Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"

Автор книги: Anastaysha Frost

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

Глава 54. Дин

Глава 54. Дин

Всё было по плану. Чёрточки на льду, схема обороны «Акул», наши позиции на вбрасывании. Мозг, как всегда, работал на предварительной обработке: их первый номер любит обводку по правому борту, нужно под него зайти жёстко и рано. Дыхание ровное, сердцебиение спокойное. Я стоял у нашего скамейки, уже почти не чувствуя веса амуниции, в состоянии той абсолютной, безэмоциональной готовности, которая и есть моя настоящая стихия.

И тогда началось её шоу.

Я не смотрю на них обычно. Это часть фона, необходимая, но не более. Но сегодня что-то зацепило периферийное зрение. Она вышла. Не в пайетках и улыбках. В чёрном. Её движения были не танцем, а разведкой боем. Каждый жест – выверенный, острый, как лезвие. Голос – не пел, а диктовал условия.«Nothing can break us now ». И в этом был вызов. Не зрителям. Мне. Как будто она отвечала на мою внутреннюю тишину своей собственной, более агрессивной версией.

Я смотрел, не отрываясь, анализируя: устойчивость корпуса, контроль дыхания между фразами, траектория движения – рискованная, близко к борту. Непрофессионально. Но эффективно. Она захватывала пространство, как сильный защитник захватывает зону. И в этом была своя, чуждая мне, но уважаемая логика.

И потом всё остановилось.

Слишком быстрый силуэт у борта. Её нога, встретившая препятствие. Падение. Её тело, выброшенное вперёд с той самой нелепой, нерасчётной силой, которую я ненавижу на льду больше всего. Звук удара о лёд был глухим, но для моего слуха, отточенного на хрустах и щелчках, он прозвучал как выстрел.

Время не замедлилось. Оно схлопнулось. Сжалось в точку между её скользящим по льду телом и моими ногами, которые уже несли меня вперёд, прежде чем мозг отдал приказ. Я не думал. Реагировал. Как на летящую в голову шайбу. Инстинктивно. Животно.

Всё остальное – гул трибун, крики девушек из группы поддержки, свистки – превратилось в белый шум. Существовало только расстояние между мной и ней. Я преодолел его, едва не упав сам, чувствуя, как лёд уходит из-под коньков. И когда я рухнул на колени рядом, увидел её лицо – бледное, с гримасой боли, глаза остекленевшие от шока, – во мне что-то сорвалось с цепи.

Это был не гнев. Это был ужас. Чистый, первобытный, леденящий. Тот самый, что я загнал так глубоко, что забыл о его существовании. Ужас не за команду. Не за шоу. Ужас за неё. За эту хрупкую, выверенную до миллиметра машину, которую только что сломали. За её дыхание, которое сбилось. За тишину, которая должна была заполняться её голосом, а теперь была разорвана этой нелепой, несправедливой болью.

Мои руки в перчатках двигались сами – проверяли голову, искали кровь. Голос, который прорвался из моего горла, был чужим, хриплым от непонятно откуда взявшейся хрипоты: «Джонс! Не двигайся!»

Я видел, как она пытается что-то сказать, и в этом слабом движении губ была такая беспомощность, что ужас внутри меня взвыл. Я закричал на санитаров, и в этом крике была вся моя невысказанная ярость на мир, который посмел сломать что-то, что я... что я только что начал считать частью рабочего порядка.**

Пока её увозили, я остался стоять на коленях. Рука сжала шлем, и я швырнул его об лёд. Не от злости на неё. От бешенства на эту неконтролируемую ситуацию. На свою собственную реакцию. На этот прорыв чувств, который я, Дин Фрост, допустил. Я позволил испугаться. Позволил страху пробить броню. И теперь эта трещина в моём самообладании жгла сильнее любой физической боли.

Я пошёл за ней. Игнорируя крики Андерса, свистки, начинающуюся игру. Игра перестала существовать. Существовал только маршрут до больницы и навязчивая, режущая память: её тело, беспомощно лежащее на льду. И мои руки, трясущиеся не от усталости, а от этого проклятого, незнакомого страха.

В машине скорой я молчал, сжав зубы до боли. Каждый взгляд на её бледное лицо отзывался тем же ледяным уколом под рёбра. Я анализировал её состояние, как анализирую игру соперника: частота дыхания, признаки шока, возможные травмы. Это был единственный способ не сойти с ума от того, что творилось внутри. Но даже сквозь анализ пробивалась одна мысль, чуждая и пугающая: «Это не должно было случиться. Только не с ней. Не с ней».**

В больнице, пока её обследовали, я стоял в коридоре, и вся моя дисциплина ушла на то, чтобы просто не разнести это стерильное, бездушное место к чертям. Я ненавидел этот запах. Ненавидел беспомощность. Ненавидел себя за то, что не смог предотвратить. За то, что увидел и испугался.

