444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 15)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16
Домовой

Крюк вышел порядочный.

По прямой от Ткачей до Веретейского минут десять ходу, через сквер и мимо ларька. Но прямая проходила ровно через тот перекрёсток, где мы только что округлили Зенона. Возвращаться туда никто из нас не рвался. Так что…

Лера шла впереди. Каждые полквартала доставала из-под водолазки кулон, смотрела на него и либо кивала, либо молча сворачивала.

Обсидиан дважды покрылся инеем, оба раза у совершенно безобидных мест. Один раз у остановки, где стояла женщина с коляской и ждала автобус. Тот, судя по табло, прибывал через ноль минут уже минуты четыре. Второй раз у шиномонтажа, где из открытых ворот не доносилось ни звука, хотя внутри горел свет и кто-то двигался.

Мы обошли и то, и другое. Через дворы, мимо гаражей, мимо школы, где на физкультуре дети бегали по кругу и, кажется, вполне честно бегали, без всяких дробей.

Фина шла между нами и крутила в пальцах биту от мультитула. Я так и не забрал. Пусть играется, если ей от этого легче.

Стажер уже полностью пришла в себя. И в целом выглядела как девчонка, которая слушает что-то своё в наушниках (строительных, ага) и не хочет разговаривать с миром. Что было, в общем, недалеко от правды.

– Ты понимаешь, куда мы идём? – спросила Лера, не оборачиваясь.

– В сталинку за восемнадцать.

– Денис.

– В квартиру Влада. Понимаю.

– И тебя это не смущает?

Я подумал. Честно подумал, пока мы переходили дорогу у хлебного, откуда пахло так, что Фина сбилась с шага и повернула голову.

– Меня смущает цена. Сталинка, двушка, стиралка Бош, и восемнадцать. Выглядит слишком сексуально. Я три недели смотрел объявления, там за такое просят минимум пятьдесят пять и ещё требуют справку о доходах, кота и душу. А тут за восемнадцать, минус трёшка в первый месяц, если стажёр помоет полы. Пятнадцать. За пятнадцать в Москве сдают угол за шторкой у таджиков, и то не везде.

– Я не про цену.

– Я знаю, про что ты. – Я поправил несуществующий бейджик на куртке и опустил руку. – Он не покойник, Лер. Он в стене… наверное. Это разные вещи.

– Это ты так решил?

– Ну Гущин так предположил. Заархивирован. Спрессован в слой штукатурки. Стена тёплая, тридцать шесть и шесть. Покойники так не греются.

Лера остановилась и наконец обернулась. Нос у неё всё ещё был красный, но взгляд уже вернулся на место, тот самый, насквозь.

– А ты ещё хочешь жить в его квартире, спать на его кровати и стирать свои трусы в его Боше. И мыть посуду из его шкафа. И каждое утро видеть его зубную щётку.

– Щётку выброшу. Чё, у меня своя есть.

– Денис…

– Лер, у меня из вещей рюкзак, ноут и кот… да и тот на балансе у Магазина. Мне нужна крыша, стены, вода и чтобы в пяти минутах от работы. Всё остальное мелочи. – Я помолчал. – К тому же там его вещи. Все. Он вышел за хлебом и не вернулся, значит, в квартире осталось всё, что у человека бывает, когда он не собирается уходить. Записки. Блокноты. Может, он где-то написал, что видел. Он же оставил записку для Фины и для меня, он же как-то всё это понимал заранее.

Фина при слове «Влад» вскинула голову. Она из-за наушников не должна была слышать… но, видимо, прочитала как-то по губам. В пустых голубых глазах что-то щёлкало, как лампочка, которую дёрнули за шнурок. Но тут же гасло, потому что никто не знал, что делать дальше.

– Фина, мы идём к нему домой, – сказал я ей. – Понимаешь? К Владу домой. Там его вещи.

Она смотрела на меня секунды три. Потом медленно, очень серьёзно кивнула. И сжала биту от мультитула так, что тот тихо скрипнул.

– Вот видишь, – сказал я Лере. – Стажёр за.

– Стажёр за всё, что ты скажешь.

– Ну, это тоже аргумент.

Лера фыркнула и пошла дальше. Но через десяток шагов добавила уже другим тоном, спокойным:

– Квартиру посмотрим. Если там нормально, бери. Я просто хочу, чтобы ты понимал, во что лезешь. Ты у нас любишь понимать.

