444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Архимаг » Душа в Рассрочку (СИ) » Текст книги (страница 11)
Душа в Рассрочку (СИ)
  • Текст добавлен: 30 октября 2026, 06:00

Текст книги "Душа в Рассрочку (СИ)"


Автор книги: Архимаг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Тяжёлая, противопожарная, из тех, что весят килограммов восемьдесят. И закрываются с таким звуком, будто отрезают от тебя часть жизни. Серая краска облезла лоскутами, под ней проступал сурик. По центру кто-то когда-то нарисовал от руки знак радиационной опасности, жёлтый трилистник на чёрном круге, криво, одна лопасть толще других.

Поверх трилистника шла полоса малярного скотча с надписью маркером: «СКЛАД МАКУЛАТУРЫ. НЕ ВХОДИТЬ. ШТРАФ 5000 Р».

– Пять тысяч, – сказал я. – Какая знакомая цифра.

– Это универсальная сумма, – отозвалась Лера. – Столько стоит любое «не лезь» в Москве.

– У меня такой штраф на кассе висит. Обжаловать не дали. Мол, кассиру запрещается умничать после трёх ночи.

– Сейчас не три ночи.

– Вот и я о чём.

Я посмотрел на дверь внимательнее. Макулатура за радиационным знаком это, конечно, сильно. Терминал бы меня за такую маркировку оштрафовал дважды: один раз за несоответствие товара описанию, второй за то, что я вообще на это смотрю. Но Терминала здесь не было, и Правила здесь не работали. По крайней мере, магазинные.

На двери висел замок. Амбарный, навесной, с дужкой толщиной в палец и корпусом размером с кирпич. Такие вешают не для того, чтобы закрыть, а для того, чтобы показать, что закрыли серьёзно.

– Лом нужен, – сказала Лера. Она присела перед замком, покрутила кольцо на большом пальце и посмотрела на дужку снизу. – Или болгарка. Или ножовка по металлу и полчаса времени, и чтобы никто не ходил в туалет.

– У меня в ручке мини-пила.

– Длиной три сантиметра.

– Зато из хорошей стали.

Она подняла глаза на меня с тем выражением, с каким преподаватели смотрят на студента, который хочет сдать лабу на пластилиновой модели.

– Ладно, – я кивнул. – Можно попробовать выбить петли, они на болтах. Если подковырнуть отвёрткой и…

Фина шагнула между нами. Спокойно, как подходят к мусорному ведру, которое пора вынести. Взяла дужку двумя пальцами, большим и указательным, как берут за край носовой платок. Чуть сжала.

Звук был сухой и короткий. Так ломается сушка, когда её кусаешь не той стороной. Калёная сталь треснула посередине, дужка разошлась, и замок повис на одной петле, уже никого не держа.

Фина сняла его с проушины, осмотрела, повертела. Рядом с косяком в бетон был вбит ржавый гвоздь. На нём, видимо, когда-то висел график уборки или ключ. Она аккуратно повесила замок на этот гвоздь, поправила, чтобы он не болтался, и обернулась к нам.

У неё было такое лицо… Я его знал по тем моментам, когда она домыла пол и стояла со шваброй, ожидая оценки. Глаза широко открытые, голубые, брови чуть приподняты.

«Я всё правильно сделала, да? Это была польза? Меня не вычтут?»

– Молодец, – сказал я. – Правильно. Только в следующий раз сначала спроси.

Она кивнула так серьёзно, будто я ей сообщил новое Правило. Лера медленно поднялась с корточек, посмотрела на замок на гвозде, потом на свои руки.

– Я в детстве пять лет ходила на карате, – сказала она. – Думала, это что-то значит.

– Значит. Ты знаешь, как правильно падать.

– Спасибо, Денис.

Я потянул дверь на себя. Она пошла тяжело, со стоном петель, который, наверное, слышал весь коридор, и за ней открылась темнота и лестница вниз.

Холод ударил сразу, с первой ступеньки. Не тот, что бывает в подвалах, сырой и земляной, а другой, сухой, как из открытого морозильника.

Я хотел по привычке поежиться, но потом понял, что не особо хочется. Лера сунула руки в карманы кожанки. Фина не сделала ничего, ей было нормально.

Пахло. Сначала я почувствовал что-то кислое, резкое и химическое, и не сразу вспомнил, откуда знаю этот запах. Потом как вспыхнуло: рентген в районной поликлинике, детство, мне лет восемь, перелом руки. Там так пахло из-за двери с надписью «Проявочная». Фиксаж, старый, советский, который мешали в бачках и выливали в раковину. К нему примешивался бетон, мокрый, недавно политый, и табак. Дешёвый, без фильтра, который курят не для удовольствия, а потому что курят. И поверх всего, тонко, как нитка в ткани, тянуло озоном. Таким же, как изо рта у Фины.

Я не стал об этом думать. Сейчас лучше побеспокоиться о ступеньках, потому что они были бетонные и без перил, а со светом здесь беда.

Лера включила фонарик на телефоне. Луч упал на стену, выхватил облупившуюся плитку, трубу в изоляции, обмотанную изолентой, табличку «Не курить» с нарисованной сигаретой, под которой на полу лежала гора окурков. Мы спустились, миновав пролёт, повернули, спустились ещё.

И тут я услышал гул.

Он шёл снизу и спереди, из глубины, низкий, натужный, с вибрацией, которая отдавалась не только в ушах, но и в зубах тоже. Так гудят трансформаторные будки во дворах, только громче и злее. Ну или аппаратура, которая была собрана в семидесятых, пережила три реформы. И до сих пор жрёт киловатты, потому что никто не нашёл, где у неё выключатель.

Фина остановилась. Я чуть не налетел на неё. Она стояла на ступеньке, наклонив голову набок, и… словно слушала? Не ушами, очевидно, наушники под шапкой глушили всё…

Я видел, как она положила ладонь на стену, туда, где гул чувствовался сильнее, и замерла, как замирает ноутбук, когда ему дали задачу, а он не понимает, в какой программе её открывать.

– Фина, – позвал я тихо и тронул её за локоть.

Она моргнула, убрала руку со стены и пошла дальше. Но ладонь вытерла о толстовку.

Внизу ждал коридор. Низкий, с трубами под потолком, с дверями по обе стороны. На одной висела табличка «Проявочная», буквы облезли до половины, на другой красный фонарь, выключенный. В конце коридора горел свет, жёлтый, из приоткрытой двери, и гул шёл оттуда.

Мы не дошли до неё метров пять.

Дверь проявочной слева распахнулась так резко, что ударилась о стену. Оттуда выскочил человек. Он держал в руках что-то длинное, металлическое, с двумя тяжёлыми плоскими губами на конце… щипцы?

Да, но не обычные, щипцы для проявки, которыми снимки таскают из ванночки в ванночку. Только эти были длиной в полметра и толщиной в хороший лом. И выглядели так, будто ими в своё время не снимки доставали, а признания.

– Вон! – крикнул человек. – Вон отсюда, падальщики! Я сказал главврачу, я ему сказал, пока он не отдаст мне кассеты сорок восьмого года, я ни одного акта не подпишу! Ни одного! Проваливайте, у меня тут лучевая нагрузка такая, что у вас через минуту зубы в карманы посыплются!

Он стоял в свете из той, дальней двери, и я успел его рассмотреть.

Лет пятьдесят пять. Жилистый, из тех, кто не толстеет, а сохнет. Волосы седые, взъерошенные, торчат клочьями. На нём был свитер, старый, растянутый, с оленями, которые бежали по груди в сторону левого плеча, а поверх свитера резиновый фартук, чёрный, весь в пятнах: бурых, жёлтых, зелёных и одном белом, прожжённом до дыры. Очки в роговой оправе, линзы такие толстые, что глаза за ними жили отдельно от лица.

И повязка. Широкая, медицинская, из того бинта, что продают в рулонах, намотанная в несколько слоёв и надвинутая низко на брови, как бандана у байкера. Под тканью, точно по центру лба, что-то выпирало. Словно большая шишка или…

Или третий глаз во лбу.

Он моргнул. Обычными глазами, за линзами. И в тот же миг бугорок под повязкой дёрнулся. Синхронно, едва заметно, как дёргается веко. Моргнул ещё раз, глядя на Леру. Бугорок повторил.

Твою ж… Правило. Гость с третьим глазом во лбу. Не впускать, иначе Смерть.

Здесь не мой Магаз, правила здесь не работают, Терминал меня не видит, штраф мне не выпишут. Но осадочек остался, и я почувствовал, как поясница зачесалась знакомым, нехорошим зудом.

Лера рядом коснулась кулона. Я скосил глаза: по чёрному камню шла седина инея, уже не тонкая, а густая, как на бутылке из морозилки.

– Стойте, – сказал я и шагнул вперёд, перекрывая Леру. – Стойте, мы не из СЭС. Мы вообще не из этих. Нас Сергунька прислал. Из «Полночи». Он типа… типа как маяк включил, аварийный, с вашим адресом, с вашей фамилией, доктор Штерн, «Био-Тест», всё как в…

Я не договорил. Я увидел, как у него меняется цвет лица.

Сначала красным пошла шея, потом щёки, потом всё остальное, до самой повязки, и под ней бугорок дёрнулся так, что бинт съехал на миллиметр. Щипцы в его руках лязгнули. Он их не сжимал даже, они сами как-то захлопнулись. Да с таким звуком, будто сработал капкан, и зацепили косяк двери, за которой он стоял.

Губы щипцов откусили от деревянного косяка кусок размером с кулак. Щепки брызнули на пол.

– Сергунька⁈ – Это он уже не крикнул, а выдохнул, и голос у него сорвался в хрип. – Этот ублюдок кислотный⁈ Недорезанный патологоанатом⁈ Он вам адрес дал⁈ Мой адрес⁈ Да я его трубкой от флюорографа насквозь проткну, через рёбра… через всё, что у него там вместо рёбер!

– Доктор, мы просто…

– Вон отсюда, его шавки! Передайте этой твари, что ноги его здесь не будет! Ни его, ни его тряпок, ни его пластмассовых игрушек!

Глава 12
Она их сожрет и не подавится

– Мы не шавки, – попробовала Лера из-за моей спины. – Он… он без сознания, он сам ничего не…

– Без сознания⁈ Он тридцать лет сознанием в принципе не пользуется, с тех пор, как ему первый раз в голову пришла идея!

Он пошёл на нас. Не побежал, а именно пошёл, тяжело, с щипцами наперевес, и я понял, что он собирается этими щипцами сделать с моей головой то же, что с косяком. Я отступил на шаг, толкая Леру за собой. Уже прикидывал, успею ли выхватить ручку, и что я вообще сделаю против полуметровых щипцов ножом в четыре сантиметра.

Не успел ничего. Фина вышла вперёд.

Она сделала это так же, как с замком. Просто шагнула, перехватила щипцы за середину, вынула их из рук Штерна одним движением, как вынимают из рук ребёнка ножницы, и отбросила в сторону. Они улетели в темноту коридора, лязгнули о трубу. Второй рукой она взяла его за горло. И подняла.

Штерн оторвался от пола сантиметров на двадцать. Ноги в резиновых сапогах забили по воздуху. Он захрипел, схватился обеими руками за её запястье, попробовал разжать. С тем же успехом можно было пытаться перекусить рельс.

Очки съехали ему на нос, бугорок под повязкой дёргался уже без остановки, и хрип у него был не испуганный, а возмущённый. Такой хрип, каким ругаются, когда нет слов.

– Фина, – сказал я. – Отпусти.

Она посмотрела на меня, уточняя.

– Отпусти, говорю. Он доктор. Докторов не душат… по крайней мере до того, как они выпишут справку.

Она разжала пальцы. Штерн рухнул на пол, на колени, схватился за горло, закашлялся.

Кашлял долго, с надрывом. Я уже начал думать, не перестаралась ли она. Но потом он поднял голову, поправил очки, и глаза за линзами были живые и злые, как у кота, которого облили из ведра.

– Ты, – он ткнул пальцем в Фину. Потом в меня. Потом в Леру, и палец у него дрожал от ярости. – Вы. Залезли. В закрытый подвал. Через замок. Сюда. Хрен знает кто, хрен знает откуда, в фартук мне чуть не влезли.