Когда врачи сказали, что всё в порядке, что это просто ушиб и сотрясение, я не почувствовал облегчения. Чувство было другим – как будто меня самого только что выпустили после штрафа, но игра уже ушла вперёд без меня. Я вошёл в палату, отдал ей последние распоряжения, как тренер – травмированному игроку. «Две недели минимум. Никаких выходов на лёд». Это был не приказ. Это была защита. Единственный способ, которым я мог её сейчас защитить – наложив вето на её же собственную одержимость.

Уходя, я чувствовал её взгляд на своей спине. И знал, что она видела. Видела не просто капитана или коллегу. Видела трещину. Видела тот момент, когда Ледяной Король растаял от страха. И это знание было опаснее любой травмы. Потому что оно меняло правила игры. Игры, в которой я только что понял, что у меня есть нечто, чего можно... бояться потерять. А это – самая опасная слабость из всех возможных.

* * *

Два дня. Сорок восемь часов тишины, которая гудела в ушах громче любого грохота трибун. Логика отказывалась работать. Все доводы о «ценном активе команды» разбивались об одну навязчивую картинку: её глаза, в момент падения – широко открытые, не от боли, а от чистой, детской неожиданности. Как будто мир, который она так жёстко контролировала, внезапно предал её.

Я ненавидел эту картинку. Ненавидел, потому что каждый раз, когда она всплывала, за ней приходило ощущение. Не анализ. Глухой, животный удар под дых. Чувство, что что-то не просто сломалось, а отобрали. Что-то... своё.

Это было невыносимо. Неприемлемо. Я десятилетиями выстраивал внутреннюю крепость, где не было места никому и ничему, что могло бы нанести такой удар. А она, взломала периметр молча. И теперь, когда её не стало на льду (временно, рациональная часть мозга поправляла), крепость дала трещину. Ветер, холодный и чужой, гулял по опустевшим коридорам, и этот ветер пах страхом.

Не страхом за сотрудника. Страхом за родного человека.

Это осознание пришло не сразу. Оно подкралось, когда я в сотый раз прокручивал в голове момент, как бросился к ней. Не рассчитав. Не подумав об игре. Как зверь, которого ударили по семье. Именно так. Семье. Это абсурдное, невозможное слово вдруг обрело плоть и кровь в образе её согнутого тела.

Поэтому я поехал. Не для отчёта. Не для контроля. Чтобы убедиться, что она жива. Не как функциональная единица. Как... точка отсчёта. Та самая, которая без моего ведома стала маяком в тумане моей упорядоченной, одинокой вселенной.

Когда дверь открылась, и я увидел её – бледную, беззащитную в большом свитере, но здесь, целую, дышащую, – во мне что-то рухнуло и одновременно встало на место. Не рассудком, а каким-то древним, глубинным чутьем. Угроза миновала. Своя – в безопасности.

Я протянул пакет. Говорил отрывисто, боясь, что голос выдаст не ту ровную, ледяную частоту, к которой я приучил себя и всех вокруг. Чай и пластырь были не помощью коллеги. Это был оберег. Примитивный, бытовой знак: "Я принёс то, что может облегчить боль. Потому что не могу её видеть".

Её благодарность я отрезал, потому что она была не к месту. Как благодарить за то, чтобы дышать воздух? Это было необходимо. Для меня.

А потом я увидел эскизы на столе. И в этот момент страх окончательно отступил, уступая место чему-то другому – острому, почти горькому признанию. Она не сдалась. Она, даже сломанная, строила планы. Рисовала пути назад. К своему льду. К его игре. К нам.

Это был не просто профессиональный интерес. Это была гордость. Та самая, что я когда-то, кажется, испытывал за кого-то очень давно и похоронил как ненужную слабость. Она вернулась. И ударила с новой силой.

Я спросил о готовности, глядя ей прямо в глаза. И её "да" было не ответом сотрудника. Это был обет. Обет солдата, возвращающегося в строй. Наш строй. Общий.

Уходя, я уже не чувствовал того леденящего ветра в своей крепости. Трещина всё ещё была там. Но её не задувало холодом. Из неё, абсурдно, нелепо, пробивался какой-то упрямый, живучий росток. Чувства. Неподконтрольного, опасного. Чувства к своей. К той, чья боль стала моей болью, а чья сила – странным образом, и моей силой тоже.

Я сел в машину, но не завёл сразу. Сидел, сжав руль, и слушал тишину, которая была теперь не пустой, а наполненной эхом её голоса: "Будем готовы".

Да. Будем. Потому что я только что понял самую страшную и самую непреложную вещь: её безопасность перестала быть просто элементом уравнения. Она стала условием моего собственного равновесия. И за это условие я теперь буду биться с той же безжалостной яростью, с какой защищаю нашу зону у ворот. Не потому что должен. Потому что не могу иначе.

Глава 55. Тим

Глава 55. Тим

В «Когте» новости доходят с опозданием, как эхо в горах. Я только что вышел с льда после жёсткой, грязной победы, вытер пот с лица, и мой телефон, наконец вырванный из сумки, взорвался уведомлениями. Не от Нейта. Не от агента. Первым было сообщение от Мэри, короткое и жёсткое: «Ана упала на выступлении. Скорая. Ждём новостей».

Мир не поехал в сторону. Он рассыпался. Словно лёд подо мной треснул и провалился в чёрную, бездонную пустоту. Я стоял посреди шумной, вонючей раздевалки фарм-клуба, а вокруг меня смеялись, хлопали по плечам, матерились – обычный послеигровой хаос. Но до меня не доходило ни звука. В ушах был только нарастающий вой тревоги.

Я выбежал в коридор, набирая её номер. Возьми трубку. Возьми трубку. «Абонент временно недоступен». Каждый раз этот холодный, механический голос вонзался в грудь ножом. Недоступна. Где-то там, в больнице, одна, в боли, а я тут, за триста миль, беспомощный, как пёс на цепи.

Потом пришло сообщение от Нейта: «В больнице Св. Луки. Ушиб ребра, сотрясение. В сознании, всё под контролем. Не паникуй». Не паникуй. Словно можно было просто выключить этот дикий, первобытный страх, который вырывал из меня всё внутренности. «В сознании» – слабое, жалкое утешение. Я видел её падения на тренировках. Видел, как она стискивает зубы от боли. А теперь она там, без меня.

Я позвонил ей снова. Услышал её голос, слабый, но живой, и едва не рухнул на колени прямо на линолеум в коридоре. Я говорил, пытался быть сильным, рациональным, а сам чувствовал, как по спине ползут мурашки от бессильной ярости. На кого? На техника, который оказался не там? На весь этот проклятый мир, который постоянно испытывает её на прочность? На себя. Прежде всего – на себя. Я должен был быть там. Я её щит. А вместо этого я тут, в этой дыре, отрабатываю наказание за чужую игру.

Две следующие недели в «Когте» стали адом наяву. Каждая игра, каждый силовой приём, каждая заброшенная шайба – всё это было не ради победы. Это была месть. Я выходил на лёд не игроком, а боевой машиной. Моя ярость была топливом. Моё беспокойство – концентрацией. Я ломал соперников, забивал голы с холодной, нечеловеческой эффективностью, а после финальной сирены сразу хватал телефон. Её сообщения были моим единственным кислородом. Короткие: «Чувствую себя лучше», «Сегодня смогла дойти до кухни», «Мэри звонила, ругалась, что я не репетирую». Каждое такое сообщение было глотком воздуха в ледяной воде.

Ночью я не спал. Лежал на жёстком матрасе и смотрел в потолок, представляя её лицо. Не то, улыбающееся, каким я его любил. А то, бледное, в больничной палате. И каждый раз сердце сжималось так, что я думал, оно разорвётся. Самое страшное было не в боли. В расстоянии. В том, что я не мог обнять её, не мог прижать к себе, не мог хоть как-то забрать её боль на себя.

И вот, наконец, последняя игра. Последняя шайба. Свисток. Я даже не стал ждать разбора. Скинул форму в сумку, отмахнулся от тренера и журналистов и рванул в аэропорт. Самый долгий перелёт в моей жизни. Каждая минута в самолёте была пыткой. Я выходил из себя от любой задержки, от любого звука. Мне нужно было домой. К ней.

Я ворвался в квартиру, едва сдерживаясь, чтобы не сломать дверь. И замер на пороге.

Она стояла у окна в гостиной, спиной ко мне, в моём старом растянутом свитере. Свет заката окрашивал её волосы в медный цвет. Она обернулась, услышав звук. На её лице не было следов боли, только лёгкая усталость вокруг глаз и та самая, бесконечно дорогая мне, неуверенная полуулыбка.

– Тим? Ты же завтра...

Я не дал ей договорить. За два шага преодолел расстояние между нами, обхватил её, осторожно, бесконечно осторожно, боясь задеть больные рёбра, и прижал к себе. Крепко. Так крепко, как будто хотел вобрать её внутрь себя, спрятать от всего мира. Я зарылся лицом в её шею, в её волосы, и просто дышал. Её запах. Дома. Жизни.

– Я не мог больше ждать, – прошептал я, голос сорвался от нахлынувших чувств. – Ни секунды.

Она молча обняла меня в ответ, её пальцы вцепились в спину моей куртки. Мы стояли так, не двигаясь, и за две недели отчаяния, злости и страха медленно, по капле, вытекали из меня, замещаясь одним-единственным, всепоглощающим чувством: она здесь. Она в моих руках. Она цела.

Потом я отпустил её ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо. Провёл большими пальцами по её щекам, под глазами, где лежали синеватые тени.– Как ты? Правда? – спросил я, и в голосе прозвучала вся моя накопившаяся мука.– Уже хорошо, – ответила она, положив ладонь мне на щёку. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. – Скучала. А ты? Я видела твои игры. Ты... ты был страшен.

Я хрипло рассмеялся.– Это потому что каждую шайбу я забивал, представляя, как она прилетает в рожу тому идиоту, который тебя толкнул. Или в мою собственную, за то, что меня здесь не было.

– Не говори так, – она прикрыла мои губы пальцами. – Ты здесь сейчас. Это главное.

Она была права. Главное было сейчас. Эта тишина. Это спокойное биение её сердца под моей ладонью. Этот наш островок среди всего хаоса. Я наклонился и поцеловал её. Медленно, бережно, как будто прикасаясь к чему-то хрупкому и бесценному после долгой разлуки. В этом поцелуе не было страсти. Была клятва. Клятва больше никогда не позволять расстоянию, глупым условностям или чьим-то играм вставать между нами.

Позже, когда мы сидели на диване, и она, прижавшись ко мне боком, рассказывала о своих двух неделях, о визитах Нейта, о странной заботе Дина, я слушал, обняв её за плечи, и чувствовал, как потихоньку возвращается моя земля под ногами. Она была моим компасом. Моим якорем. И каким-то чудом, даже после всего этого, она была здесь. Со мной.

Возвращение было не просто приездом домой. Это было воссоединение. Собирание нашего мира заново, осколок за осколком. И первый, самый главный осколок – она, живая, тёплая, настоящая – уже лежал у меня на сердце. Всё остальное мы починим. Вместе.

* * *

Возвращение в «Дьяволы» было похоже на вход в штормящее море. Меня встречали похлопываниями по плечу, шутками про «курорт в Когте», но под этим – острый, оценивающий взгляд. Я вернулся не просто игроком. Я вернулся проблемой, которую на время убрали, и теперь все гадали, решена ли она.

Тренер Брукс вызвал меня к себе первым делом. Разговор был коротким, как удар клюшкой.– Выдохся? Отдышался? – спросил он, не отрываясь от бумаг.– Да, тренер.– Хорошо. У нас игра с «Бурей» послезавтра. Ты на третьей линии. Докажи, что голова на месте. И что всё остальное, – он наконец поднял на меня ледяные глаза, – тоже на месте. У меня нет места для игроков, которых несёт по жизни, как щепку.– Понял, – ответил я, чувствуя, как закипаю внутри. Но кипение было холодным, сконцентрированным. Я приехал не оправдываться. Я приехал заявлять.

Раздевалка встретила меня привычным гулом. Блейз что-то горланил у своего шкафчика, Андерс тихо разговаривал с защитниками. И у своего шкафчика, не спеша затягивая коньки, сидел Дин. Он даже не повернул головы, когда я вошёл. Но я знал – он заметил.

Весь день я ловил себя на том, что ищу его взгляд. Не для конфронтации. Для... чего-то другого. То, что рассказала Ана, не укладывалось в голове. Дин Фрост. Первым на льду. Отправившийся с ней в больницу. Привезший ей чай. Этот образ не совпадал с тем ледяным циником, которого я знал пять лет.

Тренировка прошла в привычном режиме: пот, ругань, резкие пасы. Я выкладывался, стараясь влить всю накопившуюся за две недели ярость в точные, жёсткие действия. Дин был на противоположной стороне. Мы пересеклись у ворот во время упражнения на добивание. Его плечо на миг встретилось с моим, жестко, по-деловому. Никаких эмоций. Но когда мы разъехались, я поймал его быстрый, оценивающий взгляд. Он проверял. Проверял, не привёз ли я с собой тот сумбур, из-за которого меня и отправили.

После душа, когда раздевалка начала пустеть, я решился. Дин был один, медленно протирал лезвия коньков тряпкой. Я подошёл и остановился рядом, прислонившись к шкафчикам.

Он не обернулся, продолжил своё занятие.– Фрост.– Рид, – ответил он, не глядя.

Я сделал паузу, подбирая слова. «Спасибо» казалось слишком маленьким, слишком бытовым для того, что он сделал.– Ана рассказала, – начал я, глядя на его согнутую спину. – Про то, что было на льду. И после.Он лишь слегка кивнул, давая понять, что слышит.– Я... – голос мой слегка сорвался. Я сглотнул. – Я не знаю, что бы я делал, если бы... – Я не мог договорить. Сама мысль заканчивала эту фразу ледяным ужасом.Дин наконец положил тряпку, повернулся и прислонился к шкафчику спиной, скрестив руки. Его взгляд был привычно холодным, но без насмешки.– Ничего бы не делал. Потому что тебя там не было, – констатировал он. Голос был ровным, без упрёка. Просто факт. – А она нуждалась в немедленном вмешательстве. Её состояние было нестабильным. Шок, возможная внутренняя травма. Требовалась срочная транспортировка и диагностика.

Он говорил, как доклад о тактике противника. Сухо, по делу. И в этой сухости было какое-то странное облегчение.– Поэтому я принял решение, – закончил он. – Больше не о чем говорить.– Есть о чём, – я не отводил взгляда. – Ты мог просто отойти. Вызвать врачей. Не лезть. Но ты... ты поехал с ней.Он нахмурился, будто я заговорил на непонятном языке.– Это повышало вероятность корректной передачи информации врачам о характере травмы. Я был свидетелем, – отчеканил он. Но в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то – раздражение? – будто мои попытки найти подтекст досаждали ему.– И чай с пластырем? – тихо спросил я. – Это тоже часть «корректной передачи информации»?

Дин замер. Его лицо стало совсем непроницаемым. Он смотрел на меня так, будто я только что вскрыл какой-то секретный код.– Это была логичная мера для ускорения восстановления, – наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали нотки... защиты. – Она – часть системы. Её работоспособность важна для общего настроя. – Он оттолкнулся от шкафчика, явно давая понять, что разговор окончен. – Ты вернулся. Она восстанавливается. Система возвращается в рабочее состояние. Всё, что было – необходимые действия в рамках этой системы.

Он взял свою сумку и направился к выходу. Но на пороге обернулся.– И, Рид? – его голос стал тише, но от этого не менее весомым. – В следующий раз, если у тебя в жизни будут «старые знакомые», решай вопросы с ними до того, как их тень упадёт на лёд. И на неё. Потому что система, – он сделал паузу, – наша система, не терпит лишнего шума. Мы и так достаточно уязвимы.

И он ушёл, оставив меня одного в почти пустой раздевалке под мерцающим светом флуоресцентных ламп.

Я стоял, и слова его эхом отдавались в тишине. «Наша система». Он не сказал «команда». Не сказал «клуб». Он сказал «система», включив в это понятие и себя, и меня, и её, и наше общее дело. И его помощь, его холодная, расчётливая забота – это была не человечность. Это была защита системы. Защита чего-то, что он считал своим. Чем-то, в чём Аня стала незаменимым элементом.

И в этом, как ни парадоксально, было больше надёжности, чем в любых горячих словах. Дин Фрост не умел лгать. Он действовал по логике. И его логика теперь диктовала защищать её. Потому что без неё система давала сбой.

Я выдохнул. Напряжение последних недель, та ярость и чувство вины, что грызли меня изнутри, начали понемногу отступать. Он не простил мне моей ошибки. Он просто констатировал факт и принял меры. И в этой безжалостной, прагматичной позиции была своя, железная справедливость.

Я вышел из раздевалки. Надо было домой. К ней. С новым, странным чувством. Теперь за её спиной стоял не только я. Стоял ледяной, безжалостный, но чертовски эффективный механизм по имени Дин Фрост. И почему-то это знание не вызывало ревности. Оно придавало уверенности. Мы были частью одной системы. И эту систему было не так-то просто сломать. Даже когда лёд трескался под ногами.