкой сидела девушка лет двадцати двух. Голубое поло с чужого плеча, бейджик «Старший администратор Кристина», ногти длинные, наращённые, цвета сырого мяса. Она пила «три в одном» из пластикового стаканчика и стучала ногтями по клавиатуре, у которой не хватало половины клавиш и половины букв на оставшихся. Стук был громкий, как у дятла, который спешит.

– Записаны? – спросила Кристина, не поднимая головы.

– Лучше, – сказал я. – Мы по рекомендации

Ногти замерли на секунду. Потом снова застучали.

– Прием сегодня с одиннадцати. У врачей процедура.

У всех врачей разом?

– Какая?

– Процедура, – повторила она и посмотрела на меня так, что стало ясно: слово это в системе стоит без расшифровки. – Ждите, если хотите. Полис есть?

– У неё нет, – я кивнул на Фину. – Троюродная сестра из Сызрани, документы потеряла, восстанавливаем.

– Ага, – сказала Кристина и написала что-то в тетрадь. Не в компьютер, в тетрадь. – Тогда платно.

Я мысленно уже вычел из бюджета тысячи полторы, потом накинул ещё пятьсот на «сложный случай», потом махнул на это рукой. Денег хватало. Непривычно было именно это, что хватало.

Мы сели на диван. Дерматин под нами скрипнул и выпустил из шва воздух с таким звуком, что бабка у окна обернулась.

Народу было человек пять.

Ближе всех к нам сидел… наверное, слесарь. Спецовка в масле, руки чёрные, глаза красные. Он кашлял. Кашель был сухой и странный, с металлическим звоном, будто у мужика в бронхах пересыпаются подшипники, штук двадцать, и никак не найдут покоя. После каждого приступа он сплёвывал в пластиковый стаканчик, аккуратно, как в лабораторную пробирку, потом заглядывал внутрь. Хмурился. Прятал стаканчик в карман спецовки. Через минуту снова кашлял.

Я подумал, что если бы он сдавал этот стаканчик на анализ, то давно бы уже сдал. Но он его берёг. Копил, очевидно.

У окна сидела бабушка в драповом пальто, таком старом, что цвет из него ушёл ещё при Брежневе. В руках она держала направление. Направление было склеено скотчем из пяти разных клочков, и на каждом клочке был свой почерк. Бабка встала, доковыляла до слесаря и спросила тихо, со скрипом:

– Сынок, а кабинет сорок два дробь бис, это направо или сквозь стену?

– Направо, бабуль, – сказал слесарь между кашлями. – По коридору и направо.

– Направо, – повторила она, кивнула и вернулась к окну. Села. Посмотрела в указанном направлении. Разгладила скотч ногтем.

Через три минуты она подошла к молодой мамаше с коляской и спросила то же самое. Мамаша сказала «направо». Бабка успокоилась. Потом опять пристала к слесарю с тем же вопросом.

Мамаша сидела в углу и покачивала коляску ногой. Коляска была накрыта одеялком, и я обратил внимание, что колёса у неё сухие. На улице лужи, у нас у всех кроссовки в мокрых разводах, а у неё колёса сухие и чистые, как из магазина. Ну, может, протёрла. Может, вытерла салфеткой, есть же такие люди.

Из-под одеялка не доносилось ни звука. Мамаша качала и качала, и когда бабка подошла снова спросить про кабинет, приложила палец к губам:

– Он спит. Не будите. А то проснётся.

Бабка кивнула и спросила шёпотом.

Пятый был курьер. Жёлтая куртка с логотипом доставки, термокороб на коленях. Он сидел, положив на короб обе ладони, и смотрел на телевизор, где повар без звука резал лук. Курьер время от времени поднимал левую руку и глядел на запястье. Часов там не было. Он глядел на голое запястье секунды две, опускал руку и снова смотрел на лук.

Я перевёл взгляд на Леру. Лера пожала плечами: не знаю.

Фина сидела между нами, скромно сложив руки на сдвинутых коленях, и рассматривала свои кроссовки. Наушники и шапка делали её голову раза в полтора крупнее, и от этого она выглядела как гигантский ребёнок, которого одела бабушка. Потом Фина подняла глаза и уставилась на стенд с лицензиями.

Телефон на стойке зазвонил. Кристина дёрнула трубку, не отрывая другой руки от клавиатуры.

– Клиника «Био-Тест», добрый… Да. Да, работаем. Нет, скорая во Второй Тупик не поедет, там дороги нет. – Пауза. Ногти застучали быстрее. – В смысле была вчера? Женщина, мне водитель сказал, там тупик и глухая стена. Ну вот прямо стена. Да. Нет. Вызывайте МЧС. Нет, я не могу вам МЧС вызвать, я администратор.

Она положила трубку и отпила из стаканчика. Слесарь кашлянул, звякнуло.

– Ты чего в потолок пялишься, – сказал я Лере. – Пауков считаешь?

Она сидела, откинув голову на спинку дивана, и смотрела вверх. Не мечтательно, а методично, как я смотрю на полки при инвентарке: угол, стык, следующий угол.

– Угу. Пауков.

– И много?

– Нормально. – Она не опустила головы. – Ты вообще куда смотришь, когда в помещение заходишь?

– На кассу. На выходы. На того, кто у стойки стоит.

– Вот. Как все. Человек эволюционно смотрит под ноги, чтобы не навернуться, и на уровень глаз, чтобы увидеть, кто его сейчас съест. Верх никого не интересует. Сверху ничего не падало миллион лет, кроме дождя. И иногда пантер.

– Птицы ещё гадят, – вставил я.

– Птицы не считаются. – Лера наконец опустила голову и посмотрела на меня. – Поэтому если с помещением что-то не так, оно лезет туда, куда никто не смотрит. В верхние углы. Трёхгранные, где две стены и потолок. Там пространство самое, ну, нагруженное. Три плоскости встречаются. Если где-то тянет или рвётся, то там видно первым делом.

Кристина за стойкой чихнула. Клацнула. Слесарь заглянул в стаканчик.

– И как выглядит плохой угол? – спросил я.

Лера загнула палец.

– Если угол тупой там, где здание явно прямоугольное… Панелька, коробка, всё под девяносто, а угол под потолком глаз режет, как будто там сто. Значит, пространство растянули. Кто-то или что-то сидит между стенами и ему тесно.

Второй палец.

– Если в углу паутина и она дрожит. Без сквозняка. Мелко так, частота примерно как у трансформатора, пятьдесят герц. Значит, за стеной что-то тяжёлое. Не мебель, а живое и тяжёлое, оно шевелится, и паутина это ловит.

Третий.

– Если побелка в углу темнеет кругом. Ровным таким кругом, как будто мокрую мочалку туда вдавили и подержали. Это самое плохое. Значит, комната уже начала переваривать тех, кто в ней сидит. Медленно, по чуть-чуть. Люди выходят потом усталые и не понимают, почему. Это если повезет.

Я поднял глаза. Над дверью с табличкой «Главный врач» стык потолочных плит был неровный, и краска на нём вспучилась мелкими чешуйками, как шкура змеи перед линькой. Мне показалось, что чешуйки чуть шевелятся. Дышат.

– Лер.

– Вижу.

– Ну и?

– Не, там нормально. – Она даже не задержала взгляд. – Батарея под ним, видишь? Сушит. Краску от жара вспучило, обычная история. У бати в цеху весь потолок такой.

– А если бы не батарея?

– Тогда бы я тебя за рукав уже тащила на улицу.

– Ты как отличаешь-то?

Лера пожала плечами и покрутила кольцо на большом пальце.

– Глаз намётан. Пятнадцать лет тренировки. Хочешь, тебе программу составлю, через десять лет будешь как я.

– Спасибо, я лучше квас квасить.

Она посмотрела на меня остро, и я понял, что шутка не зашла. Про квас она помнила. Про 03:34 и про тень. Я дернулся поправлять бейджик, спохватился, что жилетка под курткой, а бейджик всё равно на месте, и убрал руку.

Тут я заметил, что Фины уже между нами нет.

Глава 9
Перфекционизм

Фина стояла у стенда с лицензиями. Стенд был обычный, пробковая доска, рамочки с бумажками: «Лицензия на медицинскую деятельность №…», «Санитарно-эпидемиологическое заключение», ещё что-то с печатью.

Одна рамка висела криво. Не сильно, градуса на два, я бы вообще не заметил. Фина стояла перед ней, чуть наклонив голову, как зависший ноутбук. Потом подняла руку и двумя пальцами, указательным и средним, подвинула угол рамки. Строго по горизонту, я даже без уровня видел.

Постояла. Отступила на шаг и кивнула сама себе.

Кристина за стойкой перестала клацать.

– Фина, – сказала Лера сквозь зубы.

Бесполезно, наушники. Лера встала, дошла до Фины, взяла её за рукав ветровки и показала пальцем на диван. Фина посмотрела на палец. Потом на диван. Потом на Леру. Пошла и села, ровно посередине между нашими местами, руки на коленях.