– Доктор…

– Штраф пять тысяч! Там написано! На двери! Крупными буквами, я сам писал, чтобы такие, как вы, читали! Пять тысяч, с каждого, и за косяк отдельно!

– Косяк вы сами, – заметила Лера.

– Косяк я сам, потому что вы! – Он поднялся, держась за стену, отряхнул фартук. Но без особого толка, такой фартук отряхнуть было невозможно. – И вот эта. Что это вообще? Откуда вы её взяли? Это он вам дал? Это его?

– Она моя стажёрка, – сказал я. – Недавно взяли на работу в магазин. Продукты двадцать четыре, Веретейский тупик.

– Стажёрка. – Он посмотрел на Фину. Та смотрела на него, слегка наклонив голову, с интересом, как на человека, который может ещё что-нибудь уронить и это придётся поднимать. – Стажёрка, которая мне чуть кадык не вынула. Хорошая у вас, значит, контора.

– Ночная.

– Оно и видно.

Он помолчал секунды две, потёр горло. Я надеялся, что на этом он выдохнется, но доктор Штерн показал, что недооценивать его не стоит.

– Сергунька, – произнёс он тихо, и это было хуже крика. – Он думает, я забыл? Он думает, тридцать лет прошло, и я забыл?

Мы с Лерой молчали. Фина мурлыкнула что-то себе под нос, две ноты, и тоже замолчала.

– Девяносто девятый год. Ноябрь. Он мне что сказал? Он мне поклялся, вот этим вот, – Штерн показал на свою ладонь, растопырив пальцы, – что это просто туша. Свиная. Для калибровки аппарата, чтобы плотность тканей выставить. Я спросил: Серёжа, почему у свиньи такая грудная клетка? А он мне: порода такая, венгерская. Венгерская!

– И что? – не выдержал я.

– А то, что она на третьи сутки встала. – Он сказал это ровно, глядя мне в лицо, как сообщают диагноз. – Встала, слезла со стола и ушла. Вместе с моим штативом. Штатив был из Германии, настоящий, а не это китайское… И автоклав. Что он в автоклаве оставил, а? Кто в автоклав заглянул первым? Кто потом за это отвечал перед комендантом общежития, где этот автоклав стоял? Я! Я отвечал! А он на следующий день пришёл в зелёном плаще, вот в этом своём, и спросил, есть ли у меня ещё кассеты!

Лера открыла рот и закрыла. Я, кажется, сделал то же самое, только медленнее.

– Нет, – сказал Штерн. Махнул рукой, будто отгонял от лица дым. – Нет уж. Я даже вспоминать не хочу. У меня от одного его имени сетчатка отслаивается, – он провел пальцами по повязке, по тому самому бугорку. – И что он оставил в конце лестницы в девяносто девятом, пусть сам и забирает. Я туда не спускался с тех пор и не спущусь.

Он развернулся и пошёл к свету в конце коридора, к гулу, шлёпая сапогами по бетону. На полпути остановился, не оборачиваясь.

– Щипцы мне поднимите. Они дороже вас троих вместе взятых.

Я посмотрел на Леру. Лера смотрела в темноту коридора, куда улетели щипцы. Лицо у неё было такое, будто она пыталась одновременно представить себе венгерскую свинью с человеческой грудной клеткой, идущую по ноябрьской Москве со штативом под мышкой, и не представлять этого ни за что.

– В конце лестницы, – проговорила она наконец. – Он сказал… Что там?

– Не знаю. И, судя по его лицу, узнавать за пять тысяч с каждого мне не хочется.

Фина уже ушла в темноту за щипцами. Я слышал, как она там подняла их, звякнула о трубу и, судя по звуку, что-то подкрутила в этой трубе.

…Фина вернулась из темноты раньше, чем я успел придумать, что делать дальше. Щипцы она несла одной рукой, за середину, как носят зонтик. Полметра железа, которое Штерн таскал с кряхтением и перехватом, у неё даже плечо не оттягивало.

А сам Штерн уже дошёл до двери в конце коридора и шагнул в свет. Сапоги зашлёпали дальше, внутри, и гул оттуда стал заметно громче.