– Я у нас люблю считать. Это другое.

Мы вышли на Прудовую, и отсюда был виден край сквера, за ним даже проглядывалась крыша Магаза. Я поймал себя на том, что смотрю на неё, как на дом. Не на место работы, а вот именно дом. Хотя, казалось бы, два месяца всего… Даже полтора.

– Это ведь не закончится, – сказала Лера.

– Что именно?

– Вот это всё. – Она повела подбородком назад, в сторону Ткачей. – Зенон на перекрёстке, тряска по ночам и прочая, прочая, прочая… Эта история вдолгую, Денис. Профессор в подвале, Сёстры в особняке, и каждый из них лупит по другому, а между ними мы. И бабка с ключом от домофона. И курьер, который передачу не мог включить.

– Я заметил.

– И таких зон будет больше. Сегодня один перекрёсток, через неделю квартал. Люди туда заходят и застревают. Не умирают, нет, просто стоят… Со временем в себя придут… может быть. Им потом скажут, что обморок, сердце, давление. И никто ничего не сделает, потому что некому.

Я молчал. Возразить было нечем, и она это знала, и я знал, что она знает.

– Две банды, – сказал я наконец. – Вот и всё, если убрать мел и лотосы. Две ОПГ делят район, а крышу поделить не могут. Только одна банда считает себя вавилонской империей, а вторая академией наук.

– Если бы они делили район как нормальные бандиты, было бы проще. Нормальных бандитов можно пересажать.

– Этих тоже можно. В стену, например. Прецедент есть.

Лера дёрнула уголком рта, но не улыбнулась.

– Если только не хлопнуть Профессора, – сказала она тихо.

Я посмотрел на неё. Она не шутила. Лера крутила кольцо на большом пальце, туда-сюда, и смотрела прямо перед собой.

– Или вавилонских, – сказал я.

– Денис.

– Нет, серьёзно. Чем они лучше? Начали первыми лупить по нашему вузу. Ребята, которые жрали конспекты на эвакуации, их рук дело. Трава на газонах у особняка, которая цветёт в ноябре, и это ещё самое безобидное.

– Их семь, Денис. – Лера мотнула головой, и серые пряди упали на глаза. – Профессор один. У него есть адрес, подвал и привычки. У нас есть план, карта Литейного и ты с хлоркой. Лучше сосредоточиться на одной цели.

– План был достать Правила и отжать себе. Для этого хлопать не обязательно.

– План был актуален, пока он сидел в подвале и кормил подвал двоечниками. Теперь он чертит на районе. Поэтому планы меняются.

Я ничего не ответил. Шамхат пришла мне в голову сама, непрошеная: жёлтые пульсирующие зрачки, платок на нижней половине лица, пачка «Полночи Вавилона» на прилавке. Мальчик ей понравился, видите ли. Защищает, значит… С чего бы? И что с этой защитой станет, если мальчик начнёт складывать дважды два против её дома? И её сестёр?

А потом я подумал о другом. О том слове, которое Лера не произнесла, но которое висело над всем разговором, как табличка с номером дома.

Война, пусть и маленькая, пусть и между двумя бандами. Но у любой войны, если верить тому, что нам полтора года вбивали на факультете логистики и системного анализа, есть только одна настоящая проблема. Не стратегия, не героизм, не кто кого переумничает.

Снабжение.

Профессору нужен мел. Не кусочек, а тоннами, если он собрался размечать район в клеточку. Сёстрам нужно что-то своё, я не знаю что. Сырая могильная земля кубометрами, чтобы латать периметр особняка после удара? Лампадное масло литрами. Бинты. Иглы, которые они втыкают в макеты. Шёлк для золотой нити, если у кого-то опять лопнет стежок. Что-то, короче. Какое-то дерьмо в ящиках, которое нужно откуда-то привезти и куда-то сгрузить, строго по графику, иначе фронт проседает.

А у кого в Чернопрудово самая крутая логистика?

Ответ мне не понравился ещё до того, как я его сформулировал. Очевидно, наш Магазин. Если это и не самая крутая логистика в районе, то я не знаю, какая круче.

Я вспомнил запах у перекрёстка. Подсолнечное масло и дешёвый ладан, вместо тех густых сладких духов, от которых у меня слезились глаза.

Сёстры экономят. Кто-то перекрыл им кран на хорошее, и перекрыл недавно. Я не хотел додумывать, кто. Я очень не хотел.

Потому что если Квас из Нижнего ящика перестраивает тебе клетки за два глотка, то что везут в армейских ящиках Изнанки? Не тушёнку, очевидно. Цистерны с концентрированной чужой виной, которые надо принимать по накладной и проверять пломбы. Коробки с «осечками», вероятностями, запечатанными в свинец, хрупкое, не кантовать. Патроны, начинённые чьими-то предсмертными криками, по сто штук в цинке. Или что-то совсем другое, чего я вообразить не могу, потому что воображения не хватит.

И если это пойдёт через Магазин, подписывать накладные будет кто?

Правильно. Стажёр. Денис, бейджик, ставка ноль целых, на складе один, если не считать кота и инвентаря номер ноль-ноль-ноль-два.

А потом, когда всё кончится и кто-то начнёт разбираться, кто чем снабжал кого, Директор скажет: «А я и не при делах, я ничего не знал… Это стажер мутил мутный бизнес тайком, прикрываясь моим честным именем!»

Я очень надеялся, что он останется барыгой. Чистым, честным, беспринципным барыгой, который продаёт соль и тушёнку обеим сторонам по одной цене и держит прайс на стене. Капитализм до мозга костей, вот наш единственный щит. Ему не нужно, чтобы кто-то победил. Главное, чтобы покупали. Победитель один раз платит за трофеи, а две воюющие стороны платят каждый день, и платят плохо торгуясь.

Но на Директора будут давить. Уже давят, судя по запаху лампадного масла и подсолнечника. И если он уже дрогнул один раз…

– Ты завис, – сказала Лера.

– Да так, думаю про логистику.

– Я вижу, у тебя лицо как у Фины, когда она пол не домыла.

Фина оглянулась на своё имя и вопросительно подняла брови. Я махнул ей: всё нормально, иди.

– Что про логистику? – Лера продолжала допытываться.

– Потом расскажу. Когда сам пойму, стоит ли это рассказывать вслух рядом с кулоном, который инеем покрывается.

Лера посмотрела на меня долго, но спорить не стала. Это она умела, как никто. Запомнить и отложить.

Веретейский тупик-2 оказался настоящим тупиком, не названием. Короткая улица упиралась в кирпичную стену котельной, а по обе стороны стояли два дома, жёлтые, четырёхэтажные, с лепниной под крышей и балконами, которые держались, кажется, на честном слове и советской гордости. Во дворе росли липы, голые уже, и кто-то выставил на скамейку коробку с надписью «книги бесплатно». Из коробки торчал Пикуль.

Я бы здесь остановился, сказал бы себе честно. Ещё до квартиры. Тупик мне нравился. В него только с одной стороны зайдёшь, а это, когда ты два месяца живёшь в ларьке с рольставнями, становится важным качеством местности.

Тётю Иру я увидел раньше, чем успел понять, что это она.

У третьего подъезда, под козырьком, стояла женщина лет пятидесяти пяти, в бордовом пуховике до колена с воротником из леопарда. Леопард был настолько ненастоящий, что тянул на издевательство над настоящим.

Волосы у неё были выкрашены в цвет, который на коробке наверняка назывался «спелая вишня», и залиты лаком так, что ветер их обходил стороной. В одной руке, в перчатке без пальцев, она держала старый айфон с паутиной трещин по экрану и что-то в нём листала большим пальцем. В другой у неё дымилась тонкая сигарета. Ментол с яблоком, я почуял метров за пять. А ещё лак для волос и растворимый кофе, причём не из кружки, а изнутри самой женщины, как будто она им дышала.

На ремне пуховика висела связка ключей. Штук тридцать, на огромном брелоке в виде подковы. При каждом движении связка гремела, как кандалы.

Она подняла глаза от телефона, увидела нас и сделала лицо, которое я последний раз видел у покойного коменданта общежития, когда он нашёл у меня в комнате чайник.

– Лера? – сказала она, и в голосе хрипел тот самый прокуренный баритон. – Ну и видок у вас. Вы через какую помойку тащились?

– Тёть Ир, мы… – начала Лера.

– Куртка нормальная, джинсы нормальные, а лицо как у человека, который три дня вагоны разгружал. Это жених, что ли? – Она ткнула в меня сигаретой. – Здорово, Денис. Рада. Хвалят. Местами.

