Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)
Глава 84. Дин
Глава 84. Дин
Возвращаться в «Ураган-Стрит» после того поражения было как засовывать руку в ту же ловушку, которая уже один раз прищемила палец. Воздух здесь был другим. Не просто враждебным – самодовольным. Они считали, что нашли ключ. Что один дурацкий гол сломал нашу машину. Мы вышли на разминку под их улюлюканье, и я ловил себя на том, что не злюсь. Во мне бушевала не ярость, а ледяная, тихая ярость. Та самая, о которой говорил Тим. Мы были не обиженными. Мы были опасными.
Игра началась так, как мы и договаривались. Первые десять минут мы отдали им. Пусть владеют, пусть думают, что мы в шоке. Мы просто стояли в обороне, как скала, но скала, которая едва заметно шевелится, готовясь к обвалу. Они бросали, но их броски были нервными, неточными. Они ждали, что мы сломаемся. А мы просто ждали.
И вот он, наш момент. Контратака. Быстрый вынос, три паса, и я уже несусь на их вратаря один на один. В последний момент краем глаза вижу, как их защитник, тот самый здоровяк, что всю прошлую игру ставил мне подножки, летит на меня сбоку. Не для того чтобы отобрать шайбу. Чтобы ударить. Я успеваю вложиться в бросок – шайба влетает в сетку! – и в следующее мгновение мир взрывается болью. Он влетает в меня всем весом, мы оба падаем на лёд, и я слышу, как что-то хрустнуло. Не у меня. Удар пришёлся по корпусу, больно, но терпимо. А вот крик... крик был рядом.
Поднимаюсь, отряхиваюсь. Вижу: рядом, скорчившись, лежит Сэм. Наш молодой, быстрый, вечно улыбчивый нападающий. Он не успел уклониться от того здоровяка, который промахнулся мимо меня. Тот, по инерции, врезался в Сэма, и они оба ударились о борт. Но Сэм принял удар на себя неудобно. Он лежит, не двигаясь, схватившись за колено, лицо искажено гримасой такой боли, от которой у меня сжимается желудок.
Медики выбегают на лёд. Тишина в арене теперь уже не самодовольная, а шокированная. Мы все столпились вокруг. Сэма осторожно грузят на носилки. Он даже не кричит, просто стискивает зубы, и по его лицу текут слёзы от боли и бессилия. Он смотрит на нас, и в его взгляде – не страх, а ярое, пожирающее отчаяние. Он понимает. Мы все понимаем. Это конец. Не игры. Его плей-офф.
Его уносят. Свисток. Нам дают два минуты меньшинства за тупую, опасную игру того уродца. Но штраф сейчас – не наказание для них. Это плевок на могилу. Мы стоим в кругу. В глазах у каждого – не горе. Сталь. Сталь, закалённая в гневе.
– За Сэма, – тихо, но так, что слышно всем, говорит Андерс. – Не для него. За него. Каждая шайба. Каждая победа. Отныне.
Мы киваем. Слова не нужны.
И когда мы выходим отбивать это меньшинство, с нами что-то происходит. Мы не просто защищаемся. Мы караем. Наша «коробка» двигается как один организм, выжигая каждую их попытку. А выйдя из штрафа, мы превращаемся в смерч. Не слепой. Холодный, расчётливый. Та злость, что копилась с прошлой игры, что закипела после травмы Сэма, вылилась не в драки, а в совершенную игру. Мы режем их защиту быстрыми пасами. Мы бросаем не от безысходности, а с убийственной точностью. Наш второй гол – красота, в которую вложена вся наша боль. Третий – просто издевательство над их растерянностью.
Они пытаются ответить грубостью, но теперь это выглядит жалко. Мы просто уворачиваемся и забиваем им ещё. И ещё. К третьему периоду они просто сдались. Просто катаются, ожидая конца. Счёт становится неприличным. Мы выигрываем 5:1.
Но в раздевалке после игры нет безумного ликования. Есть тихое, суровое удовлетворение и пустота на месте, где всегда сидел Сэм. Его шкафчик стоит закрытый. Кто-то положил на него его клюшку.
– Он выбыл до конца плей-офф, – коротко сообщает Брукс, войдя. – Разрыв. Операция, долгое восстановление.
Никто не говорит ничего. Просто Дерек, наш громила, который редко что-то говорит, подходит к шкафчику Сэма и стучит по нему кулаком. Раз. Два. Три. Это не гнев. Это – клятва.
– Значит, играем за двоих, – наконец говорит Тим, разбивая тишину. – За каждого, кто не может быть здесь. Играем так, чтобы ему, глядя на нас с больничной койки, не было стыдно. Чтобы он гордился. Чтобы он знал, что его боль не напрасна. Что мы дойдём до конца. И поднимем тот чёртов кубок так высоко, чтобы он увидел его оттуда.
Мы все поднимаем глаза. И в этот момент понимаем: мы больше не просто команда, которая хочет выиграть. Мы – братство, которое обязано победить. Ради того, кто остался на поле боя. Ради того, чтобы его жертва не была напрасной. Серия теперь 3-1 в нашу пользу. До финала – один шаг. Но этот шаг мы сделаем не просто для себя. Мы сделаем его с ним. С его клюшкой в нашей коллективной воле. И никакие «Громобои» нас уже не остановят.
Глава 85. Ана
Глава 85. Ана
Решение не выходить в пятой игре, в нашей крепости, перед нашими людьми, с целью закрыть серию, – было подобно добровольному разоружению перед решающим штурмом. Его приняли на самом верху: Брукс, Майкл. Логика была железной, почти безжалостной: «Пусть они приезжают сюда, ждут нашего главного оружия, а мы ударим чистым хоккеем. Чтобы даже нам самим доказать, что мы можем всё и без тебя.»
Я понимала. Я согласилась. Но стоя в полумраке служебной ложи над трибунами «Девилз-Арены», я чувствовала, как каждый нерв в теле кричит, что это ошибка. Не потому, что я тщеславна. Потому что я чувствовала связь. Связь между моим голосом и их волей на льду. Мы были единым механизмом. И сейчас из него вынимали сердцевину, чтобы проверить, будет ли он работать на одних шестерёнках.
Зал был полон. Электричество ожидания било током. Они пришли не просто поболеть. Они пришли участвовать в казни. Они ждали того же, что и «Громобои» – оглушительного начала, после которого враг будет обречён. Ждали знакомого гула, света, моей фигуры на сцене.
Но свет не гас. Просто прозвучала обычная, будничная вступительная музыка. И на лёд выкатились наши парни. Без предварительного заряда. Без той невидимой волны, что обычно катилась перед ними, сминая волю соперника ещё до вбрасывания.
И я увидела это в их лицах. Не растерянность. Глубокую, сосредоточенную напряжённость. Они вышли не как хозяева, уверенные в своей силе. Они вышли как солдаты, которым приказали сражаться без артподготовки. Они знали, что должны сделать всё сами. И этот груз ответственности висел на них тяжёлым плащом.
Игра началась. Наши играли правильно. Чётко. Дисциплинированно. Но это была игра управляемая, а не ведущая. Не было того безумного напора, той гипнотизирующей сыгранности, что обычно сметала всё на своём пути. Мы контролировали шайбу, но не контролировали ритм. Не задавали его.
«Громобои», напротив, казалось, вздохнули с облегчением. Их страх перед неизвестностью, перед психологической атакой, исчез. Перед ними была «всего лишь» великолепная хоккейная команда. А с командой можно бороться. Они заиграли жёстче, наглее, с отчаянной злостью загнанного в угол зверя, который вдруг не увидел перед собой дрессировщика с хлыстом.
И пошло-поехало. Наша ошибка в нейтральной зоне – их контратака – гол. Первый период закончился в их пользу. В перерыве я видела, как Брукс что-то яростно чертит на доске, а парни слушают, но в их глазах нет той ответной искры. Есть тяжелая решимость, но нет веры в чудо, которую я обычно зажигала первыми нотами.
Второй период был битвой, но битвой на истощение. Мы сравняли счёт. Но это был гол усилия, а не прорыва. «Громобои» не сломались. Они, почувствовав нашу уязвимость, стали ещё опаснее. Их грубость была теперь расчётливой, их защита – непрошибаемой. Они не боялись.
А потом – третий период. Роковые десять минут. Наша усталость (не физическая, а та самая, ментальная, от необходимости всё делать самим) против их остервеневшей надежды. Они забили второй. А когда мы, в отчаянии, сняли вратаря, вколотили третий в пустые ворота.
Тишина в «Девилз-Арене» после гола в пустые ворота была страшнее любого рёва. Это была тишина краха иллюзий. Тишина осознания, что наша неприступная крепость дала трещину не из-за мощи врага, а из-за того, что мы сами добровольно открыли ворота.
3:1. Серия теперь 3-2. У них есть жизнь. А у нас... у нас теперь есть сомнение.
Я стояла в ложе, и мой взгляд встретился с Тимом, когда он, потный и разбитый, шёл в раздевалку. Он не винил меня. В его взгляде было что-то худшее: пустота. Пустота человека, который сделал всё, что мог, по плану, а план провалился. И теперь не понимает, что делать дальше.
Мы проиграли не потому, что я не вышла. Мы проиграли потому, что нарушили свою же экосистему. Отказались от своей магии, чтобы доказать свою силу. И в итоге потеряли и то, и другое. Теперь «Громобои» верят. А нам предстоит снова лететь в их логово, в ад их уверенной, ожившей ненависти, и выигрывать шестую игру. Уже без права на ошибку. Уже с призраком этого домашнего поражения за спиной.
И самое страшное – я не знала, смогу ли теперь что-то исправить. Смогу ли снова стать тем голосом, который они услышат, или этот акт самоубийственного «доказательства» разорвал что-то важное навсегда.
Глава 86. Тим
Глава 86. Тим
Самолёт на выезд в шестую игру был летающим склепом. Не та сосредоточенная тишина перед боем, а густая, удушающая тишь сожаления. Сожаления о той дурацкой, ненужной гордости, что заставила нас отказаться от нашего же оружия дома. Теперь мы летели не закрывать серию. Мы летели спасать её. И каждая минута в воздухе напоминала, что у нас уже нет права на ошибку. Что мы сами загнали себя в угол.
Их арена, «Ураган-Стрит», встретила нас уже не просто ненавистью. Триумфальным предвкушением. Они чуяли кровь. Они видели нашу растерянность в пятой игре, и теперь были уверены – гигант дрогнул. Их рёв, когда мы выкатились на разминку, был не просто громким. Он был уверенным. Они уже считали серию своей.
И это пожирало изнутри. Я видел это в глазах парней. В опущенных плечах Дина после неудачного броска в разминке. В слишком сосредоточенном, почти паническом взгляде молодого запасного, который вышел за Сэма. Сомнение. Оно витало над нами, как смог. Сомнение в себе, в системе, в том, сможем ли мы вернуть ту магию, что сама собой отвернулась.
Игра началась адски. Мы играли правильно. Вызубренно правильно. Но игра шла мимо нас. Мы владели шайбой, но не чувствовали её. Бросали, но не верили, что забьём. А они... они просто ждали. Ждали нашего промаха. И мы его совершали. Снова и снова. Нервы. Проклятые, дребезжащие нервы.
Их первый гол был не результатом их гениальности. Это был подарок. Моя собственная, глупая потеря шайбы у синей линии, паническая передача поперёк, перехват – и чистое исполнение. 1:0. И после этого гола я увидел в глазах некоторых наших что-то, от чего похолодело внутри. Принятие. Принятие поражения как чего-то неизбежного.
Мы отыгрались. Чудом. После щелчка Андерса со штрафного, который скорее попал в защитника и отскочил в сетку. 1:1. Но этот гол не вдохнул в нас жизнь. Он лишь отсрочил агонию.
Игра превратилась в кошмар. Две команды, скованные страхом проиграть. Они боялись упустить шанс вернуться в серию. Мы боялись эту серию проиграть. Получился хоккей без души, без идей, без красоты. Грубая, унылая борьба в центре, прерываемая редкими, нервными вылазками.
Так мы дотянули до овертайма. А потом – до буллитов.
Когда судья указал на центр, в моей груди что-то оборвалось. Буллиты. Лотерея. Испытание не мастерства, а нервов и удачи. А удача... удача последние две игры дышала нам в спину ледяным дыханием.
Первым шёл их лучший снайпер. Холодный, расчётливый финт – и шайба за спиной у Блейза. 0:1.Я вышел вторым. Лёд под коньками казался ватным. Я видел только пятак вратаря, его маску, его сосредоточенные глаза. Я сделал то, что делал тысячу раз на тренировках. Финт на бросок, уход на удар слева... и моя шайба, чисто, аккуратно, звенит о штангу и отскакивает в сторону. Не в створ.
Тишина на арене взрывается рёвом. У меня перед глазами плывут чёрные пятна. Опять штанга. Опять этот сантиметр, который стал пропастью.
Наши следующие два пополнения тоже не забили. Их вратарь угадывал, ловил, отбивал. А их второй игрок аккуратно положил шайбу под перекладину.
Всё. Свисток. 2:0 в буллитах. 3:3 в серии. Ничья.
Мы стоим на льду, не двигаясь. Их ликуют, падают друг на друга. А мы просто замерли, как истуканы, в центре чужой арены, слушая этот оглушительный гул торжества. У меня нет сил даже на злость. Только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота поражения, которое пришло не из-за того, что мы были слабее. Из-за сантиметра. Из-за неудачи. Из-за той самой, предательской фортуны, что теперь развернулась к ним лицом.
Мы улетаем домой не для того, чтобы отпраздновать выход в финал. Мы улетаем на седьмую игру. Решающую. Всё или ничего. И мы летим туда с камнем на душе. С сомнением в сердцах. И с холодным, неумолимым знанием: чтобы выиграть теперь, нам нужно будет не просто играть. Нам нужно будет совершить чудо. Вернуть ту веру, ту ярость, то единство, что мы так легкомысленно отбросили в пятой игре. И я не знаю, осталось ли в нас на это сил.
Глава 87. Ана
Глава 87. Ана
Решение выходить в седьмой, решающей игре далось не просто. Оно было выстрадано. Все понимали, что вернуться к «просто хоккею» уже нельзя. Нужно было не просто играть. Нужно было воскрешать. Воскрешать дух. Веру. Ту самую, первородную силу, с которой всё начиналось. И я знала, какая песня должна стать нашим последним шансом, нашим отчаянным воплем к небесам. «Champion» Bishop Briggs. Не гимн, а рычание. Не уверенность, а вызов судьбе, брошенный из самой глубины отчаяния.
Я готовилась как никогда. Каждую ноту пропускала через боль за их поражения, через свою вину за ту пятую игру, через леденящий ужас от мысли, что всё может закончиться здесь. Сегодня мы должны были выйти не артистами. Жрецами. Проводниками последней, святой ярости.
«Девилз-Арена» перед игрой была похожа на храм перед казнью. Воздух звенел не от ожидания победы, а от мольбы. Пятнадцать тысяч молитв, обращённых к льду, к шайбе, к несправедливым хоккейным богам. Когда свет погас, наступила не тишина, а гулкое, тревожное завывание ветра в трубах – такой мы сделали вступление.
И я вышла. Не в блеске. В черном, с лицом, исчерченным серебряными, как слёзы, линиями грима. Первый удар барабана грохнул, как удар сердца под водой. И мой голос, хриплый, сорванный, вырвался не песней, а заклинанием:
«I am the champion!»
Я вкладывала в каждый звук всё: нашу общую боль, наше падение, нашу злость на самих себя. Я пела не для зала. Я пела сквозь стены, в ту самую раздевалку, где они сейчас сидели, с опустошёнными душами. Я пыталась влить в них эту дикую, необузданную энергию выживания, эту готовность разорвать всё зубами.
На сцене мы с ребятами выкладывались на разрыв. Джеймс рвал струны, Мэттью бил в барабаны, будто хотел их проломить. Свет бил в глаза ослепительными вспышками, будто призывая к пробуждению. Это было самое мощное, самое отчаянное выступление в моей жизни.
И они вышли. Наши парни. Их лица были не воодушевлёнными. Они были пустыми. Как будто моё заклинание прошло сквозь них, не задев. Они выкатились на лёд, и с первой же смены стало ясно – искра не зажглась. Они двигались правильно, но без огня. Без того самого, безумного куража, который был в них, когда они были непобедимы.
А «Громобои»... они вышли уверенными хищниками. Они не боялись больше ни нашей арены, ни нашего гнева. Они видели перед собой не чемпионов, а теней. И они принялись эти тени методично добивать.
Игра стала похоронным маршем. Мы забили первыми – сухой, безэмоциональный гол Андерса после скидки. 1:0. Но даже этот гол не разбудил нас. Он лишь на минуту заглушил рёв трибун. Они сравняли. Потом вышли вперёд. Каждый их гол был как нож, всаживаемый медленно и точно. Наши попытки отыграться были нервными, рваными, лишёнными какой-либо идеи.
Я смотрела с края льда, и у меня внутри росла чёрная, ледяная пустота. Я видела, как Тим, сделав невероятное усилие, прорывается один на один... и неточно бросает в грудь вратарю. Видела, как Дин ввязывается в силовую, не ту, что нужно. Видела, как в их глазах гаснет последняя надежда.
Третий период мы просто... доживали. «Громобои» контролировали шайбу, тратили время, а мы бессильно метались, уже не веря в чудо. Последняя шайба в пустые ворота прозвучала похоронным звоном. 4:1. Серия проиграна. Финал конференции проигран.
Когда финальная сирена оглушила арену, воцарилась та тишина. Тишина краха мира. А потом её разорвали не крики трибун «Громобоев», а звук, от которого сжимается сердце. Плач. Тихий, сдержанный, но всеобъемлющий. Плач детей, женщин, суровых мужчин в свитерах с нашей эмблемой. Вся наша крепость, наша семья, рыдала.
Я стояла за бортом, и слёзы текли у меня по лицу, стирая серебряный грим чёрными полосами. Я не пыталась их сдержать. Я смотрела, как наши парни, согнувшись, почти не глядя, жмут руки победителям и уплывают в туннель. Как Андерс, наш капитан, с сухим, застывшим лицом, последним покидает лёд. Как Тим, проходя мимо, даже не поднимает на меня глаз.
И я поняла страшную вещь. Моя песня, моё последнее, самое мощное заклинание – оно не сработало. Не потому, что было плохим. А потому, что нечего было воскрешать. Дух был уже мёртв. Убит сомнениями, страхом, той самой глупой гордостью в пятой игре и безжалостным прессом неудачи. Я пела реквием по чемпиону, который уже умер. А они просто вышли отдать последний долг.
Я отвернулась и пошла прочь от льда, от этого горя, от этого всеобщего плача. И я плакала громче всех. Не только из-за поражения. Из-за чувства чудовищной, беспомощной вины. Я была их голосом. А в самый важный момент этот голос оказался эхом в пустоте. И теперь эта пустота поглотила нас всех. Наш сезон, наша мечта, наша история – всё закончилось здесь, под рыдающий хор нашего же стадиона. И я не знала, останется ли что-то после этого. Останемся ли мы после этого хоть чем-то.
* * *
Я ждала в самом глухом, безлюдном уголке подтрибунья, где бетонные стены впитывали даже эхо собственных шагов. Здесь не доносился больше плач трибун, только гул уходящей толпы и грохот закрывающихся металлических ворот – звуки заканчивающегося мира.
Я прислонилась спиной к холодной стене, обхватив себя руками, и не сдерживала слёз. Они текли тихо, без рыданий, но бесконечно, смывая остатки грима и оставляя на коже солёные, липкие дорожки. Я плакала за них. За их пустые глаза на льду. За эту чудовищную, несправедливую тяжесть поражения, которая теперь легла на плечи каждого. И за себя. За своё бессилие. За тот последний, отчаянный крик, который так и остался криком в пустоте.
Шаги послышались издалека. Тяжёлые, волочащие. Я узнала их ритм, даже не видя. Он шёл один. Не с командой. От команды.
Он появился в конце коридора, залитый жёстким светом аварийной лампы. Он был ещё в половине экипировки: мокрый, пропахший потом и поражением свитер, щитки на ногах. Клюшку он тащил за собой, как ненужную уже палку. Его лицо было маской из усталости, горечи и той же самой, всепоглощающей пустоты, что была во мне.
Он увидел меня, остановился на секунду, и в его глазах ничего не изменилось. Не было вспышки нежности, раздражения, благодарности. Была лишь усталая узнаваемость, как узнают в кромешной тьме очертания другого человека, застрявшего в той же трясине.
Он медленно подошёл и остановился в двух шагах. Не обнял. Не заговорил. Просто стоял, глядя куда-то мимо меня, в бетонную стену. И я видела, как его челюсть напряжённо двигается, сдерживая что-то, что рвётся наружу.
– Я... я пыталась, – выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, сдавленно от слёз. – Последним, что у меня было. Всей душой...
Он медленно кивнул, всё так же не глядя на меня.– Знаю. – Его голос был глухим, безжизненным, как этот коридор. – Слышали. В раздевалке слышно было.
– И? – спросила я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его из его уст.– И ничего, – он наконец перевёл на меня взгляд. В его глазах была бездна такого отчаяния, от которого у меня перехватило дыхание. – Пусто, Ана. Внутри просто... пусто. Как будто всё, что было – вся та ярость, та сталь, эта твоя музыка... всё это было не настоящим. А сегодня показали настоящий облик. И он... он оказался слабым.
Это было хуже любого обвинения. Это было признание краха изнутри. Он не винил меня. Он винил... саму суть того, что мы строили. И это было невыносимо.
Я не выдержала. Новый поток слёз хлынул из глаз, и я зарыдала уже открыто, беззвучно, трясясь всем телом, прикрыв лицо руками. Я плакала за его пустоту. За то, что не смогла её заполнить. За то, что наша великая история закончилась вот этим – ощущением фальши и беспомощности.
И тогда он сделал шаг. Не для объятия. Он просто упал на колени передо мной, уронив клюшку с грохотом, который эхом раскатился по коридору. Он не заплакал. Он просто уткнулся лбом в мою жилетку, и всё его большое, сильное тело содрогалось от глухих, беззвучных спазмов. Это не были рыдания. Это были конвульсии души, выворачивающей наружу всю накопленную боль, усталость и крушение веры.
Я опустила руки и просто обняла его голову, прижала к себе, позволив своим слезам капать ему на мокрые от пота волосы. Мы не говорили ни слова. Не было слов, способных что-то исправить или объяснить. Была только эта общая, животная агония поражения, которую мы делили здесь, на холодном бетоне, вдали от чужих глаз.
Он дрожал, а я плакала, и мы были двумя половинками одного сломанного целого. Не влюблёнными. Не союзниками. Сокамерниками одного провала. И в этой тишине, нарушаемой только приглушёнными всхлипами и его прерывистым дыханием, хоронилось всё: наша непобедимость, наша магия, наша общая мечта о Кубке. Оставались только мы – израненные, опустошённые и бесконечно, бесконечно далёкие от того, чем были ещё вчера.