Я прикинул расклад. Можно развернуться и уйти. Пять тысяч с носа он с нас всё равно не получит, не через суд же, а единственный свидетель взлома стоит рядом с его же щипцами и мурлычет босса-нову. Можно подняться наверх, отдать Кристине ещё четыре тысячи за анализ мочи на содержание плесени и вернуться в ларёк ни с чем. Или догнать мужика с третьим глазом, который только что обещал проткнуть нашего общего знакомого трубкой от флюорографа насквозь.

– Он нас сейчас дальше пошлёт, – предупредила Лера.

– Он уже послал. Дальше тут только проявочная.

Я пошёл за ним. Лера за мной, Фина замыкала, и щипцы в её руке мерно позвякивали о пряжку жилетки.

Комната в конце коридора оказалась не кабинетом, а чем-то средним между лабораторией, складом и логовом сумрачного гения. Высокий потолок с лампами в проволочных намордниках, две из трёх горели. Вдоль стен стеллажи, забитые коробками с надписями от руки, на полу змеились кабели в тканевой оплётке, толстые, как садовый шланг. В дальнем углу громоздилось что-то большое, накрытое брезентом, и гудело оттуда. Пахло горячей пылью, фиксажем и, почему-то, валерьянкой.

Штерн стоял спиной к нам у железного стола и перебирал бумаги, не глядя в них. Так перебирают, когда нужно чем-то занять руки, чтобы не взять что-нибудь тяжёлое.

– Доктор Штерн. Доктор, да послушайте вы секунду. Мы не его друзья. Я вообще не уверен, что у него есть друзья, кроме головы в банке с рассолом.

– У него есть мои кассеты. – Он не обернулся. – Это всё, что у него есть и будет.

– Да не нужны ему ваши кассеты! Он лежит! В мешке! На каталке, с биркой на ноге, его девка в кольчужных перчатках в ПАЗике увезла, я лично акт приёма-передачи подписывал, в двух экземплярах!

И тут Лера, которую я ни разу в жизни не слышал поддакивающей, поддакнула:

– Да! Ему челюсть набок свернули!

Насчёт челюсти, или куда именно ему втащила Фина, я уверен не был. Когда Зая его грузила, лицо у Сергуньки было таким серым и неподвижным, что я его как-то отдельно не разглядывал. Но поправлять не стал.

Штерн замер. Прямо на полушаге, одна рука с бумажками так и повисла над столом. Потом он медленно, очень медленно опустил её и повернулся. Очки съехали, он поправил их пальцем, и глаза за линзами сделались вдвое больше.

– Чего? – тихо спросил он. – Ему? Кто?

Я показал пальцем.

Фина стояла у стены, где на двух гвоздях криво висел жестяной знак с трилистником радиации. Висел он градусов на десять не так, как надо, и я видел по её лицу, что она это заметила ещё из коридора.

Фина наклонила голову, примерилась и свободной рукой подвинула знак. Тот встал ровно. Фина кивнула сама себе, перехватила щипцы поудобнее и только тогда заметила, что все на неё смотрят.

– Она. С одной плюхи. Через весь торговый зал, головой в стену коридора. Он штукатурку снёс, дверь выбил и вырубился наглухо, а у него на шее динамик заверещал. По наводке с динамика мы к вам и приехали.

В подвале стало тихо. Не просто тихо, а так, что я услышал, как в наушниках у Фины шуршит поролон, когда она переступила с ноги на ногу. Из-под брезента гудело: вж-ж-ж-ж.

Штерн моргнул. Бугорок под повязкой дёрнулся следом. Он моргнул ещё раз, и бугорок уже не дёрнулся, а затрепетал. Как будто там, под бинтом, что-то пыталось выбраться наружу и посмотреть само.

А потом по лицу доктора пошла улыбка. Я такие улыбки видел два раза в жизни: у бати, когда «Спартак» забил на девяностой, и у соседки по общаге, когда ей пришла посылка с Алиэкспресса, которую она ждала полгода. Улыбка шла снизу вверх, от подбородка, расправляла морщины, добиралась до очков. И за линзами глаза у Штерна стали мокрыми.

– С одной?.. – выдохнул он. – Прямо по этой его… ухмыляющейся серой харе?.. В стену?..

– В несущую. Штукатурка до сих пор сыплется. Я три раза подметал, и каждый раз в углу снова горка.

Штерн двинулся. Лера дёрнулась было, я тоже напрягся, но он шёл не к нам, он шёл к Фине, и шёл с раскинутыми руками. Выдернул у неё из пальцев щипцы, крутанул их, как барабанщик палочку, и с размаху грохнул о железный стол. Стол подпрыгнул, по нему поехала стопка кассет.

– Золото! – воскликнул он. – Святая девочка! Да я двадцать лет… нет, двадцать пять! Я четверть века мечтал, чтобы кто-нибудь вбил эту самодовольную тварь обратно в бетон, из которого она вылезла!

Он схватил Фину за обе руки и затряс. Фина посмотрела на его ладони, потом на меня. Я кивнул: всё нормально, не ломай ему ничего. Она перевела взгляд обратно на Штерна, и я увидел, как у неё медленно, неуверенно поднимаются уголки губ. Она не понимала, за что её хвалят. Но её хвалили громко, искренне и держали за руки, и ей это нравилось.

– Что же вы на пороге стоите⁈ – Штерн отпустил её и замахал на нас, как на кур. – Проходите, проходите, садитесь, вон табуретки, только на жёлтую не садитесь, у неё ножка. Чай? Спирт? Печенье есть, позавчерашнее, но без изотопов, я лично дозиметром проверял!

– Чай, – сказал я. – Спирт подождёт, нам ещё до вечера работать.

– А печенье точно без изотопов? – уточнила Лера, не садясь.

– Фон ниже, чем у нашей администраторши наверху. Кристины. Я её замерял, когда она мимо подвала ходила. Печенье чище.

Жаба у меня внутри кашлянула и осторожно подняла лапку. Я её понял без слов.

– Доктор, а насчёт пяти тысяч…

– Какие пять тысяч? – Он уже возился в углу у плитки, где на спирали стоял алюминиевый чайник, и даже не обернулся. – Забудьте. И косяк забудьте. У меня этих косяков по всему подвалу, я их сам жру, когда злюсь.

Жаба выдохнула и легла обратно.

Чай он разлил в химические стаканы, толстостенные, с делениями по сто миллилитров. Лере достался с меткой «не для питья». Она долго смотрела на эту надпись, прежде чем взять.

Печенье оказалось «Юбилейным», действительно позавчерашним, и Штерн вытряхнул его на лист рентгеновской плёнки вместо тарелки. Фина к чаю не притронулась, зато печенье разложила на плёнке в два ровных ряда, по шесть штук. И только после этого взяла одно и откусила.

Штерн смотрел на неё. Сначала просто смотрел, как смотрят на человека, который сделал тебе приятное. Потом взгляд у него изменился. Он поставил стакан на стол, не допив, вытер ладони о фартук, что было бессмысленно, и подошёл к ней вплотную.

– Та-а-ак. Сними-ка эту тряпку, милая.

Фина не услышала. Наушники держали крепко, а она как раз изучала печенье, не слишком ли криво откусила. Штерн подождал секунду и просто взял шапку двумя пальцами за край и стянул.

Лера рядом коснулась кулона. Я поймал её за локоть и чуть сжал: подожди.

Светлые волосы упали на лоб. Фина подняла глаза, увидела свою шапку в чужих руках, посмотрела на меня. Я снова кивнул. Она села ровно, сложила руки на коленях и замерла

Так сидишь в детстве в парикмахерской, когда не знаешь, что с тобой собираются делать, но тётя вроде добрая.

– Наушники не трогайте, – сказал я. – Она в них из-за слова. Есть одно слово, на которое она… реагирует очень бурно. Собственно, Сергунька его и сказал.

– Какое слово?

– Овощ. На букву «к». Я вслух не буду, не хочу потом под второй стеной подметать.

Штерн покосился на наушники, на их толстые зеленые чашки, и кивнул.

– Пусть сидят. Акустику лучше не рвать, раз уж держит.

Он наклонился к ней и раздвинул пальцами волосы надо лбом. Чёрные шишки блеснули под лампой, гладкие, ровные, обе одинаковые до миллиметра. Штерн провёл по левой сухим узловатым пальцем, сверху вниз, нажал, прислушался к чему-то. Потом сделал то же самое с правой. Наклонился ещё ниже и принюхался, шумно, по-собачьи, у самой кожи.

– Хм. – Он выпрямился и снял очки, протёр их краем свитера, надел обратно. – Холодная ковка. Швов нет, литьё исключено. Знакомая мерзость, очень знакомая. Почерк Сергуньки паршивого. Он всегда любил фаски криво снимать, эстет недоделанный.

– Фаски? – переспросила Лера.

– Край. Вот здесь, у основания, где кость переходит в кость. Должен быть под сорок пять градусов, а у него сорок два. Вечно сорок два, тридцать лет ему говорю, и тридцать лет он мне отвечает, что так красивее. – Штерн фыркнул. – Красивее. На живом человеке.

– Подождите, – сказал я, и чай во рту стал каким-то не таким. – Подождите, доктор. То есть это он ей… Сергунька ей это сделал? Руками?

– Руки его. – Штерн отвёл волосы Фины назад, посмотрел ещё раз на обе шишки, прищурился. – Руки точно его. А вот голова чья, это уже другой вопрос, и я бы на него ответил, прежде чем вы задали следующий.

Он развернулся и пошёл к брезенту в углу. Дёрнул за край, брезент пополз, свалился на пол пыльной кучей, и из-под него показалось… оно.

Я видел рентген в поликлинике. Белая пластиковая штука с экраном, медсестра нажимает кнопку из соседней комнаты, всё. А эта хреновина напоминала скорее шкаф размером с холодильник «ЗИЛ», чугунный, выкрашенный когда-то в светло-зелёный, а теперь в цвет болотной тины. На толстой стальной руке, которая выходила из шкафа, висела трубка, похожая на снарядную гильзу, вся в медных кольцах. Напротив, метрах в двух, стоял экран на станине, стекло мутное, с зеленоватым отливом. А между ними, по всему корпусу, кто-то за много лет налепил столько самоделок, что заводская машина под ними почти не угадывалась. Там были и тумблеры с подписями на изоленте, какие-то медные трубки, уходящие куда-то в пол, свинцовые пластины на проволочных скрутках, вольтметр со стрелкой, прикрученный на уголок, и прочая, прочая… На боку шкафа выпуклыми буквами стояло «РУМ-20», и под ними кто-то процарапал гвоздём: «не трогать, убьёт».

– Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, – сказал Штерн с нежностью. – Таких в стране осталось три. Два в музеях. Третий мой и работает.

Он вытащил откуда-то из-за шкафа два свинцовых фартука и бросил нам. Я поймал свой и чуть не сел. Килограммов двадцать, не меньше, и фартук этот был не из тех современных лёгких, а старый, прорезиненный, с настоящим свинцом внутри, тяжёлый и холодный, как дверь погреба. Поясница у меня ойкнула сразу, не разбираясь, от аномалии это или от груза.

Лера свой надела молча, только вздохнула, когда лямки легли на плечи, и стала похожа на средневекового кузнеца, который по ошибке зашёл в готический бар.

Жабо-бухгалтер осмотрел фартуки с ног до головы и подытожил: ладно, хоть за это денег не взял.

– А ей? – спросил я.

– Ей не надо. – Штерн уже вёл Фину за руку к экрану, ставил её между трубкой и стеклом, разворачивал боком, как манекен в витрине. – Ей, если я прав, надо совсем другое. Обычные лучи её не возьмут. Она их сожрёт и не подавится. Тут нужен мягкий гамма-спектр с преломлением по третьей гармонике, иначе на экране будет красивая девочка и ничего больше. Стойте ровно, милая. Руки по швам. Дышать можно, у вас же дыхание есть? Есть, вижу. Хорошо.

Фина стояла ровно. Она вообще умела стоять так, как не умеют живые люди, без покачивания, без переступания с ноги на ногу. Наушники на ней смотрелись дико, как на статуе, а светлые волосы она сама убрала за уши, и шишки торчали открыто, чёрные, матовые, не отражая света.

– А вы? – спросила Лера. – Вы сами без фартука.