– Не трогай ничего, – сказала Лера, садясь, ей в наушник. – Мы маскируемся под людей. Под нормальных людей.

Фина кивнула. Ей, я был уверен, вообще было всё равно, что ей говорят, главное, что говорят с ней.

Телефон у Кристины опять зазвонил.

– «Био-Тест». Нет. Нет, мы соль не анализируем. Какую? Чёрную? Мужчина, соль это не к нам. Не знаю к кому. В Роспотреб. Да, вот прям туда.

Я посмотрел на часы. Хронограф шёл ровно, секундная стрелка дёргалась как надо.

– Слушай, – сказал я Лере. – Мы в три к тёте Ире.

– Помню.

– Квартира на Ткачей, семь. Второй этаж, однушка, окна во двор. Тётя Ира сказала, ремонт свежий.

– Тётя Ира всем говорит, что ремонт свежий. Она мне в прошлом году показывала квартиру, там на кухне лет шесть никто не мыл, а она говорит: только выехали, вчера.

– Ну хоть бы соседи снизу нормальные были.

– Лишь бы запрещенное чего не варили. – Лера подумала. – Или демонов.

– Запрещенка хуже.

– Почему это?

– От запрещенки запах и уголовка. Демоны хоть тихие и вполне легальные. Ну по крайней мере статьи в УК на них нет.

Она посмотрела на меня и, кажется, чуть не улыбнулась.

– Это ты сейчас как эксперт говоришь или как?

– Я сейчас как человек, у которого второй месяц что-то стучит по ночам в генераторной или на складе, и он к этому привык. А вот к запаху ацетона я бы не привык.

Бабка подошла к курьеру и спросила про сорок два дробь бис. Курьер не отвлёкся от лука.

– Направо, – сказал он. – Через кладовую.

– Через кладовую, – повторила бабка и пошла обратно. На этот раз она не села, а стояла у окна, разглаживая скотч.

Я хотел спросить, какая кладовая, но не спросил. Лера тоже промолчала.

– А с универом что? – сказал я вместо этого. – Четыреста вторая закрыта, Марк в стене с щупальцами кайфует, Профессор в подвале, у Сестёр тоже наверное весело. Нам вообще диплом кто выдавать будет? Если он Особняк из кадастра сотрёт, а они ему в ответ Промтех, останется что? Пустырь и ректорат?

– Ректорат останется. – Лера сказала это с такой уверенностью, что я поверил. – Ректорат везде остаётся. Ты хоть весь город снеси, ректорат из-под руин вылезет и скажет, что у тебя долг по физре.

– У меня и правда долг по физре.

– Ну вот.

Слесарь закашлялся особенно долго, звон был такой, что курьер отвернулся от телевизора. Слесарь сплюнул, заглянул, посмотрел в стаканчик долго, дольше обычного. Потом убрал.

– А суббота? – Лера сказала это в сторону, в кулер, где пузырь так и висел на месте.

– Что суббота.

– Ты помнишь про субботу.

Я помнил. Она позвала меня к себе домой с таким лицом, будто это медицинская процедура. А я теперь гадай, что там за правда, которую нельзя словами. То ли у неё в квартире портал, то ли коллекция черепов, то ли родители.

И поди пойми, что страшнее.

– Помню, – сказал я. – Мне надеть что-нибудь?

– Ты и так одетый ходишь, вроде.

– В смысле приличное. Я в приличном магазине купил, ты сама велела.

– Надень приличное. – Она покрутила кольцо. – И не бери Котю.

– Почему это?

– Потому что он мне на колени залезет и я не смогу тебе ничего показать.

Я решил не уточнять.

Пока мы обсуждали кота, Фина снова исчезла.

То есть не исчезла, сидела рядом. Просто перестала быть на диване. Я повернул голову и увидел её на корточках у ряда пластиковых стульев. Четвёртый стул был выдвинут вперёд сантиметров на пять. Кто-то, видимо, задел.

Фина не вставала, не трогала руками, она просто поставила ногу на его ножку и медленно, беззвучно, миллиметр за миллиметром задвигала стул обратно в линию. Лицо у неё было сосредоточенное и умиротворённое, как у человека, который наконец делает что-то правильное.

– Она вообще слышала, что я ей сказала? – спросила Лера.

– Может, из-за наушников не разобрала.

Стул встал в линию. Фина осмотрела ряд, присев на уровень сидений, как бильярдист, который проверяет кий. Кивнула. Вернулась на диван и сложила руки на коленях.

Кристина смотрела на неё с открытым ртом.

Телефон зазвонил, Кристина вздрогнула и взяла трубку.

– «Био-Тест». Да. С сегодняшнего дня круглосуточно, да. Кто сказал? Мне сказали. Я не знаю кто, мне на почту пришло. Нет, ночью я не работаю. Кто работает ночью? – Пауза. Долгая. – Я не знаю, кто ночью работает.

Она положила трубку и посмотрела на неё так, как смотрят на таракана, который сейчас никуда не убежит, но может. Потом помотала головой, словно стряхивая наваждение и вернулась к клавиатуре.

Слесарь встал. Прошёл к столику и взял из стопки буклет «Проверь щитовидку!». Стопка была из пяти брошюр, ровная, уголок к уголку. Я это видел, потому что Фина на неё поглядывала с самого начала, и я невольно тоже.

Слесарь взял верхний, стопка стала из четырёх, и он сел на место и начал читать, кашляя.

Фина замерла.

Я знаю это её состояние. Так она смотрела на пятно на полу в первую ночь, когда я показал ей восьмёрку и сказал, что третий квадрат надо домыть. У неё что-то внутри зацикливается. Не тревога, тревоги у неё нет. Просто задача висит незакрытой, и ей от этого физически некуда себя деть.

Она посмотрела на стопку. На слесаря. На стопку. На меня.

– Нет, – сказал я и показал ладонь.

Она посмотрела на Леру.

– Нет, – сказала Лера.

Фина сложила руки на коленях. Прошло тридцать секунд, я засёк по хронографу. Пальцы у неё начали шевелиться, как у пианиста, который слышит музыку оркестра и не может дотянуться до клавиш.

Слесарь перевернул страницу буклета. Стопка из четырёх стояла криво, потому что он, забирая, задел верхнюю.

Фина издала звук. Тихий, горловой, такое короткое «м».

Лера посмотрела на меня. Я на неё.

– Ладно, – сказал я и наклонился к наушнику, хотя это было бесполезно. – Иди. Ровняй.

– Только стены плечами не выноси, – добавила Лера, и снова Фина не услышала, но всё поняла, потому что мы оба махнули руками одинаково, и это уже был язык.

Она встала так, как будто её отпустили с уроков.

Первым делом стопка. Она подошла к столику, сдвинула четыре брошюры в идеальный параллелепипед, отступила, посмотрела, сдвинула на миллиметр ещё. Потом покосилась на слесаря. Тот дочитал буклет, хмыкнул, встал и положил его на стопку сверху, криво. Фина дождалась, пока он сядет, и выровняла пятый.

Затем стулья. Все семь, по очереди, руками. Она вела ладонью по спинкам и чуть подвигала каждый, а потом присела и смотрела вдоль ряда.

Затем стенд. Две рамки из шести стояли не по горизонту, я бы не заметил ни за что. Она заметила.

Затем календарь на стойке. Кристина смотрела, как ледяные пальцы с двух сторон берут её настольный календарь и ставят ровно по краю стойки, и не сказала ничего. Только медленно опустила стаканчик.

Затем коврик у входа. Фина присела, потянула за угол, коврик лёг параллельно двери. Мамаша с коляской отодвинула ногу и сказала: «Тихо, спит». Фина не услышала, но всё равно, кажется, стала двигаться ещё тише.

Мы с Лерой переглянулись.

– Чего это на неё нашло? – шепнула альтушка.

– Не знаю, – ответил я. – Она, конечно, любила порядок в Магазе наводить… но такой перфекционизм… Что-то новенькое.

Бабка подошла к ней и спросила про сорок два дробь бис. Фина посмотрела на неё внимательно, на направление, склеенное скотчем, на пять клочков. Потом взяла направление из рук бабки, разгладила его на стойке ладонью, прижала скотч, где отходил, и вернула.

Бабка посмотрела на направление, ровное и гладкое. Она моргнула, сказала «спасибо, деточка» и села у окна.

Забегая вперед, с этого момента бабка больше ни разу не встала.

Курьер снова посмотрел на пустое запястье.

– Она у вас, – сказала Кристина наконец, и голос у неё был непривычно тихий для человека, который так стучит по клавиатуре, – она у вас чего, вот это вот… всегда?

– Всегда, – сказал я.

– Может, к нам? Мы уборщицу ищем. Пятнадцать тысяч, полдня.

– Она на балансе, – сказал я. – Инвентарь. Не продаётся.

Кристина открыла рот, закрыла и вернулась к клавиатуре. Ногти застучали, но медленнее.

Фина обошла зал ещё раз. Всё стояло правильно. Она остановилась посреди зала, огляделась, и лицо у неё стало такое, какое я видел у неё, когда Котя ложился на спину и подставлял живот. Тихое счастье без причины. Она вернулась на диван, села между нами, ровно посередине, и сложила руки на коленях.

Лера посмотрела вверх, в угол над дверью главврача. Я тоже посмотрел. Краска чешуйками, батарея снизу.

– Нормально? – спросил я.

– Нормально, – сказала Лера.

Слесарь кашлянул, звякнуло. Телефон зазвонил. Кристина сняла трубку и сказала «Био-Тест» голосом человека, который уже ничему не удивится, хотя это, конечно, было неправдой.

Я посмотрел на часы. Девять сорок одна.

Пока мы ждали, Фина обошла зал по кругу ещё два раза, потрогала последнюю рамку, посмотрела на неё сбоку и вернулась на диван. Села, сложила руки на коленях, выдохнула и замурлыкала свою любимую босса-нову. Она была довольна так, как я не бывал доволен, кажется, никогда.

Кристина снова застучала по клавиатуре, но тише. Слесарь кашлянул и на этот раз не полез за стаканчиком. Бабка сидела у окна и разглаживала ровное направление, как гладят кошку. Телевизор без звука показывал, как повар нарезает морковь соломкой.

Я сидел и смотрел. Это профессиональное. Когда в три ночи в ларьке тихо, ты не расслабляешься, ты начинаешь считать банки на полке и искать, какой не хватает. Здесь банок не было, зато был зал, и я пересчитывал его.

Диван. Стулья, теперь ровные. Кулер с пузырём. Столик у входа, где коробка с бахилами и планшет с зажимом, для анкет. На планшете лежал бланк. Согласие на обработку персональных данных, стандартная бумажка, я таких подписал десяток, устраиваясь на подработки.

Кто-то её начал заполнять. Фамилию я не разобрал, почерк крупный, старательный, как у человека, который редко пишет ручкой. Адрес: Северных Ткачей, дом, корпус, всё чётко, с буквой корпуса. Телефон. Потом графа «Хронические заболевания, жалобы» и в ней: «После ночной смены в цеху № 3 из десен начало сочиться».

И всё. После «сочиться» ручка съехала вниз, длинной чертой, до самого низа бланка, и порвала бумагу, я видел заусенец на разрыве.

Человек не дописал. Куда он делся, я не знал. Может, его позвали в кабинет. Может, ему позвонили. Может, он вышел покурить и зайдёт через минуту, сядет и дописал бы, если бы бланк не был порван.

А может, я просто накрутил себя. После ночных смен это как насморк, ничего не видишь и всё замечаешь.

Ладно, хватит.

Слева, за кулером, был коридор в кабинеты, короткий, три двери с одной стороны и две с другой. Номер шесть, ближайшая, «Процедурный / Забор биоматериала». Дверь была приоткрыта сантиметра на два. Не распахнута, не закрыта, ровно на столько, чтобы в щель было видно кусок кабинета и слышно, как там что-то капает.

Кап. Пауза. Кап.

Я вытянул шею. Штатив для капельницы, на нём пакет, полупустой, физраствор или что-то такое же прозрачное. Трубка спускается вниз. Кресло под штативом, из тех, с широкими подлокотниками. Кресло пустое. На подлокотнике жгут, резиновый, затянутый в узел, как затягивают на руке, только руки внутри не было. На лотке рядом лежала игла. Не воткнутая, просто лежала, и из неё в лоток размеренно вытекало по капле, и звук был именно оттуда.

Ни медсестры. Ни пациента. Просто система, которая работает вхолостую и стравливает физраствор в пустоту, потому что никто её не выключил.

Я отвернулся и решил в эту сторону больше не смотреть. Есть такие вещи, которые от рассматривания не становятся понятнее, а только хуже.

У меня на складе в ларьке был лифт с сеткой и голос из шахты, который просил отпереть засов. Я его тоже не рассматривал. Это, если хотите, тоже профессиональное.

– Ты чего дёргаешься, – сказала Лера, не поворачивая головы.

– Не дёргаюсь.

– У тебя на лице всё написано. Кабинет?

– Капает.

– Слышу. – Она помолчала. – Не смотри туда.

– Уже не смотрю.

– Молодец.

Телефон зазвонил, Кристина взяла трубку, сказала «нет, лаборантка на обеде» и положила. Было девять пятьдесят. На какой обед в это время ходит лаборантка, я не спросил.

Слесарь встал, сказал «на укольчик» в пространство и ушёл в коридор, в дверь номер четыре, дальнюю. Бабка вроде тоже собралась встать, но передумала и опять села. Мамаша качала коляску. Курьер смотрел на морковь.