Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)
Перерыв в раздевалке прошёл в почти медитативной тишине. Ни криков, ни эмоций. Брукс показывал на планшете, где они оставляют дыры. Мы кивали. Андерс тихим голосом говорил о терпении. Все мы были внутри той самой капсулы стоицизма, что она для нас создала.
И когда в третьем периоде, на 53-й минуте, после нашего бесконечного, изматывающего цикла в их зоне шайба, наконец, после десятка рикошетов нашла дорогу в сетку после броска Келлера, трибуны взорвались. Но на льду мы просто собрались у скамейки. Похлопали друг друга по шлемам. Без криков. Так, как это делают части одного механизма после успешной операции. 1:0.
Последние семь минут мы просто похоронили игру. Контроль, выбросы, смены. «Громобои» пытались что-то сделать, но их движения стали тягучими, запоздалыми. Их таран затупился о нашу гранитную выдержку.
Финальная сирена прозвучала как логичное завершение формулы. 1:0. Первая игра финала – наша.
В раздевалке царила не эйфория, а глубокая, спокойная уверенность. Мы сделали именно то, что планировали. Мы выстояли. Мы их перетерпели.
Позже, уже дома, когда я обнял её, всё ещё бледную и молчаливую, я прошептал ей на ухо:– Твой голос... он был во мне. Как программа. Когда было больнее всего – он просто... отключал боль. Делал её неважной.Она обняла меня в ответ, прижалась щекой к моей груди.– Это и была цель, – выдохнула она. – Не вдохновить. Обезболить. Чтобы вы могли думать только об игре.– Это сработало, – сказал я. – Мы были... не людьми. Мы были стеной. А стены не чувствуют. Они просто стоят.
И в этот момент я понял всю гениальность и весь ужас того, что она сделала. Она не дала нам сил. Она забрала у нас слабость. И в этой пустоте, где не было места страху и боли, осталось только одно – железная воля к победе. И пока её голос звучал где-то в глубине памяти, эта воля была непоколебима.
Глава 82. Ана
Глава 82. Ана
Победа в первой игре была не триумфом, а подтверждением. Подтверждением того, что наша философия – выстоять, перетерпеть, измотать – работает против любой грубой силы. Но одна победа в финале – это не серия. «Громобои» не сломлены. Они унижены, злы и будут мстить на нашей же земле во второй игре. Им нужно вернуть себе ощущение собственной мощи. Нам же нужно было не дать им этой иллюзии. Не новой стеной, не новым оружием. Нужно было напомнить. Себе и им. С чего всё началось.
Идея пришла сама собой, простая и ясная, как удар колокола. «Champion». Та самая, самая первая. Та, с которой я пришла в этот клуб на прослушивание, когда всё было впереди. Она была не про ярость войны, не про ледяную стойкость. Она была про первопричину. Про внутренний огонь, который заставляет подниматься после каждого падения. Про ту самую, чистую, неиспорченную веру в то, что ты рождён для величия.
Это был риск. После таких монументальных, сложных произведений вернуться к чему-то более прямолинейному, почти гимновому. Но в этом и был смысл. Мы возвращались к корням. Чтобы показать: всё, что мы построили – вся эта сталь, вся эта ярость, вся эта несгибаемость – выросло из этого простого, горячего семени.
В студии мы играли «Champion» по-новому. Не так, как тогда, на прослушивании – чуть робко, выверяя каждый звук. Теперь в ней была мощь, обретённая в боях. Джеймс вложил в басовую линию не просто ритм, а фундамент. Мэттью отбивал чёткий, победный марш, но с такой сокрушительной уверенностью, будто каждый удар барабана вбивает гвоздь в крышку гроба сомнений. Мы не переаранжировали песню. Мы возвеличили её. Наполнили её опытом всех наших побед и поражений.
* * *
День игры. «Девилз-Арена» была наэлектризована иначе. Не давящим ожиданием, а нетерпением. Болельщики жаждали не выстоять, а победить. Они пришли увидеть, как мы добьём раненого зверя.
Когда погас свет, и на сцену ударили не холодные лучи, а тёплый, золотистый свет, на трибунах прокатился удивлённый гул. Они ждали очередного действа, леденящего душу. А мы дали им солнце.