– У меня своя защита. – Штерн коснулся повязки на лбу, коротко, двумя пальцами. – Тридцать лет нарабатывал. Отойдите за линию, вон там на полу красная. Не на неё, за неё. И не смотрите на трубку, когда щёлкнет, смотрите на экран.

Он взялся за рубильник. Не тумблер, а именно рубильник, с деревянной ручкой, какие бывают в старых кино про электростанции. Бугорок под повязкой замер, и я вдруг понял, что первый раз за всё время он не дёргается в такт морганию.

– Сейчас мы поглядим, – тихо сказал Штерн, – чего он ей под черепную коробку напихал.

И дёрнул.

Лампы под потолком притухли сразу, разом, как будто кто-то зажал им рот. Из шкафа взвыло. Сначала низко, потом выше, выше, выше… вой перешёл в такой звук, с каким в старых фильмах пикируют бомбардировщики, прямо на тебя, в самую макушку. Пол под кроссовками завибрировал. Чайник на плитке звякнул крышкой. Кулон у Леры на груди пошёл инеем на моих глазах, не седым, а белым, толстым, как на батарее зимой, когда её прорвало и вода замёрзла. Она его не трогала, стояла и смотрела на экран.

Экран засветился. Зелёным, тем фосфорным зелёным, каким светятся стрелки на дедовых часах, если их подержать под лампой. Сначала ничего, муть и рябь. Потом муть разошлась, и на стекле проявилась Фина.

Скелет. Нормальный человеческий скелет, рёбра, позвоночник, череп в профиль, ключица, кисть руки с пятью пальцами, всё на месте. Я даже успел выдохнуть. Шишки на черепе были, да, две плотные тени над лобной костью, но и они выглядели просто как кость, выросшая не там.

А потом я разглядел «нити».

Они шли внутри. По черепу, по его внутренней стороне, тонкие, тоньше волоса, светящиеся чуть ярче кости. Вдоль позвоночника они проходили по каждому позвонку отдельно и перескакивали на следующий. По рёбрам, по костям рук, по бедру. Не хаотично. Они были уложены. Петля к петле, узел к узлу, с такой точностью, что в первую секунду мне показалось, будто я смотрю не на человека, а на плату из вскрытого ноутбука, на эти дорожки, которые кто-то развёл по текстолиту с лупой в глазу. А во вторую секунду плата перестала быть платой. Узлы складывались в знаки, знаки в ряды, и ряды эти я не мог прочесть, но точно видел, что они читаются. Как вязь на старых ножнах в музее. Как рисунок на той женщине в коридоре наверху, с сыпью клинописью. Только у той он сидел на коже, а здесь он был вшит в кость.

Самый густой узел сидел у основания черепа. Там, где шея переходит в голову, нити сходились в тугую светящуюся розетку размером с монету, и от неё, как от сердцевины, расходилось всё остальное.

Фина стояла и моргала. На экране это выглядело так, будто в пустых глазницах что-то вспыхивало и гасло.

Я посмотрел на Штерна.

Улыбка с него сошла. Не сразу, не стёрлась, а именно сошла, как сходит краска, когда её долго держат под дождём. Он стоял у рубильника, не отпуская ручку, и смотрел на экран, и за толстыми линзами я не видел его глаз, только зелёные отражения стекла. Потом он поднял свободную руку и поправил повязку на лбу. Чуть сдвинул, подтянул, разгладил бинт по центру.

И бугорок под бинтом повернулся. Я это видел. Не дёрнулся, не затрепетал, а именно повернулся, медленно, как поворачивается голова, когда человек переводит взгляд с одного предмета на другой, и уставился в экран. Повязка в том месте слегка натянулась.

Штерн молчал долго. Из шкафа выло. Иней на кулоне у Леры начал сползать каплями.

– Так, детишки, – произнёс он наконец, тихо и совершенно без той весёлости, которая была в нём пять минут назад. Вообще без ничего, одним ровным голосом, каким читают результаты анализов тем, кому они не понравятся. – Шутки кончились. Теперь рассказывайте: где вы её откопали и сколько часов вам осталось жить, если хозяин этой конструкции придёт за ней обратно?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю