Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"

Автор книги: Anastaysha Frost

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

Глава 45. Дин

Глава 45. Дин

Рид собирается везти её к родителям. Он не говорил об этом прямо, но это читалось во всём: в его новой, обретённой твёрдости на льду, в отсутствии той лишней, бесполезной злобы, в том, как он теперь иногда задерживался после тренировки, не спеша, будто у него есть куда больше важного, чем просто посиделки в баре.

И знаете что? Я его поддерживаю. Искренне. Потому что вижу, как она его меняет. В лучшую сторону. Он стал не мягче – он стал устойчивее. Как скала, в которую вбили стальной штырь. И этот штырь – она. За такой штырь держаться не стыдно. Я принял его новую реальность. Как партнёр. Как друг.

А внутри всё скрипело и горело.

Потому что каждый раз, когда я видел её – на арене, в промо, в редких случаях в коридорах клуба, – меня пронзала та же самая, дикая, нелепая мысль: «Почему не я?». Не в смысле «хочу её отобрать». А в смысле... почему у меня нет этого? Почему в моей жизни нет такого человека, который смотрел бы на меня не как на «Ледяного короля» Фроста, звезду и добытчика, а просто как на Дина? Который бы ждал не с криками после матча, а с тихим «как ты?» и тёплым ужином. Который был бы моим штырём.

Но её штырь уже был занят. Надёжно. И глядя на них, я понимал, что там, в их крепости, мне места нет. Да я и не лез бы. Не в моих правилах ломать то, что построено честно.

Поэтому вечером после той самой тренировки, после душа и разговора с Ридом, я не поехал в свою пустую стеклянную коробку с видом на город. Я поехал в бар. Не тот пафосный, где тусуются агенты и фанатки, а старый, потертый спорт-бар у арены, где пахнет пивом, жареными крыльями и мужским одиночеством.

Я сел у стойки, заказал виски, и почти сразу ко мне подсела она. Брюнетка, с острым каре и такой же острым взглядом. На ней была чёрная водолазка и кожаная куртка. Она не узнала меня сразу – в полумраке, без формы, я был просто высоким парнем с усталым лицом.– Место свободно? – спросила она, и голос у неё был низким, с хрипотцой.– Всё за твои деньги, – буркнул я, отодвигая свой стакан.

Мы разговорились. Её звали Кали. Она графический дизайнер, фанатка хоккея, приехала из другого города по работе. Она была умна, остра на язык, и в её глазах читался такой же, как у меня, голод – не по еде, а по чему-то живому, что могло бы на время заглушить внутреннюю тишину. Она узнала меня, конечно, но не стала визжать. Кивнула с уважением: «Хорошо играешь, Фрост». И продолжила говорить о типографиках и о том, как «Дьяволы» проиграли тот матч с «Соколами» месяц назад.

Мы выпили. Потом ещё. Её смех был громким и немного фальшивым, мои шутки – циничными и плоскими. Но был контакт. Было физическое притяжение – простое, необременительное. Её рука легла на моё предплечье, когда она смеялась. Моя – на её талию, когда мы вышли из бара в холодную ночь.

Мы поехали ко мне. В лифте она прижалась ко мне, и я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань водолазки. Пахло алкоголем, её духами с ноткой пачули и... пустотой. Её пустотой и моей.

В квартире, под мерцающим светом неоновой вывески напротив, мы целовались у окна. Её губы были настойчивыми, руки – быстрыми. Это не было нежностью. Это было попыткой заполнить пробел. Грубой, отчаянной, временной. Когда мы занимались сексом на моём огромном, холодном диване, я закрыл глаза. И в темноте, под её негромкие стоны, мне почему-то вспомнился не её острый профиль, а совсем другое лицо. С сосредоточенным, спокойным взглядом, обращённым не на меня, а на человека, который был для неё всем.

Утром Кали ушла быстро, оставив номер на клочке бумаги от квитанции. «Было весело. Если захочешь ещё раз «обсудить типографику» – звони». Я смял бумажку и выбросил. Она была неплохой. Умной, красивой. Но она была не тем.

Я стоял у окна, пил воду и смотрел на просыпающийся город. Где-то там Рид, наверное, уже проснулся. Рядом с ней. И они, наверное, говорили о чём-то своём, тихом и важном. А я был здесь. В своей идеальной, пустой квартире. С победой вчерашнего вечера, которая на вкус была как пепел.

Я поддерживал его. И буду поддерживать. Потому что он мой друг и партнёр. И потому что то, что у них есть – это правильно. Но чёрт возьми, как же больно иногда бывает быть просто зрителем на самом интересном матче в твоей жизни. Матче, в котором тебе никогда не выйти на лёд.

День был серым и слякотным, одним из тех, когда город будто выжат досуха, а лёд под коньками кажется особенно жёстким и недружелюбным. После тяжёлой, изматывающей тренировки я застрял в пробке, и эта бессмысленная тряска в салоне только усилила чувство внутренней пустоты. В голове стучала одна и та же мысль: они сейчас вместе. Готовятся к тому визиту. Обсуждают что-то, смеются. А я еду в никуда.

Я уже почти доехал до своего района, когда взгляд зацепился за витрину небольшой, неприметной художественной лавки. Не магазина для хобби, а именно лавки, где продавали бумагу ручной выделки, редкие пигменты, старинные перья. То место, куда могла бы заглянуть она.

Я резко свернул на парковку, даже не отдавая себе отчёта, зачем. Вошёл внутрь. Воздух пах пылью, деревом и чем-то сладковатым – клеем или старыми книгами. Пожилая женщина за прилавком лишь кивнула, погружённая в реставрацию какого-то потрёпанного фолианта.

Я бродил между стеллажами, ощущая себя чужаком в этом тихом царстве. Кисти, тюбики, блокноты с грубой, фактурной бумагой... И тут я увидел его. Небольшой ящичек из тёмного дерева, с латунной фурнитурой. Внутри, на бархатных ложементах, лежал набор из шести графитовых карандашей разной степени твёрдости. Не простых, а тех самых, профессиональных, с маркировкой, которую я однажды видел в её разбросанных на столе принадлежностях. Они выглядели как инструменты хирурга – строгими, точными, бескомпромиссными в своём качестве.

Без лишних мыслей я взял ящичек, оплатил и вышел. Теперь он лежал на пассажирском сиденье, маленький, тёмный, весомый.

Я не планировал дарить его. Не было повода. Более того, это было странно, почти неуместно. Но я вёл машину уже не к своему дому, а к их – вернее, к его дому, где теперь жила и она. Я припарковался в паре кварталов, достал из бардачка чистый конверт, вложил туда коробку и написал на лицевой стороне просто: «А. Джонс».

Ничего больше. Ни «от Дина», ни пожеланий. Просто конверт.

Я подошёл к подъезду, где знал код (Рид как-то продиктовал его для экстренного случая). Зашёл в вестибюль, нашёл их ящик и опустил туда конверт. Сердце глупо колотилось, будто я совершал что-то запретное. А может, так и было.

Я не ждал благодарности. Не ждал вообще ничего. Это был не жест ухаживания. Это была... Попытка хоть как-то, на материальном уровне, коснуться того мира, который меня манил и в который мне не было пути. Подарить ей инструмент для её мира. Чтобы он, этот инструмент, возможно, создал что-то прекрасное. И чтобы я, где-то на краю её вселенной, мог знать, что хоть одна линия, один штрих в её работе был сделан тем, что купил я. Глупо, инфантильно, безнадёжно.

Я вышел на улицу, сел в машину и ещё долго сидел, глядя на освещённые окна их этажа. Ничего не произошло. Но внутри что-то улеглось. Та самая, ноющая зависть на секунду сменилась странным, горьким спокойствием. Я сделал что-то. Бескорыстно (почти). Просто потому, что мог. Потому что видел в ней не объект желания, а мастера. И мастеру нужны хорошие инструменты.

Я завёл двигатель и уехал. В пустую квартиру, в тишину, в очередную бессонную ночь. Но теперь с каким-то странным, крошечным чувством причастности. Я не был в их команде. Но я, как минимум, снабдил их талантливого нападающего боеприпасами. И в этой роли – молчаливого, анонимного поставщика – было какое-то утешение. Хотя бы потому, что это была роль. А не просто пустота.

Глава 46. Ана

Глава 46. Ана

Мир после утреннего предложения Тима раскололся на два параллельных потока. Первый – привычный, жёсткий ритм работы. Репетиционный зал, неумолимый взгляд Мэри, давящий бит «All Eyes On Me», в который я должна была встроиться не как эмоция, а как часть механизма. Каждый шаг, каждый поворот головы выверялся до микрона. «Ты не человек, ты – функция, – твердила тренер. – Функция по управлению вниманием. Никаких лишних эмоций. Только исполнение кода». Это было изнурительно и по-своему медитативно. В эти часы я могла не думать ни о чём, кроме работы мышц и ритма.

Но стоило музыке смолкнуть, как наваливался второй поток – тихий, но куда более мощный вихрь из «а что если».Родители . Само слово звучало как приговор. Не его родители – они были абстракцией, людьми с фотографий и редких историй. А моя собственная неуверенность. Что я им скажу? Чем буду заниматься за столом? Вдруг они увидят во мне не того, кто нужен их сыну, а просто случайную девушку из шоу-бизнеса? Вдруг им покажется что я не подхожу для такого парня, как Тим?

Он, конечно, всё чувствовал. Не лез с расспросами, но его забота стала ещё плотнее, почти осязаемой. Утром – уже готовый завтрак. Вечером – массаж ног без напоминаний. И его слова: «Просто будь собой». Они звучали как инструкция, которую невозможно выполнить. Потому что «я сама» в такой ситуации – это комок нервов.

Вечером, возвращаясь домой с репетиции, я чувствовала себя выжатой в обоих смыслах. В подъезде, открывая почтовый ящик, я наткнулась на плотный конверт. На нём – только моё имя, написанное чётким, незнакомым почерком.

В лифте я вскрыла его. Внутри лежала коробка из тёмного дерева. Открыв её, я замерла. На бархате лежали шесть графитовых карандашей. Не просто карандашей. Те самых. Koh-i-Noor, самой высокой серии, с той самой маркировкой, о которой я мечтала, но никогда не покупала – слишком дорого для инструмента, который в моей работе был основным, но не единственным. Я вынула один. Он был идеально заточен, тяжёлый, с благородным матовым покрытием. Инструмент ювелира. Или архитектора.

Рядом не было записки. Ни слова. Просто подарок. Анонимный. Беспричинный. Безупречный.

Сердце ёкнуло странно. Это не был жест Тима – он дарил практичные вещи, или те, что имели для нас общее значение. Это было что-то иное. Что-то от человека, который видел во мне не артистку, не девушку хоккеиста, а художника. Который понимал ценность инструмента. И подарил его просто так. Без повода. Без ожидания чего-либо взамен.

Я стояла в прихожей, сжимая в руках холодное дерево коробки, и чувствовала, как часть внутреннего тремора утихает. Кто бы это ни был – этот жест был якорем. Напоминанием: у тебя есть не только страх и неуверенность. У тебя есть дело. Мастерство. И кто-то это видит и ценит настолько, что дарит тебе идеальный инструмент для него.

Тим вышел из гостиной, услышав, как я замерла.– Что это? – спросил он, подходя.Я показала ему открытую коробку. Он взял один карандаш, покрутил в пальцах, его взгляд стал оценивающим, профессиональным.– Качественно. Дорого. Безделушка? – в его голосе не было ревности, только любопытство.– Не безделушка. Инструмент. Самый лучший. – Я закрыла коробку. – И нет ни записки, ни ничего.Он молча смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул, как будто поставив в голове галочку напротив какого-то своего пункта.– Значит, у тебя появился тайный поклонник с хорошим вкусом. Или просто кто-то, кто уважает твою работу. – Он положил руку мне на плечо. – Приятно?– Странно, – честно призналась я. – Но... да. Приятно. Как будто... меня увидели. Не там, на арене. А здесь. За столом.– Тебя и видят, – сказал он просто, целуя меня в лоб. – Просто не все умеют это показать так изящно. Иди, попробуй их. Новый инструмент должен быть опробован.

Я пошла к своему мольберту, к незаконченному этюду – зарисовке ночного города из нашего окна. Взяла новый карандаш. Он лежал в руке как продолжение пальцев. Линия ложилась на бумагу бархатистой, глубокой, невероятно послушной. Это было волшебство. На несколько минут я забыла и о родителях, и о репетициях, и о страхе. Была только бумага, графит и тихое, совершенное удовольствие от процесса.

Позже, ложась спать, я думала об этом дне. О жёстких рамках репетиции. О бездне страха перед будущей встречей. И о маленькой, тёмной деревянной коробке, которая стала мостом между этими мирами. Кто-то, возможно, даже не подозревая, дал мне не просто карандаши. Он дал мне подтверждение. Что я – не только девушка, которой предстоит экзамен. Я – профессионал. Художник. И с таким багажом можно смело идти куда угодно. Даже знакомиться с родителями самого серьёзного и надёжного человека на свете. Потому что у меня есть не только он за спиной. У меня есть я сама. И моё дело. И даже кто-то тайный, кто в это дело верит.

Я перевернулась и прижалась спиной к тёплому, крепкому телу Тима. Его рука автоматически обвила мою талию.– Всё в порядке? – прошептал он в полутьме.– Да, – ответила я, и в этот раз в слове не было дрожи. Была усталость, но и странная, новая твёрдость. – Всё в порядке. Спокойной ночи.– Спокойной, – он крепче прижал меня к себе, и его дыхание стало ровным.

И я заснула. С карандашами под подушкой (в переносном смысле) и с его рукой на талии (в самом что ни на есть прямом). Два разных жеста поддержки. Один – громкий, надёжный, мой личный щит. Другой – тихий, анонимный, напоминающий о моих собственных крыльях. И вместе они создавали ту самую точку опоры, с которой было уже не страшно смотреть в лицо любому завтрашнему дню.

* * *

Три часа дороги пролетели в странном онемении. Я сидела, смотрела в окно на уходящие за горизонт леса и думала о том, что делаю самое страшное в жизни дело – еду на казнь. Казнь приговором: «Недостаточно хороша». Тим, будто чувствуя мой мандраж, одной рукой держал руль, другой – мою ладонь, крепко, молча. Его спокойствие было почти осязаемым, как броня.

Дом предстал перед нами не грозной крепостью, а утопающим в осенней листве бунгало с дымком из трубы и гирляндами фонариков на веранде. У ворот уже стояли двое. Хелен и Дэвид Рид.

Хелен была миниатюрной, с мягким, словно вылепленным из теста лицом и русыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Но главное – её глаза. Тёплые, карие, точь-в-точь как у Тима, когда он смотрел на меня без своей привычной брони. Она не стала ждать, пока мы выйдем, а сама подошла к машине, распахнула мою дверь.– Ана, дорогая, – сказала она, и её голос звучал как обволакивающее какао. Она обняла меня, и от неё пахло корицей, яблоками и чем-то неуловимо домашним. – Наконец-то. Мы так ждали.

Дэвид стоял чуть поодаль. Высокий, прямой, с седыми висками и суровым, непроницаемым лицом. Он был похож на скалу, с которой когда-то скатился Тим. Его рукопожатие было твёрдым и коротким.– Ана, – произнёс он, кивнув. – Рады видеть.

Мы вошли внутрь. Дом был тёплым, уютным, слегка старомодным. Везде следы большой семьи хоккеистов: потертый ковёр в гостиной, полки, ломящиеся от книг и фотографий, смешные детские рисунки в рамках рядом с дипломами. Моё сердце сжалось. Я вторгалась в святая святых.

В гостиной нас уже ждали. Поднялись двое мужчин. Братья.– Вот и наш затворник со своей тайной, – гаркнул старший, Нейт, подходя и хлопая Тима по плечу так, что тот слегка наклонился. Он был ещё массивнее Тима, с открытым, насмешливым лицом и живыми глазами. – Ну, показывай, что за сокровище спрятал!Младший, Джейк, был более подтянутым, с озорными глазами и гитарой в углу. Он обнял меня легко, по-дружески.– Не слушай его, Ана. Он просто завидует, что у Тима вкус есть, а у него одни неудачные свидания.

Мы сели за огромный кухонный стол. Начался... не допрос. Сплав. Хелен подливала чай и расспрашивала о моих родителях (тихо вздохнула, узнав, что они далеко), о том, как я начала рисовать. Она слушала, кивая, и её вопросы были не для галочки, а из искреннего любопытства. Дэвид молчал, но я чувствовала его взгляд. Он оценивал не меня как девушку, а меня как... явление. Как факт, вошедший в жизнь его сына.

Потом в разговор вступили братья. Они обрушили на меня шквал историй о детстве Тима. О том, как он в десять лет пытался «забросить шайбу» в стиральную машину и разбил стекло. Как он до дыр затренировал свой первый настоящий свитер, потому что не хотел с ним расставаться. Эти истории, смешные и трогательные, снимали с Тима слои суровой взрослости, показывали того мальчишку, которым он был. И я видела, как он краснеет, бурчит «хватит уже», но в уголках его губ дрожит улыбка.

Настал момент, когда Дэвид наконец заговорил. Негромко, отмеривая слова.– Тим говорит, твоё выступление влияет на команду. На их... боевой дух. Это так?Вопрос был прямым, как удар. Я встретила его взгляд.– Я стараюсь. Это часть общей работы. Как правильный пас или хорошая обводка. Просто инструмент другой.– Инструмент, – повторил он, и в его глазах что-то мелькнуло. – Ответственность за инструмент тоже нужна. Понимаешь её?– Да, – ответила я, и голос не дрогнул. – Если мой инструмент даст сбой, это повлияет на всех. Поэтому я и ушла с компании в клуб. Чтобы эта ответственность была единственной.

Дэвид медленно кивнул, и я увидела в его глазах то же самое, что иногда видела в глазах Тима, – молчаливое одобрение. Не «нравится» или «не нравится». Признание.

После обеда, пока Тим с отцом и братьями ушли «проверить, не проржавел ли гриль», Хелен повела меня в сад. Она показала мне каждую розу, каждый куст гортензии, рассказала историю каждого дерева. Говорила она тихо, спокойно, и под этот голос мои нервы наконец отпустили.– Он изменился, – вдруг сказала она, срывая для меня последний осенний георгин. – Стал... светлее. Не таким зажатым внутри себя. Это ты. Спасибо тебе за это.– Он и меня меняет, – призналась я. – Делает сильнее.– Это и есть семья, дорогая. Не когда всё легко. А когда вместе становитесь крепче.

Перед отъездом Хелен сунула мне в руки банку своего варенья и стёганую прихватку, сделанную своими руками («чтобы в новой квартире было уютнее»). Дэвид на прощание ещё раз крепко пожал мне руку.– Заезжайте. Чаще. – И это было больше, чем любая пространная речь.

В машине, когда мы уже выехали на трассу, я долго молчала, переваривая всё. Тим не торопил.– Ну? – спросил он наконец.Я повернулась к нему. Слёз не было. Была странная, тихая, всепроникающая теплота.– У тебя... у тебя потрясающая семья, – выдохнула я. – Твоя мама... она как тёплое одеяло в самый холодный день. А отец... он как скала. На которую можно опереться и понять, что ты на твёрдой земле. А братья... они как щит. Шумный, наглый, но свой. И они... они приняли меня. По-настоящему.Тим улыбнулся, той самой, редкой, доходящей до глаз улыбкой.– Я знал, что они тебе понравятся. И что ты им понравишься. – Он взял мою руку и поднёс к губам. – Теперь ты официально внесена в семейный реестр. Поздравляю. Теперь от них уже не деться.– И не хочу, – прошептала я, глядя в тёмное окно, где отражались огни дороги и его профиль. Моя вселенная, которая раньше была такой маленькой и хрупкой, только что раздвинула границы. В неё вошли новые звёзды – тёплые, шумные, живые. И их свет смешался со светом его руки на руле, создавая новую, невероятно прочную и бесконечно дорогую галактику под названием «дом».

* * *

Тишина в репетиционном зале перед началом была обманчивой. Она была заряженной, как лук перед выстрелом. Сегодня – генеральная с командой поддержки. Не просто с «девушками», а с Натой, Кейт, Софи и остальными, с которыми мы уже пересекались в коридорах, в столовой, делились лаком для волос и советами по растяжке. Они были не абстрактной «группой», а знакомыми лицами. Но сегодня они смотрели на меня не как на коллегу по клубу, а как на центр предстоящей операции. Их капитан, Ната, высокая брюнетка с взглядом стали, выстроила шеренгу, и все пятнадцать пар глаз были прикованы ко мне. Дружелюбных, но профессионально-оценивающих.

Мэри, наш общий полководец, стояла перед строем.– Цель сегодня – не танец. Цель – единый импульс, – её голос, как всегда, не оставлял места для сомнений. – Ана – источник. Вы – проводники и усилители. Ваши движения должны не просто совпадать с музыкой. Они должны визуально исходить от неё и возвращаться к ней, создавая петлю энергии. Ната, ты ведёшь группу. Кейт, Софи – вы на флангах, держите геометрию. Все поняли?

Хор «поняли!» прозвучал чётко. Ната кивнула, её взгляд встретился с моим – короткий, деловой кивок: «Готовы».

Музыка ударила, та самая, давящая и гипнотическая."I rule the world I run the game"

Я начала одна. Холодные, выверенные движения. Я чувствовала их взгляды на своей спине, но теперь это не было дискомфортом. Это было давление сцепления, как будто меня уже окружало невидимое силовое поле из их внимания.

И вот припев."All eyes on me..."

Позади меня взорвалось тишиной движение. Но это был не хаос. Это был идеальный механизм. Я знала, что на левом фланге сейчас резко выходит вперёд Кейт, а на правом Софи делает синхронный выпад в другую сторону, создавая эффект раскрывающихся крыльев. Я видела это мысленно, потому что мы разбирали схему. И слышала – пятнадцать пар ног ударили в пол как один.

Я сделала шаг вправо, и весь строй, ведомый Натой, плавно, волной, сместился вместе со мной, сохраняя строгую дистанцию. Это было потрясающе. Я не видела их, но чувствовала этот живой, дышащий организм за спиной.

На кульминационном моменте, на фразе "Yeah I’ve got the power..." , я по сценарию должна была резко обернуться и встретиться взглядом с Натой. Я обернулась. И увидела не просто исполняющую роль капитана. Я увидела в её глазах тот же самый, холодный, собранный азарт, что был во мне. Она не просто делала движения. Она вела свою команду в унисон со мной. И в этот миг наша связь перестала быть технической. Она стала тактической.

Когда музыка оборвалась на последнем затухающем звуке, мы замерли. Не просто остановились. Замолкли телом. Пот стекал по вискам, грудь вздымалась. Позади меня стояла не просто уставшая группа поддержки. Стояла моя команда на этом пятачке льда.

Мэри медленно прошлась вдоль шеренги.– Хорошо. Связь есть. Ната, хорошо поймала темп-центр. Кейт, Софи – геометрия не плывёт. – Она остановилась напротив меня. – Ты, Ана, не забывай – ты не просто впереди. Ты – стержень. Если твой контроль дрогнет, вся конструкция рассыпется. Держишь?– Держу, – выдохнула я, и голос не дрогнул.

Ната подошла ко мне, вытирая шею полотенцем.– Жёстко, – сказала она с лёгкой, одобрительной ухмылкой. – Но чётко. Завтра так же. Мы за тобой. – И это «мы за тобой» от неё, от их капитана, значило теперь всё.

Дорогой домой я чувствовала не усталость, а заряженность. Как батарея, подключённая к мощному источнику. Команда за спиной была не абстракцией. Это были Ната, Кейт, Софи и другие. Девчонки, с которыми можно было болтать о тренерах, а завтра – вести в синхронном порыве под гипнотический бит.

Тим, разминая мне плечи, спросил коротко: «Сработались?»– Сработались, – кивнула я, прикрывая глаза от удовольствия под давлением его пальцев. – Они... они ловят не просто счёт. Они ловят настроение. Ната сегодня смотрела как ты на разборе тактики.– Значит, попали в цель, – заключил он. – Завтра будет не шоу. Будет слаженная атака. А теперь – отбой. Солдат должен быть отдохнувшим.

И в его словах, как всегда, не было лишних эмоций. Только констатация факта и чёткий план действий. С такой поддержкой на земле и такой командой в воздухе, даже ледяная пустота арены под всевидящими софитами не казалась такой уж пугающей. Она казалась рабочей площадкой. Где у меня, наконец, был не просто микрофон, а целый, хорошо управляемый отряд.