Я вышла в простом чёрном, но на этот раз – с едва уловимой улыбкой. Не насмешкой. Улыбкой человека, который помнит, с чего начинал. Первые аккорды – чистые, мощные, узнаваемые для тех, кто следил с самого начала.
«The battle's coming now... The fury shakes the ground...I've come to take my crown»
Я пела не в зал. Я пела нашим парням, которые уже стояли в туннеле, готовые к выходу. Я пела эту песню для них. Чтобы они вспомнили тот огонь, что горел в каждом из них, когда они впервые надели форму «Дьяволов». Не расчёт, не тактику, не железную дисциплину. А ту самую, первобытную, мальчишескую жажду стать чемпионом.
В припеве я вложила всю силу, на которую была способна. Но это была не ярость. Это была уверенность. Уверенность, выстраданная и закалённая.
«Oh yeah, I know...I am, I am the champion
Woah, come on, try and take it... Woah, it all comes down to this and
Deep in my bones, oh yeah, I know...I am, I am the champion»
Мы не стояли на месте. Джеймс и Мэттью двигались, отдаваясь ритму. Девушки группы поддержки, снова в своих ярких костюмах, выстроились не в скульптурные группы, а в живую, пульсирующую волну энергии. Они не изображали стойкость. Они излучали силу. Ту самую, которую мы все здесь, на этой арене, черпали друг у друга.
И когда песня взмыла к своей кульминации, и я выкрикнула последнее «CHAMPION!», подняв кулак вверх, арена взорвалась. Это был не рёв одобрения зрелища. Это был клич. Единый, мощный ответный вопль восемнадцати тысяч человек, которые вспомнили, зачем они здесь. Зачем мы все здесь. Не просто выиграть серию. Стать чемпионами.
Я видела, как в туннеле наши парни, слушая этот гимн, выпрямились. На их лицах появились не сосредоточенные маски, а знакомые, горящие глаза. Глаза охотников. Глаза тех, кто помнит вкус первой победы и хочет вкусить его снова. На самой высокой ноте.
Спускаясь со сцены, я почувствовала лёгкость. Мы не давили, не гипнотизировали. Мы разбудили. Разбудили ту самую, простую и страшную силу, с которой всё начиналось. Силу веры. И теперь этой вере предстояло выйти на лёд и встретиться с местью «Громобоев». Но теперь наши парни шли не просто играть. Они шли доказывать. Что они – чемпионы. Не по статусу, а по сути. И это, как я знала, было самым опасным состоянием для любого соперника.
* * *
Они выехали на лёд не так, как после «Numb». Тогда они были ледяными, незыблемыми глыбами. Сейчас они горели. Тот самый, чистый огонь из «Champion», который мы разожгли, отразился в их глазах, в их резких, уверенных движениях на разминке. Это была не слепая ярость – это была уверенная сила. Они помнили, кто они. И они вышли это доказывать.
«Громобои», однако, тоже не собирались сдаваться. Их месть была предсказуемой и страшной в своей простоте: они удвоили грубость. Если в первой игре они били, чтобы сломать дух, то сейчас они били, чтобы покалечить. С первых же минут лёд превратился в поле брани. Свистки судьи звучали почти непрерывно. В воздухе висели оскорбления, угрозы, хруст силовых приёмов на грани фола.
И наши ответили. Но не так, как ожидали «Громобои». Они не полезли в драку. Они приняли вызов и превзошли его в игре. Каждый грязный приём, каждый удар в спину у борта словно только подливал масла в их внутренний огонь. Я видела, как Тим, приняв особенно жёсткий, но не замеченный судьёй удар, не пошёл выяснять отношения. Он, стиснув зубы, тут же включился в атаку, отдав невероятно точный пас на ход, едва не приведший к голу.
Это был их ответ. Не кулаками. Клюшками. Скоростью. Умом. «Champion» звучала в каждом их движении: в рывке Келлера, сносившего защитника не силой, а манёвром; в хладнокровном сейве Блейза после сливного броска; в невозмутимой, чёткой игре Андерса, который, словно дирижёр в эпицентре бури, направлял оборону.
Гол родился не из ярости, а из этой сфокусированной, кипящей энергии. На 15-й минуте второго периода, после очередного нашего вскрытия их зоны, Дин, наш «молот», оказался на точке. Но он не стал вколачивать. Он сделал точный, почти интеллигентный кистевой бросок – шайба прошила толпу у ворот и влетела в сетку. 1:0.
Арена взорвалась тем самым «звуком победы», о котором пелось в припеве. Но на льду наши парни лишь коротко переглянулись, кивнули и покатились назад. Они не праздновали. Они работали. Работали с холодным, чемпионским рвением.
«Громобои» вспылили. Их игра стала ещё грубее, но при этом – судорожной, нервной. Они теряли концентрацию, совершали ошибки. А мы... мы лишь сильнее сжали тиски. Наша игра стала острее, быстрее, безжалостнее. Это было похоже на то, как мастер-кузнец бьёт по раскалённому металлу: каждый удар – точный, осмысленный, приближающий к нужной форме.
Второй гол был вопросом времени. И он пришёл – красивейшей комбинацией, быстрым пасом из-за ворот, молниеносным щелчком Андерса. 2:0. После этого в «Громобоях» что-то надломилось окончательно. Они ещё пытались, но уже без веры. Их месть выродилась в бессильную злобу.
Финальная сирена зафиксировала разгром. 3:0 (ещё одна шайба в пустые ворота в концовке). Серия 2-0 в нашу пользу.
В раздевалке после игры царила атмосфера не безумного веселья, а глубокого, профессионального удовлетворения. Они не просто выиграли. Они победили философию. Они показали, что чемпион – это не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто умнее, быстрее и несгибаемее духом. Они приняли самую грязную игру и превратили её в свой триумф.
Ко мне подошёл Джеймс, вытирая пот с лица.– Сработало, – сказал он просто. – Они услышали не песню. Они услышали призвание. И откликнулись на него.– Это был не мой голос, – ответила я, глядя на наших парней, которые теперь уже позволяли себе улыбаться и шутить. – Это был их собственный. Я просто... напомнила им, как он звучит.
Тим, поймав мой взгляд через всю раздевалку, поднял руку с жестом «ОК». В его глазах читалась та же мысль. Они не нуждались больше во внешней мотивации. Они нашли её внутри. В том самом чемпионе, который был в каждом из них с самого начала. И теперь, с этой верой, с этой жаждой, они были по-настоящему неуязвимы. Даже для «Громобоев». Даже для всего мира.
Глава 83. Тим
Глава 83. Тим
Настроение в самолёте на первую выездную игру финала было... другим. Не было той сосредоточенной тишины, что бывала перед самыми тяжёлыми битвами. Была лёгкая, уверенная оживлённость. Мы вели 2-0. Мы разгромили «Громобоев», выдержав их адский прессинг. Мы были непобедимы. И в этом, как позже выяснилось, таилась ловушка.
Их арена, «Ураган-Стрит», встретила нас не просто враждебным рёвом. Молчаливой, давящей ненавистью. Они не кричали. Они бурили нас взглядами с трибун. Они знали, что проигрывают серию, и эта тихая ярость была страшнее любого шума. Их команда вышла на лёд не мстить, а калечить. Каждый силовой приём, каждый подножный бросок был выверен, легален по форме, но с таким переизбытком жестокости, что лёд, казалось, стонал.
Мы были готовы к грубости. Но не к такому её количеству и качеству. Игра сразу же рассыпалась на череду драк у бортов, штрафов и остановок. Наш красивый, быстрый хоккей захлебнулся в этой трясине. Мы пытались играть в свою игру, но каждый наш рывок прерывался либо жёстким, но чистым силовым, либо мы сами попадали в меньшинство из-за ответных, необдуманных действий.
Первый период прошёл в нашем тотальном владении шайбой... и в полном отсутствии реальных моментов. Мы контролировали, но не могли пробить их оборону, выстроенную в три ряда перед воротами. Блейз парировал редкие выстрелы «Громобоев», но и они не были опасны.
Во втором периоде случилось то, чего мы никак не ожидали. На ровном месте. Обычный обстрел их ворот, шайба отскочила к защитнику, длинная, невнятная передача через всю площадку... и их нападающий, не отличавшийся ни скоростью, ни умением, просто промахнулся по шайбе при приёме. Но шайба, перекрутившись, ударилась об его конёк и, описав дурацкую дугу, медленно поползла в наши ворота, пройдя между щитками ничего не понимающего Блейза. 1:0. Дурацкий, обидный, нелепый гол.
Этот гол, как кислота, разъел нашу уверенность. Мы продолжили владеть шайбой, бросать, но наши действия стали нервными, торопливыми. Мы хотели отыграться быстро, красиво, одним ударом – как делали это дома. А они... они просто хоронили игру. Выбрасывали шайбу из зоны, менялись, ложились под броски. Их вратарь ловил шайбу и держал её по пять-семь секунд, прежде чем вбросить. Судьи ничего не делали. Игра превратилась в мучительную, безнадёжную осаду бетонного бункера.
В третьем периоде мы выложились полностью. Бросали всё, что могли. Шайба звенела от штанги, отскакивала от вратаря в сантиметре от линии, летела мимо пустого угла. Удача, та самая верная спутница, что вела нас весь плей-офф, в этот вечер отвернулась. Она сидела на их скамейке и смеялась над нами.
А потом, за три минуты до конца, когда мы сняли вратаря, они выкатили шайбу из зоны, и их форвард, едва пересёкши красную линию, отправил её в пустые ворота. 2:0. Приговор.
Финальная сирена прозвучала как пинок под дых. Мы стояли на льду, опустив головы, в то время как их арена ревела от облегчения и злорадства. Мы не проиграли по игре. Мы проиграли по глупой, слепой случайности и чудовищному, выверенному до мелочей грязному терпению соперника. Они нас не переиграли. Они нас задушили.
В гостевой раздевалке царила гробовая тишина. Не злости. Пустоты. Андерс сидел, уставившись в пол, не двигаясь. Буш молча ходил из угла в угол. Дин врезал кулаком в стену, но даже этот звук был приглушённым, бессильным.
Я раздевался механически. В ушах всё ещё стоял тот дурацкий свист шайбы, залетающей после рикошета от конька. Неудача. Та, против которой бессильны любая тактика, любой дух, любая песня.
Мы проиграли не потому, что были слабее. Мы проиграли потому, что хоккей – чёртова игра, где иногда побеждает не тот, кто лучше, а тот, кому повезло не сломать шею, поскользнувшись на шкурке от банана. И это понимание было горше любого тактического поражения.
Серия стала 2-1. Всё ещё в нашу пользу. Но что-то сломалось. Не вера в победу. Такая вера слепа. Сломалось ощущение неуязвимости. Ощущение, что мы – сила природы, которую нельзя остановить. Нам показали, что можно. Грязью, терпением и одним дурацким рикошетом.
Дорога в отель прошла в полной тишине. Каждый был наедине со своими мыслями. Мои были просты: завтра будет новая тренировка. Новая установка. И нам придётся снова выходить и выгрызать победу. Уже без короны на голове. Уже без ощущения, что мы – избранные. Просто как команда, которая хочет выиграть Кубок. И, возможно, в этой новой, более горькой ипостаси, мы станем ещё опаснее. Но сегодня... сегодня просто болело. Болело от несправедливости игры, которую мы любили больше всего на свете.
* * *
Номер отеля был слишком тихим после того шума – и внешнего, рёва арены, и внутреннего, гула собственной неудачи. Дурацкий гол. Рикошет. Пустота после финальной сирены. Всё это крутилось в голове, как разбитая пластинка. Я сел на кровать, потянулся к телефону. Не для того чтобы кому-то жаловаться. Просто... чтобы увидеть лицо, которое не будет смотреть на меня с разочарованием или попыткой дежурно подбодрить.
Видеовызов. Гудки. И на экране – она. Дома. В нашей гостиной, в свете знакомого торшера. Без грима, в старой футболке. Выглядела уставшей, но её взгляд был острым, живым, настоящим.
– Привет, – сказал я, и голос прозвучал хриплее, чем я ожидал.– Привет, – её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. – Видела концовку. Жесть.
В её тоне не было ни жалости, ни паники. Была констатация. Как будто она сказала «ну, сегодня дождь». И от этого стало чуть легче.– Жесть – это мягко сказано, – я провёл рукой по лицу. – Они даже не выиграли. Они... пережили. А мы проиграли из-за какого-то клоунского рикошета.– Да, – просто согласилась она. – Так бывает. И что теперь?
Её вопрос повис в тишине комнаты отеля. Не «как ты?», не «что чувствуешь?». «И что теперь?» Вопрос человека, который ждёт не эмоций, а решений.– Теперь... – я задумался. – Теперь нужно не дать этой досаде всех разъесть. Мы в раздевалке молчали как убитые. Это хуже любого крика.– Значит, твоя работа – заставить их говорить, – сказала она. – Не как лидер. Как свой. Как тот, кому тоже обидно до чёртиков. Начни с себя. Скажи им, что ты чувствуешь. Глупейшую злость на этот рикошет. Бессилие. А потом спроси их. И главное – напомни.
– Напомнить? О чём? – спросил я, хотя уже догадывался.– О том, кто они, – её голос притих, стал почти интимным, несмотря на тысячи километров между нами. – О том, что они не та команда, которую ломает одна неудача. Они – та команда, которая после такой неудачи возвращается и рвёт. Потому что им есть что доказывать. Уже не «Громобоям». Себе. Что этот дурацкий гол – просто случайность. А случайности не повторяются. Повторяется мастерство. И оно – на вашей стороне.
Я слушал, и её слова, как всегда, ложились прямо на больное место, не как бальзам, а как точный хирургический инструмент.– Страшно, что это съест команду изнутри, – признался я тихо.– Не съест, если вы это съедите первыми, – парировала она. – Вместе. Собери их. Не на официальный разбор. Просто... поговорите о той самой игре, ради которой всё это началось.
Она была права. Нам нужно было не тактическое совещание. Нам нужен был разговор. Чтобы выпустить пар, чтобы увидеть, что эта боль – общая. А из общей боли рождается общая ярость. Общая решимость.– Спасибо, – выдохнул я, и в этом слове была благодарность не за поддержку, а за ясность. За то, что она видела суть сквозь миль и эмоций.– Не за что, – она улыбнулась, и в её глазах блеснула та самая стальная нежность. – Теперь иди. К своим. Твоё место сейчас там. А я... я буду здесь. Буду помнить, с чего вы начинали. И буду ждать, когда вы вернётесь домой.
Она поднесла два пальца к губам и легонько дунула в камеру – наш заменитель поцелуя на расстоянии.– Удачи. Покажите им, из какой стали вы сделаны. Не той, что не гнётся. А той, что гнётся, но не ломается. И возвращается с удвоенной силой.
Связь прервалась. Я ещё минуту сидел, глядя на экран, где только что было её лицо. Горечь никуда не делась. Но она перестала быть ядом, разъедающим изнутри. Она стала топливом. Топливом для разговора, для сплочения, для того самого «что теперь».
Я встал и вышел в коридор. Пошёл не к лифту, а по этажу. Стукнул в первую дверь – к Дину. Потом к Келлеру. Потом к Андерсу. Просто сказал: «Собираемся у меня. Поговорить. Не о хоккее. О том, какого хрена».
И когда они, хмурые, но без отторжения, начали сходиться в моём номере, я знал, что она снова была права. Наше самое страшное поражение могло стать началом нашей самой яркой победы. Потому что мы были вместе. И потому что где-то далеко на нас смотрели глаза, которые верили в нас даже тогда, когда мы сами в себе сомневались.
* * *
Номер был тесным для такого количества крупных, мрачных мужчин, от которых ещё пахло потом, льдом и поражением. Они втиснулись кто куда: Дин сидел на подоконнике, Келлер – на краю ванной в открытой двери санузла, Андерс и Буш заняли два кресла, остальные расположились на полу или стояли, прислонившись к стенам. Воздух был густым от молчания и невысказанной злости.
Я стоял посередине, чувствуя тяжесть их взглядов.– Ладно, – начал я, ломая тишину. – Херовая игра. Дурацкое везение у них. И мы проиграли. Давайте с этого начнём. Не будем делать вид, что всё окей.
– Окей? – хрипло фыркнул Дин, не отрывая взгляда от пола. – Да нас ограбили, как последних лохов. Весь матч их мочили, а они один раз пнули – и гол. Какая нафиг тактика?
– Тактика наша была правильной, – спокойно, но твёрдо сказал Буш. – Мы их переиграли по всем показателям, кроме одного – счёта. Иногда так бывает.– И что, с этим смириться? – вырвалось у Келлера.– Нет, – ответил я за всех. – Не смириться. Использовать.
Все посмотрели на меня.– Использовать как? – спросил Андерс, его спокойный голос был как якорь в этом море раздражения.– Как дрова для костра, – сказал я, вспоминая слова Аны. – Мы сейчас все злые до чёртиков. На них, на судей, на эту дурацкую шайбу, на весь этот город. Правильно? Так давайте не молчать. Давайте эту злость вытащим наружу. Прямо сейчас. Кто что чувствует? Дин?
Дин поднял взгляд, его глаза горели.– Чувствую, что хочу что-нибудь разбить. Желательно того громилу, который по коньку попал.– Хорошо, – кивнул я. – Запомни это чувство. А ты, Келлер?– Чувствую, что нас обманули, – буркнул тот. – Что мы играли в одну игру, а они – в другую. Грязную.– И они в ней выиграли сегодня, – констатировал я. – Так что, мы теперь тоже будем играть в грязную?Вопрос повис в воздухе. Все понимали – нет. Наша сила не в этом.– Нет, – тихо, но чётко сказал Андерс. – Мы будем играть в свою. Но с удвоенной, с утроенной злостью. С холодной, концентрированной злостью. Они думают, что сломили нас этой случайностью. Они ошибаются. Они нас разозлили.
И вот оно. Фраза, которая соединила все наши чувства в одно.– Именно, – подхватил я. – Они думают, что теперь мы сломленные, что удача отвернулась. А на самом деле они просто разбудили в нас ту самую злость, с которой мы начинали каждый раунд. Помните «Ready for War»? Помните ту ярость перед первой игрой с «Акулами»? Вот она. Она вернулась. Только теперь она не от неуверенности. Она от обиды. От понимания, что мы лучше, но проиграли из-за ерунды.
Я обвёл взглядом комнату. Напряжение в лицах начало сменяться чем-то другим. Не спокойствием, а сосредоточенной решимостью. Злость перестала быть хаотичной, она начала кристаллизоваться.– Завтра они выйдут уверенные, что нашли нашу слабину, – продолжал я. – Что один дурацкий гол сломал нас. И мы им это покажем первые десять минут. Пусть думают, что мы в себе не уверены. Пусть расслабятся. А потом... – я сделал паузу, – потом мы включим ту самую игру. Не просто контроль. Мы включим каток. Мы будем их давить не просто владением. Мы будем их давить скоростью и умом, залитой в эту нашу сегодняшнюю злость. Каждый пас будет со злостью. Каждый бросок будет со злостью. Каждый силовой приём – не чтобы покалечить, а чтобы унизить их попытки играть с нами в ту же игру.
В комнате стало тихо, но это была уже не тишина поражения. Это была тишина усвоенного урока. Тишина перед бурей.– Мы проиграли битву, – подытожил Андерс, вставая. – Не войну. И завтра мы начнём новую битву. Не с нуля. С опытом этой боли. И выиграем её. Потому что мы – не те, кто ломается от одного рикошета. Мы – те, кто после такого рикошета возвращается и забивает десять. Всем понятно?
По комнате прокатился низкий, согласный гул. Не крик. Рычание. Рычание загнанного в угол, но не сломленного зверя, который только что понял, что его противник не сильнее – ему просто повезло.
Люди стали расходиться, но уже не с опущенными головами. С твёрдыми, решительными лицами. Процесс пошёл. Яд был выплеснут, и на его месте рождалось новое, куда более опасное топливо – холодная, расчётливая ярость.
Когда все ушли, я снова сел на кровать и взглянул на телефон. Я не стал ей звонить. Просто отправил короткое сообщение: «Разговор состоялся. Злость легализована. Завтра будет ответ.»
Ответ пришёл почти мгновенно: «Знаю. Никогда в вас не сомневалась. Спите. Завтра вам понадобятся силы, чтобы хоронить их.»
Я выключил свет и лёг. Впервые за этот вечер мысли были не о том дурацком голе. Они были о завтрашней игре. О том, как мы выйдем на лёд и превратим сегодняшнее унижение в их самое сокрушительное поражение. Сон пришёл быстро и был крепким. Как у солдата перед атакой, который знает, что завтра он возьмёт реванш.