– Он не… – Лера попыталась продолжить.

– Птичка, я тебя умоляю, я всё понимаю, не настаиваю. Девочка в наушниках вообще вменяемая? Чего она так на бордюр смотрит?

Фина смотрела на бордюр. Бордюр был выщерблен и один камень лежал криво, с наклоном градусов пять. Я положил ей руку на плечо, и она переключилась на меня.

– Она просто не разговаривает, – сказала Лера.

– Повезло тебе, Денис. Обычно бабы наоборот, как я. – Тётя Ира затянулась, выдохнула в сторону, прищурилась на Фину. – Руки покажи, трудолюбивая.

Фина посмотрела на меня. Я кивнул. Она протянула ладони, грязноватые, с бетонной пылью, которую не до конца оттёрла.

– Пойдёт, – вынесла вердикт тётя Ира. – Хозяйка сказала, если полы сразу вымоете, скинет три. Ведро под раковиной, тряпка там же, швабру не знаю, была ли. Ну, девочка, видать, у вас в этом деле специалист, Лера мне рассказывала. Так, слушайте сюда, у вас три минуты, потом поднимаемся. У меня в четыре просмотр на Первомайской, там двушка с ремонтом от застройщика, и люди из Тулы, а туляки не ждут.

– Три минуты на что? – спросил я.

– На отягчающие по объекту. Я всегда проговариваю отягчающие до того, как клиент зашёл, чтобы он потом не говорил, что тётя Ира его обманула. Тётя Ира никого не обманывает, тётя Ира берёт комиссию за честность.

Лера едва слышно вздохнула. Я уловил этот вздох и понял, что мне предстоит.

– Первое. – Тётя Ира загнула палец в перчатке без пальцев, что выглядело странно. – Жилец пропал. Вышел за хлебом в октябре, и всё. Вещи на месте, вплоть до тапок. Хозяйка туда не заходила, она в этом районе выросла, она понимает, что бывает… Договор на тебя, Денис, составим сегодня, пока комиссия из ЖЭКа не припёрлась опечатывать. Опечатают, и всё, объект встал на полгода, а хозяйке по ипотеке платить. Так что ты ей сейчас нужен сильнее, чем она тебе. Пользуйся, но не наглей, я этого не люблю.

– Понял.

– Второе. Это по твоей части, Лерочка, ты меня в это втянула, ты и расхлёбывай. – Она затянулась снова и выдохнула вместе со словами. – Квартира нехорошая.

Я ждал продолжения. Лера тоже. Фина смотрела на бордюр.

– В каком смысле нехорошая? – спросил я осторожно. – Шумы? Тени? Пахнет?

– В прямом. Домовой там.

Пауза вышла длинная. Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, кто-то вынес мусор.

– Домовой, – повторил я.

– Домовой, Денис, не делай такое лицо. Для города редкость, не спорю, они больше в частном секторе сидят, но в сталинках бывает. Тут дома с историей, тут подвалы ещё дореволюционные. Это как тараканы, только порядочные. Хозяйка знает, жилец знал, потому и восемнадцать. С домовым объект уходит с дисконтом процентов шестьдесят, это рынок, против рынка не попрёшь.

– А он… что делает?

– Да ничего особенного. Ему чтоб порядок был. Жилец его, видать, устраивал, он там и сидел тихо. Хозяйка говорит, когда жилец пропал, в квартире всю ночь что-то гремело, посуда билась, а наутро тишина. Горевал, наверное. – Тётя Ира сказала это так, как говорят «батарею прорвало». – Правила простые, я тебе сейчас скажу, ты запомни, ты парень, вроде, с головой. Не свисти в квартире. Вообще. Хочешь свистеть, выходи на лестницу. Не матерись на кухне, в комнате можно, на кухне нельзя, кухня его. За плитой или за холодильником, где у него место, ничего не ставь и не переставляй. Увидишь, что что-то лежит там, где ты не клал, не трогай, значит, так надо. На ночь кусок хлеба с солью на блюдце, можно молока, но хлеб надёжнее, молоко скисает, и ему потом обидно. И здоровайся, когда входишь. Вслух. «Хозяин, я пришёл». Он к этому привык.

– Тёть Ир, – осторожно начала Лера, – а ты откуда это всё…

– Птичка, ты забыла? Я тридцать лет на этом рынке. Я видела квартиры, где в ванной жила утопленница, и сдала её студентам-медикам, им нормально, они смеются. Я сдавала трёшку на Беговой, где в шкафу стояла дверь в никуда, и сдала с доплатой, людям нравилось, что места больше. Домовой это вообще детский сад. Он хоть за порядком следит. Ты знаешь, как трудно найти жильца, который за порядком следит? Вот эта твоя, – кивок на Фину, – редкость, вымирающий вид. Я бы её тебе и без скидки посоветовала.

Лера промолчала. Я видел, что она хочет возразить, что тридцать лет на рынке не делают человека экспертом по нечисти в сталинских подвалах. Но ещё я видел, что она не станет.

Тётя Ира явно была из тех, кто в курсе про Изнанку. Она жила в мире, где любая чертовщина имела графу в ведомости, рядом с «первый этаж без балкона» и «соседи сверху с ребёнком-барабанщиком». И в этом мире она была непобедима.

Я стоял и слушал, и у меня в груди что-то медленно отпускало. Полчаса назад я кидал через перекрёсток пятьдесят копеек, чтобы остановить античную апорию, стоявшую на асфальте. Утром до этого сидел под гудение рентгена семьдесят четвёртого года, пока сумасшедший в фартуке орал стажёру в лицо кодовое слово. А сейчас женщина в леопардовом воротнике объясняла мне, что домовому надо класть хлеб, а не молоко. Потому что молоко скисает, и ему обидно.

Это было, наверное, самое нормальное, что я слышал за неделю.

– А если я нарушу? – спросил я. – Свистну случайно, скажем.

– Будет гадить по мелочи. Ключи пропадать, вода из крана ржавая. Если долго нарушать, выживет тебя из квартиры. Так что не нарушай. И да, я тебя, Денис, сразу предупреждаю, как своего: древние боги древними богами, домовые домовыми, но комиссию риелтору ты отдай в день подписания. Пятьдесят процентов… ладно, по-родственному, раз Лера за тебя просила, сорок. И попробуй мне задержать хоть на день, я тебя сама из-под земли достану, быстрее любого Пастуха. У меня таких, как ты, двое в месяц.

Фина при слове «Пастух» едва заметно вздрогнула, вжала голову в плечи и прижалась к моему боку. Тётя Ира заметила. Прищурилась, но ничего не сказала, только посмотрела на меня с новым интересом, как на объект с невыясненными обременениями.

– Сорок, – сказал я. – В день подписания. Договорились. Я с расчётами не задерживаю.

– Вот и славно. Люблю договороспособных. – Она затушила сигарету о подошву, аккуратно убрала окурок в карман пуховика, и я почему-то запомнил именно это. – Так, разуваемся в тамбуре, у хозяйки паркет, довоенный, дуб, она за него удавится и вас придушит за компанию. Пошли. Третий этаж, лифта нет, дом сорок девятого года, лифты тогда для людей не предусматривали.

Она потянула тяжёлую подъездную дверь, и та открылась с длинным скрипом, выдохнув навстречу запахом извёстки, кошек и старого дерева.

Внутри было полутемно и прохладно. Лестница шла широкими пологими маршами, с перилами, за которые когда-то держались люди, носившие шляпы. На подоконнике второго этажа сидел серый кот. Он смотрел на нас так сурово, будто мы опоздали на собеседование.

Фина на пороге замерла. Подняла голову, посмотрела в лестничный пролёт, вверх, туда, где через четыре марша была дверь. Губы у неё чуть шевельнулись, беззвучно.

Я не умею читать по губам. Но я очень хорошо знаю, как выглядит, когда человек произносит слово «Влад».

Лера положила руку ей на спину, между лопаток, туда, где под толстовкой шла хирургическая разметка.

– Пойдём, – сказала она негромко. – Надо же посмотреть, как он жил.

Ключи тёти Иры гремели впереди, как у надзирателя, который ведёт на свидание.

Лифт здесь всё-таки был.

Он стоял в глубине площадки между вторым и третьим этажом, за сетчатой решёткой в чугунной раме, тёмный, с кабиной из потемневшего дерева, и вид имел такой, будто его сюда замуровали вместе с последним пассажиром. Табличка над дверцей сообщала, что грузоподъёмность триста пятьдесят килограммов, а ниже кто-то фломастером дописал «не работает с 98». Я бы и не посмотрел на него второй раз, если бы не звук.

Он гудел. Низко, еле слышно, на пределе того, что ухо вообще способно поймать. И гудел ровно так же, как грузовой подъёмник у меня на складе за минуту до того, как снизу пойдёт товар.

Я остановился. Фина тоже, потому что я остановился. Лера поднялась на две ступеньки выше и обернулась.

– Это электрика, – сказала тётя Ира сверху, даже не глядя. – Он так гудит с девяносто восьмого. Трансформатор в подвале, или что там у них. Жильцы жаловались, ЖЭК приезжал три раза, разводил руками. Денис, ты идёшь или ты фоткаешь?

– Иду.

Я пошёл, но затылком чувствовал этот гул до самого третьего этажа. Лера, проходя мимо решётки, дотронулась до кулона. Коротко, одним пальцем, и отпустила. Я спросил глазами. Она покачала головой: холодный, но без инея.

– Что-то старое, но не опасное, – шепнула она.

Ладно, запомним.

Площадка третьего этажа была такая, какую в новостройках не сделают ни за какие деньги. Высокая, с окном в полстены, с подоконником, на котором можно было спать вдвоём. Пол выложен метлахской плиткой, стёртой до блеска посередине и почти новой у стен. Четыре двери на этаж. Три из них были железные, с глазками, обычные двери людей, которые боятся друг друга. Четвёртая была деревянная.

Старая, под дерматином, тёмно-коричневым, протёртым на углах до белёсой основы. Дерматин был прибит медными гвоздиками, по шляпке на каждый сантиметр, и шляпки эти образовывали узор, ромбы в ромбах. Кто-то очень давно потратил на это несколько вечеров. Над дверью тусклая лампочка в плафоне-шаре, желтоватая, как будто ей тоже лет семьдесят.

Перед дверью лежал резиновый коврик с полустёртым «WELCOME». А рядом с ковриком, чуть сбоку, стоял ботинок.

Один.

Правый. Высокий, зимний, со шнуровкой, грязный до середины голенища, подошва в засохшей глине. Он стоял так, как ставят обувь, когда собираешься её надеть, носком к двери. Стоял ровно, не завалившись. Второго не было.

Я смотрел на него секунды три, пока до меня доходило. Он успел надеть один ботинок. Потом что-то случилось, или кто-то постучал, или просто дверь подъезда внизу хлопнула особенным образом, и он вышел на площадку в одном ботинке, или наклонился за вторым, или…

Нет. Не так. Второй ботинок он надел. Он вышел за хлебом в двух. А этот правый, грязный, стоит потому что это другая пара, та, которую он снял, придя с работы, и поставил сушиться у двери. Одну. Левую куда-то дел. Или левая внутри.

Ладно, хватит. В жопу эти версии, а то чем больше рассуждаю, тем…

– Не трогайте, – сказала тётя Ира, перебирая ключи на подкове. – Хозяйка просила ничего не трогать до описи. Опись мы с тобой, Денис, составим при подписании, я всё сфотографирую на телефон, чтобы потом никто не сказал, что ты его трусы продал.

На ручке двери, старой латунной ручке-скобе, висел пакет. Полиэтиленовый, белый, тонкий, из тех, что дают на кассе за пять рублей. Пустой. Он висел, зацепленный ручками за скобу, слегка колыхался от сквозняка с лестницы и ждал хлеба, которого в него так и не положили.

Фина шагнула к нему. Я поймал её за рукав.

– Нет, – сказал я тихо. – Пока нет.

Она посмотрела на пакет, потом на меня. В глазах не было протеста, только вопрос, и я не знал, как на него ответить. Пакет был незакрытой восьмёркой. Самой незакрытой из всех, что я видел.

Тётя Ира нашла ключ, длинный, с бородкой, и вставила в замок. Перед тем как повернуть, она постучала костяшками по дерматину, три раза, буднично, как стучат в кабинет начальника.

– Хозяин, это Ира, я с клиентами, мы ненадолго, – сообщила она двери. И повернула ключ.

Замок открылся с глухим щелчком. Дверь подалась внутрь, и из квартиры дохнуло.

Не гнилью, нет. Пахло старым деревом, нафталином, пылью, которую не тревожили месяц, и ещё чем-то, чему я не нашёл названия сразу. Потом нашёл: так пахнет в квартирах, где долго жили одни и те же люди. Пахнет самой длительностью.

– Разуваемся, – скомандовала тётя Ира и первой скинула сапоги на угольную решётку в тамбуре. – Паркет дубовый, сорок девятый год, хозяйка его циклевала два года назад, у неё на это ушло полпенсии.

– Тапочек нет? – уточнил я.

– Носками ходим, гости, носками, – вздохнула тётя Ира.

Тамбур был маленький, тёмный, со встроенным шкафом до потолка. Я снял кроссовки и поставил их рядом с сапогами. Лера стащила свои тяжёлые ботинки, и без них сразу стала ниже на четыре сантиметра и как-то моложе. Фина разулась последней и выровняла все четыре пары обуви вдоль решётки носками в одну сторону, включая сапоги тёти Иры.

– Это она сама? – спросила тётя Ира. – Без команды?

– Сама.

– Ох, Денис. Женись.

– Тёть Ир, – буркнула Лера.

– Молчу, птичка, молчу.

Прихожая вывела в комнату, и я остановился на пороге.

Потолок уходил вверх так, что я невольно поднял голову, как в церкви. Три двадцать, не соврала. По периметру шла лепнина, широкий гипсовый пояс с листьями и чем-то вроде колосьев, и в углу над окном гипс потрескался и пожелтел. Окно огромное, двустворчатое, с широченным подоконником, выходило на липы. Паркет лежал ёлочкой и действительно блестел, тёмно-медовый, с чёрными швами.

Мебель была сборная, из разных эпох: платяной шкаф с зеркалом, старше меня раза в три, диван-книжка из девяностых, стол у окна, вполне современный, с ноутбуком, закрытым, в пыли. Книжная полка. Кресло, продавленное, с пледом на спинке.

На столе рядом с ноутбуком стояла кружка. Чай в ней когда-то был, судя по коричневому ободку, а сейчас на дне лежала сухая коричневая корочка. Рядом книжка, раскрытая и положенная страницами вниз, корешком вверх, как кладут, когда отходишь на минуту.

Я прищурился. Что-то по теории вероятностей.

Всё было закрыто. Все дверцы шкафа, все ящики стола, дверца тумбочки. Я поймал себя на том, что проверяю это взглядом автоматически, как проверяю рольставни перед сменой.

– Так, – сказала тётя Ира за моей спиной и загремела ключами. – Комната двадцать два метра. Светлая, окна на юго-запад, зимой солнце до трёх. Кухня одиннадцать метров, это сейчас увидите. Санузел раздельный, ванна чугунная, я говорила. Кладовка. Антресоли.

– Тёть Ир, – сказала Лера. – Ты сказала двушка.

– Я сказала двушка?

– По телефону. Два раза.

– Ну кухня одиннадцать метров, птичка. Это по европейским меркам вторая комната. Там стол, там диванчик, там жить можно. Я в Испании была, там так и считают, кухня-гостиная. Ты вон на Ткачах однушку смотрела, там кухня пять квадратов и газовая колонка орёт. Здесь колонки нет, здесь горячая вода центральная.

– Это однушка.

– Это однушка с большой кухней за восемнадцать, в сталинке, через сквер от работы жениха. Я тебя умоляю, не придирайся к словам, у меня туляки в четыре.

Лера посмотрела на меня. Я пожал плечами. Жабобухгалтер внутри уже прикинул: за пятнадцать однушка с одиннадцатиметровой кухней в сталинке, при любых обременениях, это выигрышный лотерейный билет.

Он только не знал, в какую сторону выигрышный.

Я прошёл в комнату. Паркет под носками был прохладный и гладкий, и скрипел. Не везде, а в определённых местах, как будто у квартиры был свой ритм. Я сделал пять шагов, и три из них отозвались, причём последний скрип прозвучал чуть позже, чем надо, как эхо.

И тут я почувствовал это. Будто смотрят в спину. От двери? Нет… И не от окна… Сверху. С потолка, из угла над окном, оттуда, где потрескалась лепнина.

Оно не было похоже на взгляд Пастуха, от которого Фина вжималась в дверь. И не желтый пульсирующий взгляд Шамхат. Скорее нечто тяжелое и душное, как воздух в кладовке, где сорок лет хранили зимние вещи.

Как будто кто-то очень старый и очень усталый поднял веки, посмотрел, кто пришёл.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю