444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 12)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
Третий Глаз

Я рассказал. Не всё, кое-что оставил при себе, потому что всю правду рассказывать первому встречному доктору с третьим глазом как-то не тянуло. Но базу выложил. Чёрная пятница, очередь, которой не было конца, мокрая девчонка у стекла с двумя шишками во лбу и бланком Влада в кулаке. Инвентарный номер. Пастух в окне. Краб на складе и то, что от краба осталось. Сергунька в зелёном плаще, который смотрел на её спину и охреневал от собственной разметки.

Штерн слушал стоя. Рубильник он опустил ещё до того, как я открыл рот, лампы под потолком отдышались и загорелись в полную силу, из шкафа перестало выть, и теперь только трансформатор где-то за стеллажами тянул своё «вж-ж-ж». Он взял с плёнки печенье, откусил, жевал, кивал. Фина тем временем сошла с красной линии, подобрала с пола брезент, сложила его вчетверо и пристроила на угол стола, ровно по краю. Наушники она так и не сняла, шапку я ей вернул, и она натянула её обратно до самых бровей.

На слове «капуста» Штерн перестал жевать.

Он посмотрел на меня поверх очков. Потом на Леру. Потом закатил глаза так, что за толстыми линзами остались одни белки. И бугорок под повязкой как будто бы закатился вместе с ними.

– Капуста? – переспросил он. – Серьёзно? Вот прямо капуста, которая квасится?

– Квасится. В бочке, – я покосился на Фину. Та из-за наушников ничего не слышала.

– Да этот клоун в неоновом дождевике скорее себе второй аппендикс пришьёт, чем позволит первому встречному активировать своё лучшее творение словом из овощного отдела! Вы его знаете? Вы его вообще видели? Он замок на сарае вешал с двумя шифрами и третьим на самом себе!

– Я видел, как она… – начал я и зачем-то встал. – Доктор. Доктор, стойте. Не надо.

Он уже шёл. Три шага через всю лабораторию, фартук хлопал по сапогам. Фина подняла глаза от брезента, и в этот момент он сдёрнул с неё шапку вместе с наушниками, одним движением, как сдёргивают скатерть со стола, набрал в грудь воздуха и заорал ей в лицо голосом кондуктора, который объявляет конечную в полупустом трамвае:

– КА-ПУС-ТА!

Я упал, прихватив с собой Леру. Не прыгнул, а именно упал, на четвереньки, за свинцовую ширму у аппарата, прикрыл голову руками и успел попрощаться с лабораторией, с клиникой наверху, с Кристиной и её плесенью, со вторым Промышленным проездом целиком. Лера, не ожидавшая от меня такого перфоманса, сдавленно пискнула.

Поясница заныла заранее. Лера обеими руками вцепилась в кулон, и я видел, как у неё побелели костяшки.

Трансформатор гудел.

Я ждал света. Тех колец, которые тогда поднялись у неё над головой и залили зал жёлтым. Ждал удара, хруста, как трескается штукатурка. Считал про себя до трёх, потом до пяти.

Ничего не хрустнуло. Я осторожно выглянул из-за ширмы.

Фина хлопала глазами. Голубыми, обычными, чуть удивлёнными. Никаких колец, никаких зрачков в полрадужки. Она смотрела на деда в очках, который только что орал ей в лицо про овощ, смотрела без страха и без интереса, как смотрят на громкий телевизор в чужой квартире. Потом взгляд её сполз ниже, на фартук, туда, где лямка крепилась к нагруднику пластмассовой пуговицей. Пуговица висела на одной нитке и смотрела вбок.

Фина робко протянула палец и прижала её ровно. Подержала секунду. Отпустила. Пуговица осталась на месте.

Потом она посмотрела на меня. Я стоял на четвереньках за свинцовой ширмой, и в её взгляде отчётливо читалось: Денис, Лера, пол грязный, я его ещё не мыла, зачем вы туда руками.

Штерн загоготал. Громко, с подвыванием, тыча в Фину пальцем, и очки у него опять съехали.

– Видали⁈ Ноль! Ноль реакции! – Он отдышался, вытер глаза под очками. – Сергунька самовлюблённый параноик с манией величия, я вам это тридцать лет назад мог сказать и сейчас скажу. Его механизмы завязаны на личный слепок. На него самого. Вы его голос слышали? Два слоя, задержка на четверть секунды, снизу хрип, сверху эхо. Этот конструкт откликается не на акустическое слово, не на буквы «ка» и «пэ». На резонанс его частоты. На тембр. На то, как у него конкретно дребезжит, когда он открывает рот.

– У него динамик, – сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. Леры фыркнула, пихнула меня в бок и тоже распрямилась. – Под плащом. С Алиэкспресса, за четыреста двадцать рублей.

Штерн посмотрел на меня долго.

– Он вам так сказал?

– Сам сказал. Лучшая инвестиция после катаны.

– Угу. Гарантийный талон показывал?

– Нет.

– Вот и не спрашивайте. – Он махнул рукой. – Пусть динамик. Мне всё равно, что он туда прилепил, важно, что это только у него и только с его глоткой. Так что можете хоть борщ варить в своём ларьке, хоть щи с голубцами. Пока этот рейвер лично не придёт вякать, она у вас безопаснее первоклассницы.

Я почувствовал, как с плеч что-то сползает. Тяжёлое, не меньше того фартука, который на мне всё ещё висел. Тётя Зина на смене. Табличка «Овощ № 4 / Хрустящий шар», над которой ржал дневной поток покупателей. Всё это можно было снять.

Жаба внутри тоже подняла голову, прикинула и тут же нахмурилась: наушники за четыреста тридцать, чек выброшен, назад не сдать.

Я поднял с пола шапку и наушники. Отряхнул. Подошёл к Фине и аккуратно надел на неё обратно: сначала чашки на уши, потом шапку сверху.

– Зачем? – спросил Штерн. – Я же вам объяснил.

– Пусть носит. Вдруг он очнётся и позвонит.

– Оттуда не звонят. Если вы понимаете, о чём я.

– Это Сергунька, – ответила Лера вместо меня. – Он может позвонить откуда угодно.

Штерн пожал плечами так, будто этот аргумент его полностью устроил.

Он вернулся к столу, долил себе чаю из чайника, не глядя, и выпил половину залпом. Потом поставил стакан и некоторое время смотрел на экран рентгена, который уже погас, но на мутном стекле ещё держался слабый зелёный след, как остаточное изображение, если долго смотреть на лампу.

– Снимок дал геометрию, – сказал он, больше себе, чем нам. – Железо показало, где нити и как лежат. Красиво лежат, сволочь, не отнять. Но мне надо видеть, что в них написано. А это железо не читает.

Поясница зачесалась так, что я чуть не полез под фартук.

Штерн выудил из ящика очки. Не свои, другие, странные, тяжёлые, с проволочной самодельной оправой, которая явно начинала жизнь как две разные пары очков и лупа часовщика. Две линзы на положенных местах, третья вынесена вверх на латунном кронштейне, прямо над переносицей, толстая, с зеленоватым отливом. Он снял роговые, нацепил эти.

В них его глаза стали вдвое больше. Зрачки расширились и снова сжались.

– Доктор, – сказала Лера очень тихо. – Что это?

– Это тридцать лет работы с Изнанкой. Не мешайте.

Он подошёл к Фине и наклонился, упираясь ладонями в колени, как смотрят на витрину в ломбарде. Фина наклонила голову к плечу. Они некоторое время рассматривали друг друга.

Она не испугалась. Ей, кажется, было любопытно, но любопытно так, как бывает любопытно насчёт нового замка на двери склада.

Штерн принюхался. Прищурил все глаза сразу, и это выглядело так неправильно, что я отвёл взгляд. Потом он начал бормотать. Себе под нос, невнятно, обрывками, я ловил не всё.

– Мать честная… нет, не оружие. Рога не для нападения. Это штыри. Заземляющие… и собирают при этом, во, видно, как тянет по кромке… кто ж так… Неужели Сергунька выпотрошил…

Он не договорил. Замолчал на полуслове, медленно пополз взглядом ниже, по лицу Фины, по шее, туда, где под жилеткой и толстовкой шла разметка.

– … зашил внутрь человеческого каркаса, – снова забормотал он, – и навесил сверху восемь слоёв… восемь, точно восемь, вон они, по узлу на слой… Нет. Нет, это было бы слишком просто, для него слишком просто, он бы не остановился на восьми… Она внутри себя что-то глушит. Не отдаёт наружу, а держит. Как свинцовый контейнер для цезия.

Он выпрямился. Снял очки, зажмурился, и веки задрожали, как дрожит рука после долгого напряжения.

Штерн надел свои обычные роговые очки и сел на жёлтую табуретку. Ту самую, с ножкой. Сел осторожно, с краю, как садятся на то, что знаешь наизусть.

– Контейнер для чего? – спросил я.

– Если бы я знал, я бы не бормотал.

Лера отлепилась от стены. Кулон у неё на груди всё ещё был в инее, но иней уже таял, и на водолазке под ним расплывалось тёмное пятно.

– Он не помнил, – сказала она. – Сергунька. Когда увидел разметку на спине, он узнал свою руку. Свой почерк. Но не помнил, когда это делал, зачем, где. Он сам был в шоке. Я видела его лицо, доктор, такое не сыграешь.

– Там было Глобальное Правило, – добавил я. – Ну мы так думаем. Лера считает, что память стёрло извне. Всем, кто причастен. Это объясняет, почему Фина ничего не помнит и почему он…

Штерн захохотал.

Не загоготал, как в прошлый раз, а именно захохотал, язвительно, высоко, откинувшись на табуретке так, что та скрипнула больной ножкой. Он хохотал, хлопал себя по колену и мотал головой.

– Сам себе память вырезал! Ха! Ну классический Серёжа, ну просто портрет! Извне, говорите? Правило? – Он вытер глаза. – Детишки, я вам сейчас расскажу, что такое Правило в исполнении этого человека. Если ты держишь в руках что-то, за что Пастух или Вавилон сдерут с тебя кожу живьём и будут сдирать долго, с паузами на чай, то единственный способ не выдать тайну под пытками, это не знать тайны. Забыть. Напрочь. Он сделал работу, стёр себе кусок башки и скинул девку в туман, надеясь, что она где-нибудь растворится или её кто-нибудь приберёт. А она к вам в ларёк прибилась. Вот и всё ваше Глобальное Правило. Значит, краденое, что бы это ни было. Иначе зачем прятать от самого себя?

– Он не выглядел человеком, который что-то спрятал, – упрямо сказала Лера. – У него словно… словно из головы вырвали страницу.

– Он тридцать лет выглядит человеком, у которого что-нибудь вырвали. Это маскировка.

Штерн посмотрел на нас поверх очков. Я понял, что эту тему он запомнил и вернётся к ней, когда ему будет удобно. Но сейчас он только хмыкнул.

– Как хотите. Можете верить в Правило. Я верю в Серёжу. А насчёт Серёжи я надеюсь, что когда всё вскроется, что ему… что эту его сообразительную жопу насадят на штырь. – Он помолчал и добавил с чувством: – И не один раз.

Фина, которая всё это время стояла у стола, тронула меня за рукав. Я обернулся. Она показала на мой карман жилетки, из которого торчала зелёная пробирка, та самая, из кабинета Сидоренко. Я и забыл про неё.

Фина показала на пробирку, потом на стеллаж у стены. Там в деревянном штативе стояли колбы, все с зелёными пробками, кроме одной красной. Потом снова на меня. Вопросительно.

– Нет, – сказал я. – Не надо. Это чужое.

Она опустила руку, но на штатив смотрела ещё секунды три, и я видел, как ей трудно.

– Вот это, – сказал я Штерну. – Вот это что? Она стулья ровняет. В очереди наверху перекладывала буклеты. Пробирку у терапевта стащила, потому что зелёная стояла среди красных. Пол моет восьмёрками, строго восьмёрками. Сигареты у меня на полке по цветам разложены, я не просил. Это тоже Сергунька? Или это она сама?

Штерн перестал улыбаться. Он посмотрел на штатив с колбами, на Фину, на стопку кассет на столе, которую она уже выровняла, пока мы спорили, и покачал головой. Не отрицая, а скорее так, как качают головой врачи, когда пациент сам всё понял, но ещё не осознал.

– Это скорее механика. – Он потёр переносицу под очками. – Конструкция нестабильна. Вы же видели снимок. Внутри неё кипит столько, что должно было бы рвать оболочку по швам каждые сутки. А не рвёт. Почему? Потому что есть клапан. Любой котёл нуждается в клапане сброса давления, иначе он котёл только до первой растопки. У неё этот клапан вот тут. – Он постучал пальцем себе по виску. – Мелкая моторика. Простые цикличные задачи. Восьмёрка шваброй, ровный ряд, пуговица на место, кассеты стопкой. Каждая закрытая мелочь, каждый такой… гештальт, если вам это слово нравится больше, это выпущенный пар. Это её контур охлаждения. Пока она закрывает мелкие дырки, реактор не греется.

– А если не закрывает?

– А если вы запретите ей убираться, – сказал Штерн, – через два дня она взорвётся к чёртовой матери вместе с вашим торговым залом. И с вами. И с кассой, какой бы своеобразной она ни была.

Я стоял и смотрел на Фину. Она как раз обнаружила, что брезент, который сложила вчетверо, лежит на углу стола не совсем параллельно краю, и двигала его двумя пальцами, по миллиметру, добиваясь ровности. Светлые волосы выбились из-под шапки. Наушники съехали на одно ухо. Лицо у неё было спокойное, сосредоточенное, почти счастливое.

А я ещё радовался… Бесплатный клининг, идеально чистый пол, выровненные полки, холодильник, под которым впервые за всю историю ларька не было ничего липкого. Я считал это бонусом. Жаба считала это экономией в тридцать тысяч в месяц на уборщице, которую Директор бы всё равно не нанял.

А это был просто сброс давления. Каждая восьмёрка на моём полу, каждая переложенная пачка «Явы», каждый выровненный стул в поликлинике были не про чистоту. А про то, чтобы у меня под боком не рвануло.

Жаба внутри помолчала, посчитала и выдала то, чего не выдавала никогда: пусть моет. Пусть моет сколько хочет, и швабру надо купить вторую, запасную, на случай если первая сломается.

– Доктор, – сказал я. – А если ей дать больше работы? Больше мелкой. Склад, например. Там геометрия нарушена, там всё в меловой пыли…

– Больше работы это больше охлаждения. – Штерн пожал плечами. – В разумных пределах. Но вы не это у меня хотели спросить.

Он был прав. Я хотел спросить другое, и Лера рядом тоже хотела, я видел по тому, как она крутит кольцо на большом пальце.

– Что в ней глушат, – сказала Лера.

– Или кого, – сказал я.

Штерн не ответил. Он смотрел на Фину, которая наконец добилась от брезента нужной параллельности, выпрямилась и, довольная, принялась вытирать рукавом толстовки пыльную стеклянную шкалу на вольтметре. Бугорок под свежей повязкой дёрнулся раз, другой, и замер, как замирает человек, который слишком долго смотрел на то, на что смотреть не хотел.

Штерн снял руку с виска и постучал щипцами по экрану негатоскопа. Железо глухо звякнуло о стекло, и мне на секунду показалось, что он сейчас продавит снимок насквозь. Губки щипцов остановились на основании черепа Фины, там, где нити сходились в тугой узел и ныряли куда-то в позвоночник.

– Вот только есть одна загвоздка, детишки. – Он покосился на нас поверх очков. – Пусковой код у вас есть. Овощ с грядки. Серёжа его сказал, она развернулась, стена улетела… Сергунька улетел в стену, то есть. Хотя, судя по тому, что я у девочки вижу, обратное тоже возможно. Прекрасно, я вам аплодирую стоя. А выключили-то вы её как?

Я почесал затылок и честно попытался вспомнить ту ночь без лишних приукрашиваний.

– Я на неё наорал.

– Что именно?

– Что пол не домыт. Восьмёрка не закрыта. Что из зарплаты вычтут.

Лера рядом тихо выдохнула через нос. Она тогда сама… плотно познакомилась с рожками Фины, и я прекрасно понимал, что она про ту восьмёрку думает до сих пор.

Штерн медленно опустил щипцы и положил их на стол. Он снял очки, протёр подолом свитера сначала одну линзу, потом вторую, и надел обратно. Глаза за стёклами снова стали огромными.

– То есть вы, молодой человек, стояли перед работающим заземлителем, у которого в черепе крутится вот это, – он мотнул головой на негатоскоп, – и предъявили ей претензию по уборке.

– Ну да.

– И это сработало.

– Ну да. Она расплакалась и пошла за шваброй.

Он посмотрел на Фину. Фина как раз закончила с вольтметром и перебралась к штативу, где поправляла пробирки так, чтобы все пробки смотрели строго в потолок. Про зелёную она, похоже, решила пока не вспоминать, но я видел, как она косится на мой карман.

– Повезло, – сказал Штерн, и в голосе у него ни капли веселья не осталось. – Я вам серьёзно говорю. Вы её поймали на пике нагрева, когда она сама уже искала, куда сбросить. И кинули ей задачу, которая по весу перебила текущую. Сброс через клапан, тот самый, про который я вам полчаса рассказываю. Но это не выключение. Это как выдернуть вилку из розетки, когда у вас пожар в проводке. Один раз сойдёт. Два раза, если вы родились под счастливой звездой. На третий у вас сгорит дом, а вилка останется у вас в руке.

– А как тогда…?

– Стоп-код. – Он снова взял щипцы и ткнул ими в узел на снимке. – Такая схема не живёт без аварийного выключателя. Серёжа идиот, но не настолько. Если есть слово, которое поднимает рога, обязано быть второе, которое кладёт их обратно. Гасит намертво, независимо от того, домыла она пол или нет. Второе слово, детишки. И его у вас нет.

В подвале стало тихо. Только трансформатор гудел где-то за свинцовым экраном, да Фина чуть слышно переставляла стекло по стеклу.

– И что будет, если следующий раз без второго слова? – спросила Лера. Она спросила ровно, но кольцо на большом пальце уже делало третий оборот.

– Она не остановится. – Штерн пожал плечами. – Вот и всё. Не остановится, пока не кончится либо то, что её завело, либо она сама. А судя по снимку, она кончится сильно позже всего остального в радиусе квартала.

Я посмотрел на Фину. Она как раз обнаружила на столе два карандаша, лежавших не параллельно, и чинила это недоразумение.

– И где нам взять это слово?

Штерн ухмыльнулся, и ухмылка у него вышла такая, что я предпочёл бы ещё одну лекцию про третью гармонику.

– А вы ждите. Пока в этом ихнем поганом клубе вашего Серёжу обратно из фарша соберут. Ждите и надейтесь, что он вспомнит. Если он вообще не вырезал себе это слово вместе со всем остальным. – Он помолчал. – Я бы на его месте вырезал. Как раз в его стиле.

Жаба внутри меня впервые за долгое время не считала деньги. Она сидела тихо и прикидывала, где в подсобке можно спрятаться от человека, который не останавливается.

– Снимки я ещё покручу, – добавил Штерн уже спокойнее, деловито, как будто мы пришли с обычной флюорографией. – Там в районе седьмого позвонка есть узел, который мне не нравится, и ещё парочка петель, которые мне, наоборот, слишком нравятся. Заключение пришлю. А пока слушайте внимательно, второй раз говорить не стану.

Он загнул палец на левой руке.

– Первое. Не мешать ей заканчивать. Если она моет восьмёрку, она домывает восьмёрку. Если ровняет ряд, она доровняет ряд. Хоть потоп, хоть пожар, хоть ваша налоговая. Начатое и брошенное для неё хуже, чем совсем не начатое. Второе. Давайте работу заранее. Не ждите, пока она сама найдёт кривой угол, подкидывайте ей кривые углы. Склад ваш, с нарушенной геометрией, это вообще подарок, пусть выпрямляет, сколько влезет. Третье. – Он загнул третий палец и посмотрел на меня тяжело. – Следите за руками. Пока руки заняты мелким, она холодная. Как только руки встали и она смотрит в одну точку, у вас есть минуты. Не часы.

– Сколько минут?

– А я откуда знаю? Я её первый раз вижу. Может, десять. Может, две.

Фина доровняла карандаши, отступила на шаг, посмотрела и осталась довольна. Потом снова покосилась на мой карман. Зелёная пробирка торчала оттуда, как заноза в её картине мира.

– Ладно, – сказал Штерн и хлопнул ладонями по фартуку. Резина глухо чпокнула. – С консультацией закончили.

Я уже начал мысленно прикидывать благодарность. Что-то вроде спасибо, доктор, вы нам очень помогли, мы пойдём. В конце концов, человек так обрадовался разбитой морде Сергуньки, что лично наливал нам чай из химической посуды. По всем признакам приём проходил по тарифу «за радость».

– С вас пять тысяч, – сказал Штерн. – Или натурой.

Жаба внутри подпрыгнула и ударилась о рёбра.

– В смысле натурой? – вырвалось у меня раньше, чем мозг успел включить фильтр.

Лера медленно повернула голову и посмотрела на меня взглядом, которым смотрят на человека, перепутавшего в аптеке окно выдачи.

– Товаром, студент. Товаром. – Штерн закатил глаза так, что это было видно даже сквозь диоптрии. – Что мне ваши рубли, я с ними в подвале что делать буду, печку топить? Мне нужно три пачки жвачки. Той самой, из Нижнего ящика. Она у вас лежит рядом с резиновыми изделиями, не делайте вид, что не знаете.

Я знал. Я каждую инвентаризацию её пересчитывал и каждый раз удивлялся, кто вообще её покупает. Теперь удивления стало меньше.

– Или пол-литра концентрата, – продолжал Штерн. – Кваса вашего. Неразбавленного. У меня фиксаж на нём третий год держится, старые запасы кончаются, а новодел брать я не стану, он мне эмульсию на кассетах разъедает. Так что-либо жвачка, либо квас. Я сам зайду, заберу.

И вот тут Жаба замолчала совсем, а вместо неё в голове заговорил другой голос, сухой, как чек из терминала.

Он сам зайдёт.

Ночью, разумеется. Днём он из подвала не вылезает, это понятно по цвету лица. Зайдёт ночью, после рольставней, в аномальный час. Встанет на пороге в своём фартуке. С третьим глазом под повязкой.

Я очень хорошо помнил ту строчку в правилах Ночного приюта. Она шла мелким шрифтом, но я её выучил наизусть, потому что мелкий шрифт в моём ларьке обычно означает самое интересное. Трёхглазым приют не предоставляется. Впустивший несёт полную ответственность.

То есть Смерть. Просто, коротко, без вариантов. Я открываю дверь, доктор переступает порог, и дальше мой послужной список заканчивается.

– Доктор, – начал я и запнулся.

Как это вообще формулируют? Доктор, вы замечательный специалист, но вас, к сожалению, нельзя пускать, потому что у вас лишний глаз, и по правилам моего заведения это несовместимо с моей жизнью? Доктор, может, лучше курьером? Доктор, а вы повязку снять не хотите, чтобы я убедился, что мне не придётся умирать?

– Что? – Штерн уставился на меня.

– Да нет, ничего. Я просто прикидываю… логистику.

– Думайте быстрее, у меня проявка стынет.

Лера явно поняла, в чём затык, потому что сделала едва заметное движение бровью в сторону повязки. Я кивнул ей, мол, да, именно, и что теперь.

Штерн нас не слушал. Он уже полез рукой под фартук, в карман свитера, и вытащил оттуда леденец в мятой бумажке. Жёлто-красный барбарис, самый обычный, из тех, что лежат в вазочках на столах у регистратуры. Повернулся к Фине и сунул конфету ей в руку.

– Держи, золотая. За терпение.

Фина посмотрела на леденец. Взяла его двумя пальцами, аккуратно, как берут пробирку с чем-то живым. Подумала. Потом опустила в карман жилетки и минуты полторы добивалась, чтобы фантик лежал строго параллельно краю кармана, не выступая ни на миллиметр. Штерн смотрел на это с нескрываемым профессиональным удовольствием, как смотрят на исправно работающий прибор.

– Вот, – сказал он нам. – Вот это и берегите.

А дальше он просто начал нас выгонять. Буквально, руками. Положил ладонь мне между лопаток и толкнул к лестнице, подхватил Леру под локоть, Фина пошла сама, потому что мы пошли.

– Всё, валите! У меня проявка стынет, у меня фиксаж в ванне перекисает, у меня трансформатор без присмотра! – Он гнал нас мимо стеллажей, мимо чугунного шкафа, который всё ещё потрескивал, остывая. – И передайте этому вашему Директору! Передайте дословно! Если он не решит вопрос с четвёртым стволом и не возобновит нормальные продажи, то я ему лично в вентиляцию ведро отработанного изотопа вылью! Лично! С пожеланиями!

– Он сейчас не очень доступен для передачи, – попытался я.

– А вы передайте недоступно! Напишите в вашу телегу! Ему туда всё доходит, я знаю!

У самой лестницы он остановился, выдохнул, тяжело, как человек, который давно не разговаривал столько времени подряд. Поднял руку и стянул со лба повязку. Технический бинт размотался, повис у него в пальцах. Штерн вытер лоб ладонью, размазывая пот по морщинам.

Я смотрел и не сразу понял, что вижу.

Лоб как лоб. Морщинистый, обветренный, с залысинами по краям. Посередине, чуть выше переносицы, сидела здоровенная шишка, на вид свежая, лиловая по краям, с коркой запёкшейся крови в центре. Такие шишки набивают, когда резко встают под низкой балкой или ловят лбом открытую дверцу шкафа.

Никакого третьего глаза. Ни века, ни зрачка, ничего.

А бугорок под повязкой, который весь вечер дёргался, моргал и косился на нас, был просто этой шишкой. Складки кожи вокруг неё двигались, когда он хмурился, вот и всё движение. В полумраке и не такое померещится.

Я засмеялся. Не специально, само вышло. Облегчение поперло из меня, как воздух из пробитой шины. Я стоял на нижней ступеньке и смеялся, пока Лера смотрела на меня с беспокойством, а Фина замерла с наклонённой головой.

– Чего ржёшь? – спросил Штерн.

– Да я… – Я махнул рукой в сторону его лба. – Я думал, у вас там глаз. Он у вас там двигался, я видел. И у меня по правилам трёхглазых нельзя, вообще нельзя, это сразу… а там шишка. Просто шишка.

Лера прикрыла рот ладонью. Кажется, она тоже выдохнула.

Штерн ничего не ответил. Он молча намотал бинт обратно, ровно, туго, аккуратно заправил конец под виток. Поправил очки. И сказал сухо, тем же голосом, которым сообщал про седьмой позвонок:

– Третий глаз у меня, вообще-то, есть.

Я перестал смеяться.

– Просто он в таком месте, – продолжил Штерн, глядя на меня спокойно и без всякого выражения, – что его даже рентген не покажет. Всё, проваливайте. И лестницу за собой не трогайте, там всё специально так лежит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю