Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"
Автор книги: Архимаг
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Это, между прочим, была почти правда.
Тамара вздохнула. Не так, как вздыхают, когда сдаются, а скорее, когда решают, что с этими ослами проще не спорить.
– Ладно. Ты держишь, – она ткнула пальцем в меня. – Ты стоишь у двери и молчишь, – палец в Леру. – Хоть слово скажете под руку, обоих выгоню и заявку охране напишу. Садись, девочка. Рукав.
Я показал Фине на табурет у стола. Она села. Я закатал ей рукав толстовки до плеча, потому что сама она сидела и рассматривала лоток с иглами с вежливым интересом, как рассматривают ассортимент в витрине.
Рука была белая и гладкая, без единой венки. Я раньше не обращал внимания, потому что зачем мне смотреть на локти стажёра. Но сейчас смотрел и видел то же, что видела Тамара: кожу без рельефа, без сосудов, без всего. Как у гипсовой статуи.
Тамара наложила жгут. Затянула и немного подождала.
Рука не изменилась. Она была гладкая до жгута и осталась гладкой после, только кожа чуть побелела под резиной, и всё.
– Кулак, – сказала Тамара.
Я показал Фине кулак. Фина сжала кулак. Тамара похлопала пальцами по сгибу локтя, раз, другой, посмотрела ближе, нахмурилась.
– Вены у неё где? – спросила она у меня, как будто я их спрятал и не отдавал.
– Глубокие, – сказал я. – Всегда так. С детства не могли попасть.
– Это я вижу, что не могли.
Тамара с досадливым вздохом прижала пальцы обратно к локтевому сгибу и навалилась всем весом, пытаясь продавить ткани вглубь – туда, где вене положено быть по всем законам анатомии. Она искала хоть намёк на эластичный валик, хоть какую-то отдачу. Но белая кожа под её пальцами даже толком не проминалась. Она была плотная, тугая и ледяная. Словно медсестра щупала затянутый в плёнку кусок рельса.
Тамара только раздражённо хмыкнула. Очевидно списала это на мышцы, окаменевшие от дикого страха. Мол, и не таких зажатых раскалывали.
Отстранившись, она взяла из лотка бабочку. Тонкая игла на зелёных пластиковых крылышках, трубка, вакуумная пробирка. Всё как везде. Протёрла кожу спиртом, спирт испарился мгновенно, я даже удивился, как быстро. Она приложила иглу к сгибу и привычным коротким движением, каким это делают тысячу раз, ткнула.
Дзынь.
Звук был сухой, металлический и абсолютно неуместный. Такой звук чайная ложка издаёт, когда роняешь на кафель.
Игла упёрлась в кожу и не вошла. Вообще. Встала, как встаёт карандаш, если его ткнуть в оконное стекло
А потом игла под нажимом просто смялась. Сложилась гармошкой, в три ровных излома, и повисла на крылышках, скрюченная и бесполезная.
Я стоял и смотрел на это. Лера у двери перестала крутить кольцо.
Тамара смотрела секунды две. Потом взяла бабочку двумя пальцами, поднесла к глазам, повертела и сплюнула куда-то в сторону раковины.
– Тьфу ты! Опять! Опять он закупил самую дешёвую партию, китайского говнеца! Я ему говорила, я говорила Геннадию Львовичу, что этой фирме нельзя давать ни копейки. Сплошной брак везут. Ты глянь, глянь, гнётся об кожу, как проволока.
Она швырнула бабочку в лоток для отходов, и та звякнула о стенку.
Я выдохнул. Осторожно, чтобы не было слышно. И в голове у меня, где-то между жабо-бухгалтером и памятью на инструкции, всплыл склад. Шахта лифта, краб, триста килограммов брони, клешня, которая согнула мне стеллаж, как алюминиевую вилку.
И эта клешня между прочим сомкнулась на Фине. Прямо на поясе, чтобы перекусить надвое… Но разжалась, потому что не смогла.
Тогда я списал это на то, что клешня была уже сломана той же Финой. Сейчас я смотрел на смятую иглу в лотке и понимал, что списал зря.
– Хорошо, – сказала Тамара, роясь в верхнем ящике. – Сделаем по-старому. Где-то тут была нормальная…
Она достала иглу. Толстую, зелёную, кондовую, для внутримышечных, с широким жалом, которое видно с другого конца комнаты.
Такими кололи в детстве в поликлинике. И все дети знали, что зелёная это самое страшное.
– Так, братец кролик, – сказала Тамара мне. – Держи за плечо. Плотно. Она у тебя не дёрнется?
– Не дёрнется.
– Все так говорят.
Я положил ладонь на плечо Фины. Сверху, через толстовку, обхватил и слегка прижал.
Тонкое, девичье, костлявое плечо, толстовка висела на нём, как на вешалке. Но под тканью, под тем, что должно было быть кожей и мышцей, что-то лежало. Плотное, монолитное, круглое в сечении, как жгут стального троса. И когда Фина чуть шевельнула рукой, я почувствовал, как под ладонью перекатывается этот трос, гладко, тяжело, без всякой суеты. Так, наверное, чувствует себя ладонь, которую положили на бок спящего быка.
Я не убрал руку. Стоял и держал.
Тамара приложила зелёную иглу к сгибу. Что-то беззвучно прошептала, то ли молилась, то ли материлась.
Она навалилась всем весом, а веса в ней было немало. Я увидел, как побелели пальцы на шприце.
Игла упёрлась. Кожа под ней не прогнулась, не натянулась, не сделала ничего, что делает кожа. Игла поехала. С коротким противным визгом, как гвоздь по мокрому стеклу, она соскользнула по сгибу локтя вниз на два сантиметра, и на пластиковом основании что-то хрустнуло.
Жало отломилось. Под самый корень. Обломок звякнул об кафель под табуретом и покатился к ножке стола.
На руке у Фины не осталось ничего. Ни царапины, ни красной полосы. Кожа была такая же гладкая и белая, как до того. Даже спирт не оставил на ней разводов.
Фина за всё это время даже не повернула головы. Она сидела и смотрела на стену над раковиной, туда, где между двумя плитками кафеля не хватало кусочка затирки. Маленький такой прогал, миллиметра три, тёмный. Фина смотрела на него с настоящим страданием. Потом вздохнула, грустно и коротко.
Тамара распрямилась. Посмотрела на обломок иглы на полу. Потом перевела взгляд на меня. И в глазах у неё не было ничего, кроме раздражения человека, у которого не идёт работа.
– Всё, – сказала она и швырнула шприц в лоток. – Хватит. У неё склероз вен тотальный, игла не идёт, кожа как подошва, мышцы одеревеневшие. Пусть в стационаре под УЗИ колют. Я себе руки ломать не нанималась.
– Понял, – сказал я.
И тут же, потому что не мог иначе, потому что жабо-бухгалтер уже стоял у меня под рёбрами с калькулятором и дрожал:
– А за забор крови тогда вычтете? Четыреста пятьдесят. Вы же не забрали.
Тамара медленно повернула голову.
– Услуга предоставлена. Расходный материал списан. Две системы, вон, в лотке лежат, посмотри, если хочешь. Иди к терапевту, пусть другое назначает. Бумажку я тебе напишу.
Жабо-бухгалтер лёг на пол и закрыл глаза лапками. Четыреста пятьдесят рублей ушли в лоток для отходов, и я даже не мог их оспорить, потому что она была права: расходник в лотке, услуга предоставлена.
Лера у двери молчала. Но лицо у неё было такое, что я понял: она сейчас тоже думает про краба. И про то, кто из нас двоих кому охрана.
– Давление и температуру всё равно снимем, – сказала Тамара. – Терапевт без этого карту не закроет.
Она достала из ящика бесконтактный термометр, белый пистолет с экранчиком, и поднесла к лбу Фины. Прямо под край шапки, туда, где под трикотажем лежали две гладкие чёрные шишки. Я напрягся.
Тамара нажала, термометр пикнул. На экранчике замигало синим: Lo.
– Что за… – Тамара посмотрела на прибор. Стукнула им по ладони, как стучат по пульту с севшими батарейками. Направила на своё запястье, нажала. Экранчик показал 36,6. – Работает.
Направила на Фину. Нажала.
Пистолет думал. Секунду, две, пять. Я успел посмотреть на свои часы, стрелка хронографа шла ровно, как ей и положено вопреки всему. На пятой секунде экранчик мигнул и выдал три горизонтальные чёрточки. Ошибка датчика.
Тамара положила термометр на стол. Посмотрела на Фину, которая всё ещё смотрела на затирку.
– Холодная она у вас, – сказала она. Не вопрос, а утверждение, для протокола.
– Кровообращение, – сказала Лера от двери. – Периферическое. Всегда такая.
– Я сказала молчать.
– Простите.
Тамара вздохнула и придвинула к себе бумажную карту. Ручка зависла. Она подумала и вписала: «35,4», а рядом, мелко, в скобках: «бесконтактн., погрешность». Потом ещё подумала и дописала: «руки холодные». Закрыла поле.
Поехали дальше.
Тонометр был автоматический, с чёрной манжетой на липучке. Она надела манжету на руку Фины выше локтя, затянула, нажала кнопку. Компрессор загудел, манжета начала надуваться.
Я смотрел на цифры. Сто двадцать. Сто шестьдесят. Обычно на ста шестидесяти он останавливается и начинает стравливать. Этот не останавливался. Двести. Компрессор гудел натужно, с подвыванием, как пылесос, в который засосало носок. Двести сорок. Манжета раздулась в тугой чёрный валик, а рука под ней осталась такой же тонкой и ровной, будто манжета обхватила не руку, а чугунную трубу.
На двухстах пятидесяти липучка не выдержала. Она расстегнулась с сухим треском, манжета развернулась, шлёпнула о клеёнку кушетки, и прибор издал длинный, тонкий, отчаянный писк. Так пищит электроника, когда ей больно.
Тамара выключила его молча. Также молча смотала манжету, убрала в ящик. Достала другой тонометр, старый, механический, с грушей и стрелкой в круглом циферблате, с стетоскопом на резиновых трубках. Такие лежат в каждом кабинете на случай, когда новые сдаются.
Она накачала грушу вручную, сколько смогла, сунула мембрану стетоскопа под манжету в сгиб локтя и вставила в уши оливы. Начала стравливать. Слушала.
Стало тихо.
Я не сразу понял, насколько. Стерилизатор в углу перестал гудеть, наверно, цикл кончился. За дверью не шаркали. Только за окном с козырька капало, редко, тяжело, по подоконнику снаружи. Кап. Пауза. Кап.
Тамара слушала. Секунда. Три. Десять. Стрелка на циферблате сползала вниз, сто сорок, сто, восемьдесят, и ничего. Лицо у Тамары менялось. Не пугалось, нет, медсестра за свою карьеру многое повидала. Оно хмурилось, как хмурится человек, у которого не сходится столбик цифр.
Она сдвинула мембрану на сантиметр. Прижала плотнее. Стрелка сползла к шестидесяти.
Кап. Пауза.
И тут из трубок раздался удар.
Я его услышал. Не через стетоскоп, я стоял в шаге. Через воздух, через Тамару, через её руки на мембране. Один удар. Глухой, низкий, долгий, без всякого «тук», без всякого ритма. Так звучит, когда в подвале, на два этажа под тобой, кто-то уронил мешок с цементом. ТУМ. И всё. Тишина обратно. Кап.
Тамара вздрогнула. Не сильно, плечами, но я видел. Она быстро вытащила оливы из ушей и сдёрнула стетоскоп с руки Фины так, будто он нагрелся.
– Брадикардия, – сказала она куда-то в карту, не поднимая глаз. – Страшная брадикардия у девочки. Спортсменка, что ли?
– Штангистка, – сказал я, не подумав, – и веганка.
Лера у двери кашлянула.
– Ну вот, – Тамара кивнула с облегчением, будто нашла всему наконец объяснение. Ручка заскребла по карте. – Девяносто на шестьдесят пишу. Пульс… – она подумала, – сорок восемь. Кофе ей надо пить, братец кролик. С сахаром, каждое утро. И к терапевту, пусть на стационар направляет, я тут больше ничего не сделаю.
Она вырвала бланк, шлёпнула его мне в ладонь и повернулась к своим журналам. Спина у неё была прямая и очень занятая. Такая спина бывает у человека, который решил не помнить того, что услышал, и уже приступил.
Фина встала с табурета, когда я потянул её за рукав. Раскатанный рукав толстовки сполз обратно на белую руку.
Проходя мимо раковины, Фина на секунду задержалась у кафельной стены, посмотрела на щербатую затирку, потянулась было пальцем. Но я мягко надавил ей на плечо, на тот стальной трос под тканью, и она послушно пошла дальше.
В коридоре Лера дождалась, пока дверь закроется, и сказала тихо:
– Ты слышал.
– Ну.
– Один удар.
– Агась. Как из подвала.
– Это не пульс, Денис. Вот что угодно, но не пульс. Как если бы у неё внутри что-то повернулось. Один раз. И снова легло.
Я сунул бланк в карман. Пальцы наткнулись на пробирку. Холодную. Она не нагрелась за всё это время у меня в кармане, хотя карман у меня, вроде, тёплый.
– Штангистка-веганка, – сказала Лера. – Серьёзно? Ничего лучше не придумал?
– А что надо было? Пловчиха-праноедка?
– Что угодно, кроме того, что ближе к правде.
Фина стояла между нами, мурлыкала любимую мелодию и смотрела на репродукцию с берёзами, которая теперь висела ровно. По её лицу было видно, что хотя бы это в мире сегодня на месте.
Глава 11
Передайте этой твари, что ноги его здесь не будет!
Мы отошли от двери шагов на пять, не больше. Я уже прикидывал, где в этом коридоре кабинет УЗИ и сколько там сдерут за одну зону, когда дверь процедурной открылась у нас за спиной.
– Молодые люди.
Тамара стояла в проёме с бланком в одной руке и ручкой в другой. Лицо у неё было такое, будто она сама себе не рада.
– Мазок из зева не взяли. Терапевт назначил, у меня в листе стоит галочка, а материала нет. Возвращайтесь.
Лера посмотрела на меня. Я посмотрел на Фину. Фина смотрела на берёзы и мурлыкала, ей было хорошо.
– А можно без мазка? – спросил я. – Мы как-нибудь в другой раз. Или в другой жизни.
– Можно. Тогда я пишу «отказ от процедуры», и ваш терапевт разворачивает вас обратно к себе, и вы платите за повторную консультацию. Хотите?
Жаба внутри меня приподняла голову с пола, услышала слово «повторную» и легла обратно, но уже лицом к стене.
– Идём, – сказала Лера тихо. – Это ватная палочка. Что может пойти не так с ватной палочкой?
– Ты видела, что стало с иглой.
– Палочка мягкая.
– Палочку держат пальцами. Пальцы, Лер.
Она не ответила, и мы пошли обратно.
В кабинете всё было по-прежнему. Тамара уже достала из коробки длинную пробирку с крышкой и запаянный пакет с палочкой. Разорвала, вытащила. Палочка была сантиметров пятнадцать, с белым пушистым наконечником, и выглядела до смешного беззащитно.
– Садись, – сказала она Фине. – Рот открываем широко. Скажи «а-а-а».
Фина села на табурет и посмотрела на Тамару с интересом. Как кошка смотрит на телевизор, по которому показывают что-то непонятное, но красивое.
– Я же сказала, она не говорит, – начала Лера.
– Молчать. Тебя не касается. – Тамара даже не повернулась. – А ты, девочка, рот. Открывай широко.
Фина не шевелилась. Я представил себе, как она понимает команду «широко». Как её челюсти распахиваются на всю амплитуду. Как Тамара тянется туда с палочкой, а потом рефлекс, или не рефлекс, а просто неловкое движение, и клац…
Я зашёл Фине за спину. Положил руки ей на плечи, на оба «стальных троса» сразу, и наклонился к шапке, туда, где под трикотажем были наушники.
– Фина. Слушай сюда. Ротик открываем чуть-чуть. Как птичка, когда ей червяка дают. Вот столько, – я показал ей сбоку пальцами, большим и указательным, два сантиметра. – Больше не надо. И зубами не делаем ничего. Поняла?
Она чуть повернула голову, увидела мои пальцы и кивнула. Потом разжала губы. Ровно на два сантиметра, я проверил глазами. Ни миллиметра сверх. Если бы на кассе все стажёры так точно исполняли, я бы жил в другом мире.
– Это не широко, – сказала Тамара.
– У неё челюсть после травмы, – соврал я. – Не раскрывается. Три месяца на бульоне сидела.
– Штангистка на бульоне, – пробормотала Лера от двери. Но тихо, так чтобы Тамара не услышала.
Тамара посмотрела на нас обоих с выражением человека, которого всё это утро заставляют верить в ерунду. Но палочку взяла и просунула в щель между губ. Я почувствовал, как под моими ладонями Фина чуть напряглась. Не угрожающе, скорее с любопытством, как кот, которому в нос сунули незнакомую еду.
– Там сухо, – сказала Тамара. Лицо у неё стало озадаченное. Она покрутила палочкой, прошлась, судя по движению, по миндалинам. Вытащила.
Наконечник был белый. Такой же, как из пакета. Ни единого влажного волокна, ни капли. Будто его обмакнули в сухой песок и стряхнули.
– Вы ей воды не даёте, что ли?
– Кофе, – сказал я. – Два раза в день. С сахаром, как вы и посоветовали.
– Я пять минут назад советовала…
– Мы быстрые.
Она взяла вторую палочку. Снова сунула, снова поводила, на этот раз дольше и глубже. Фина сидела смирно.
Второй наконечник вышел таким же сухим.
Тут из приоткрытого рта Фины потянуло запахом. Я его знал, он бывает после грозы, когда асфальт ещё горячий, а воздух уже чистый до звона. Озон.
Я непроизвольно сжал пальцы на Фининых плечах.
Тамара тоже уловила. Повела носом, нахмурилась, отвела взгляд в сторону, туда, где над раковиной торчал пожелтевший от времени ионизатор воздуха с логотипом, которого уже лет десять как не существует.
– Кто его включил? – спросила она в пространство.
Никто его не включал. Я видел, что лампочка на нём не горела. Но ответить было некому. Лера изображала мебель, а я изображал заботливого брата, а Фина просто дышала.
Третья палочка. Тамара уже не церемонилась: сунула глубоко, подержала секунд пять, повернула. Фина моргнула. Один раз, медленно. Палочка вышла, и на самом кончике ваты темнело крошечное пятно. Влажное, почти прозрачное, но было.
– Есть, – сказала Тамара с таким облегчением, что я почти ей посочувствовал. Она ткнула палочку в пробирку, обломила по насечке, закрутила крышку. Пробирка ушла в штатив к остальным, красным, в ровный ряд. Фина проводила её взглядом и кивнула, довольная тем, что ряд не нарушен.
– Теперь соскоб. – Тамара достала что-то вроде маленького пластикового шпателя и предметное стекло. – Шею покажи. Шапку снимать не надо, сзади приподними.
Я выдохнул тихо, через нос. Если бы она сказала «снимай», у нас был бы совсем другой разговор. Но она сказала «приподними». Лера подошла, отогнула край шапки на затылке на пару сантиметров, не больше, так что шишки остались под трикотажем, а наружу вышла полоска белой кожи там, где волосы кончались и начиналось что-то другое.
Я этого места раньше вблизи не видел, стеснялся смотреть. Кожа там была не совсем кожа. Гладкая, слишком гладкая, с еле видным перламутровым отливом, как внутренняя сторона раковины. И на границе, ровно по линии, где должна была начинаться шишка, кожа шелушилась. Мелко, сухо, белыми чешуйками, похожими на то, что остаётся на тарелке, если долго грызть семечки.
Тамара провела шпателем. Чешуйки сошли легко, несколько штук, она смахнула их на стекло и накрыла вторым.
– Себорея, – сказала она. – Или грибок. Или вы её шампунем каким-то не тем моете. Я напишу «на микроскопию».
– «Шаума», – сказал я. – Ей нравится.
– Вот и мойте меньше.
Она закрыла лист, поставила галочку напротив мазка, другую напротив соскоба и, не глядя на нас, кивнула на дверь. На этот раз мы вышли так быстро, как позволяли приличия. Приличия позволяли почти бег.
Кабинет УЗИ был в конце коридора, за углом, где линолеум уже не стыковался с тем, что в начале, и шёл с перепадом сантиметра в полтора. Фина на этом перепаде остановилась и посмотрела вниз. Я взял её за локоть и повёл дальше, пока она не решила выровнять пол руками.
– Как ты это объяснишь? – спросила Лера, пока мы ждали, когда из кабинета выйдет предыдущий пациент. Там кто-то долго одевался, судя по звукам, и ругался сам с собой шёпотом.
– Что именно?
– УЗИ, Денис. Это картинка. На картинке будет видно всё, что у неё внутри. Это не пульс, который можно списать на штангу.
– Тогда давай сделаем так, чтобы было видно не всё.
– Как?
Я подумал. На самом деле я подумал уже минут десять назад, ещё в первом кабинете, когда понял, что УЗИ в листе назначений никуда не денется.
– У врача есть прейскурант. В прейскуранте есть «УЗИ органов брюшной полости, комплекс» и есть «УЗИ одной зоны». Одна зона дешевле. Я скажу, что мы платим за одну зону.
– И какую зону ты выберешь?
– Ту, что подальше от спины и от шапки. Низ. Правая подвздошная.
Лера подняла бровь.
– Ты знаешь, где подвздошная?
– Я грузчиком работал. Мне про неё хирург рассказывал, когда я на поддоне с кефиром в неё въехал.
Дверь открылась, вышел тот самый парень, которого кренило влево. Теперь, кажется, кренило чуть сильнее, он придерживался за косяк. Прошёл мимо нас, не поднимая глаз, и мы зашли.
Узист оказался мужиком лет пятидесяти пяти, в синей форме, с лысиной, которую он не прятал, и с очками на лбу. На столе стоял аппарат, старый, с толстым монитором, и бутылка геля с помпой. Он посмотрел на нас троих, потом в лист.
– Брюшная полость, комплекс. Ложимся, оголяем живот от груди до…
– Одна зона, – сказал я. – Правая подвздошная. У нас подозрение на аппендицит, терапевт сказал смотреть точечно.
– Терапевт написал комплекс.
– А мы платим за зону. Вот прейскурант, вон он у вас на стене висит, там разница восемьсот рублей. Мы не настолько богаты, чтобы смотреть ей печень из любопытства.
Лера рядом издала звук, который могла бы издать и от неловкости, и от восхищения. Я предпочёл второе.
Узист посмотрел на меня поверх очков, которые для этого пришлось опустить со лба на нос.
– Молодой человек. Если у неё аппендицит, то её надо не ко мне, а на стол.
– Вот вы и посмотрите, надо или нет. Одну зону.
Он вздохнул. Так вздыхают люди, которые уже сорок раз за день объясняли одно и то же и решили больше не тратиться.
– Ладно. Ложись, девочка. Толстовку задери до пупка, не выше, штаны чуть приспусти. Справа.
Фина легла на кушетку. Лера аккуратно, сама, задрала ей край толстовки ровно до пупка. Я встал в ногах кушетки. Спина Фины была прижата к клеёнке, но мало ли.
Врач выдавил гель на датчик. Гель был прозрачный, голубоватый, он подышал на него по привычке, хотя так не греют, и приложил датчик к Фининому животу.
На мониторе возникла серая муть. Обычная, я такую видел, когда мамка меня в детстве водила смотреть почки. Муть колыхнулась, пошла волнами, и там, где должно было проступить что-то похожее на кишку, на мышцу, на хоть что-нибудь, экран почернел. Не весь. Полосой, снизу вверх, в форме датчика. Чёрная тень с рваными краями, а вокруг неё серая рябь, как помехи на старом телевизоре.
– Ну-ка, – сказал врач и надавил сильнее.
Гель меня интересовал больше, чем экран. Он лежал на Фининой коже горкой, и его края начали мутнеть. Становиться белёсыми, как лёд на луже, когда на неё дохнуло с севера. Врач возил датчиком, и гель под ним скрипел. Не хлюпал, как положено, а именно скрипел, тонко, по-зимнему.
– Что за чёрт, – сказал врач. Он поднял датчик, вытер салфеткой, выдавил новую порцию геля, приложил. Тот же результат, только тень на экране стала чуть шире. Будто за эти секунды под кожей что-то повернулось и подставило бок. Я вспомнил «удар из подвала» и промолчал.
Врач повозил ещё, сместился ниже, к паху, ближе к бедру. Там, на самом краю, на границе чёрной тени, на долю секунды проступило нечто. Я не успел рассмотреть. Что-то длинное, волокнистое, перевитое, уходящее вглубь под углом, как ствол, как канат. Мелькнуло и ушло в черноту, когда врач сдвинул датчик на миллиметр.
Словно глубоководная рыба, которую ныряльщик случайно спугнул лучом фонаря.
– Это не датчик, – пробормотал он себе под нос, посмотрел на штекер, подёргал. – Датчик нормальный. У того парня всё видно было, печень как на картинке.
Фина лежала и смотрела в потолок. На потолке висела лампа, одна из четырёх люминесцентных трубок в ней моргала, и я видел, как Фина следит за миганием, пытаясь уловить ритм. Ритма не было. Её это, похоже, беспокоило больше, чем датчик.
Врач сдался. Он убрал датчик, убрал с лица то, что было похоже на недоумение, и надел то, что у таких людей служит заменой: раздражение.
– Метеоризм, – заявил он. – Тяжелейший. Газы в кишечнике экранируют весь сигнал, за ними вообще ничего не видно, одна тень. Пишу: визуализация затруднена из-за выраженного пневматоза. – Он застучал на клавиатуре, глядя в монитор, а не на нас. – Аппендикс не визуализирован. Что хотите, то и думайте.
– То есть аппендицита нет? – уточнила Лера.
– То есть я его не вижу. Там кирпичная стена из газов. – Он повернулся к Фине, которая всё ещё лежала и считала мигания. – Барышня. Диету надо соблюдать. Чем вас кормят вообще, чтобы так раздувало? Горох с квасом?
И тут случилось то, чего я не ждал. Фина повернула голову, посмотрела на врача и покраснела.
Не вся. Два пятна на скулах, бледно-розовые, как разведённая акварель. На её белом лице они были видны за километр. Она покраснела, опустила глаза и подтянула толстовку обратно на живот, не дожидаясь Леры. Сама.
Я стоял и смотрел на это. За всё время, что она у меня работала, она раздевалась посреди зала, стояла голая перед Толиком в банке, выжимала тряпку в ведро на глазах у покупателей. И ни разу, ни одной сотой доли смущения. А тут мужик в очках сказал ей про газы, и у неё покраснели скулы.
Лера тоже видела. Она на секунду замерла с салфеткой в руке, потом очень ровным голосом сказала:
– Спортивное питание. Протеин на гороховой основе, она веганка. Тренер говорит, это нормально, адаптация.
– Адаптация к гороху, – сказал врач. – Триста лет человечество к нему адаптируется.
– Она ещё молодая, – вставил я. – Не все триста отработала.
Он фыркнул, что для него, видимо, означало смех, вытащил из принтера листок с заключением и протянул его мне.
– Зона одна, как просили. Оплата на ресепшене.
Фина слезла с кушетки. Гель на животе уже превратился в белую корку, и Лера стирала её салфеткой, пока корка не раскрошилась и не осыпалась на пол мелкими хлопьями. Фина посмотрела на хлопья, посмотрела на меня. Я помотал головой: не надо. Она вздохнула, по-настоящему печально, и по дороге к двери поправила бутылку с гелем так, чтобы помпа смотрела строго на врача.
В коридоре я остановился у окна, за которым капало с козырька, и посмотрел на заключение. «Пневматоз выраженный. Визуализация затруднена. Рекомендована диета, повторное исследование после подготовки». Ничего страшного. Ничего такого, за чем приезжают люди в белых костюмах с шлангами.
– Она покраснела, – сказала Лера.
– Я видел.
– Денис, она покраснела. Ты понимаешь, что это?
– Понимаю. Это значит, что ей не всё равно, что про неё думают. Хотя бы про газы.
– Мне кажется, она возвращается. По чуть-чуть.
Я ничего не ответил, потому что в этот момент сам не знал, радоваться или нет. Чем больше она возвращалась, тем больше понимала. А чем больше понимала, тем больнее ей будет узнать, что с ней сделали…
Я сунул заключение в карман, к бланку Тамары и холодной пробирке, и мы пошли на ресепшен.
Кристина сидела за стойкой с тем же видом, что и утром: будто её сюда посадили за провинность и обещали выпустить через год. Терминал оплаты перед ней уже не мигал ошибкой.
Она взяла наши бланки, застучала по клавиатуре и распечатала чек.
Я прочитал его сверху вниз. Консультация терапевта, тысяча восемьсот. Забор крови, четыреста пятьдесят, не вычеркнуто. Мазок из зева на микрофлору, шестьсот пятьдесят. Соскоб эпителия, микроскопия, семьсот. УЗИ, одна зона, девятьсот. И ниже, отдельной строкой: функциональная диагностика, попытка, триста пятьдесят.
– Что это? – я ткнул пальцем в последнюю строчку.
– Тонометрия с расширенным протоколом. У вас в карте отмечено, что использовались два прибора.
– Один из них сломался об неё.
– Прибор был использован. Вот и указано: попытка.
– А если бы она об него сломалась, вы бы ей что-нибудь заплатили?
Кристина посмотрела на меня глазами человека, который очень давно не слышал ничего смешного и уже разучился реагировать.
– Так, терапевта вы уже оплатили… За остальное три тысячи пятьдесят. Карта или наличные?
Я почувствовал, как внутри меня жабо-бухгалтер встал с пола, подошёл к стойке, посмотрел на цифру и молча вернулся обратно.
Пять двести пятьдесят в итоге за всё. Это была почти одна ночь. Спокойная ночь, когда приходит два упыря за водкой и один работяга за сигаретами, и ты сидишь до утра с чаем и считаешь, что легко отделался. Не прибыльная, но тихая. И вот эта ночь ушла на то, чтобы узнать, что у моей стажёрки газы, себорея и брадикардия штангистки.
Я приложил карту. Терминал подумал, пискнул, сожрал.
– Результаты мазка и соскоба через два рабочих дня, – сказала Кристина. – Придёт смс. Или заберёте лично.
Два дня. Я представил себе лаборанта, который достаёт из центрифуги Финину пробирку. Что он там увидит под микроскопом? Что они напишут в графе «флора»? Сколько секунд пройдёт между «что за фигня» и звонком куда-нибудь наверх? Я очень надеялся, что лаборант устал, что центрифуга старая, что они напишут «ошибка пробоподготовки, пересдать» и не станут разбираться. Люди обычно не хотят разбираться. На этом держится половина моей жизни.
Фина стояла у стойки и выравнивала стопку визиток. Стопка и так была ровная, но она нашла одну, торчащую на миллиметр, и вдавила на место.
Лера наклонилась ко мне. От неё пахло полынью и мокрой кожанкой, и говорила она так тихо, что Кристина за стойкой даже не повернула голову.
– Пять тысяч за то, чтобы узнать, что мы и так знали.
– Пять двести пятьдесят.
– И ещё эта Кристина по телефону сказала «он в подвале». Заколоченном.
– Угу, я тоже слышал. Заколоченный значит заколоченный. Я не для того отдал пять штук, чтобы ещё и доски отдирать.
Она чуть повернула голову, и я увидел, что кулон у неё на шее подёрнулся инеем. Тонкой, едва заметной сединой на чёрном камне.
– Пробирку ты зачем в кармане носишь? – уточнила она.
– Фина положила.
– До конца жизни будешь носить?
– Не знаю. Пока не надоест.
Я посмотрел на Фину. Она закончила с визитками и теперь смотрела на дверь в конце холла, ту, с табличкой «Служебное», за которой, судя по лестнице, уходящей вниз, и был подвал. Смотрела спокойно, без выражения, как смотрят на место, где когда-то что-то лежало, а теперь нет.
– У тебя в ручке есть гвоздодёр? – спросила Лера.
– Нет. Есть мини-пила, кусачки, стеклобой и свисток.
– Ну, – она пожала плечами, – свисток пригодится. А доски отдерёт Фина, у неё руки есть.
Я не ответил. Взял Фину за рукав, развернул её от служебной двери к выходу и повёл наружу, под капающий козырёк, и всю дорогу чувствовал в кармане холод, который не собирался проходить.
У самой двери я остановился. Постарался сделать это максимально естественно, как будто что-то вспомнил. Снаружи капало, ветер гнал по крыльцу обёртку от чего-то.
Фина стояла вполоборота и смотрела назад, в холл, туда, где за стойкой Кристины темнела дверь с табличкой «Служебное».
– Где у вас туалет? – спросил я громко, не оборачиваясь к Лере, чтобы она не успела сделать довольное лицо.
– По коридору до конца, направо, – сказала Кристина, не поднимая глаз от монитора. – Свет на выключателе снаружи, внутри не работает.
– Спасибо. Сестре надо. У неё после УЗИ, сами понимаете.
Лера всё-таки сделала довольное лицо, но успела отвернуться к окну, так что увидел его только я.
Мы пошли по коридору мимо кабинетов. Линолеум в какой-то момент кончился и начинался голый бетон, крашенный когда-то в зелёный. Туалет был там, где обещали, дверь с нарисованным человечком, под ней полоска света. Мы прошли мимо.
Коридор тянулся ещё метров семь и упирался в тупик. Лампочек там не было, свет доставал только отражённый, от стен, и в этом свете стояла дверь.




























