Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)
Глава 52. Тим
Глава 52. Тим
Встреча с Линдой была ошибкой с первой секунды. Я это понял, как только увидел её улыбку – не тёплую, а выверенную, как удар в верхний угол. Она сказала «заскочила на чашку кофе по делам», но её глаза говорили другое: «Я вернулась. Посмотрим, что осталось».
И я, как идиот, сел. Из вежливости. Из какого-то застрявшего в подкорке чувства долга перед тем парнем, которым был десять лет назад. Она говорила о своём разводе, о работе, смаковала общие воспоминания, которых я уже почти не помнил. А я сидел и думал, как бы это поскорее закончить, чтобы успеть забежать домой перед тренировкой, проверить, как Ана после вчерашних съёмок, обнять её, вдохнуть запах её шампуня – простой и настоящий.
А потом она коснулась моей руки. Не случайно. Намеренно. Её пальцы обвили моё запястье, и в этом жесте была не просьба о поддержке, а заявка. Напоминание: «Я имела на это право. Может, имею до сих пор».
И я ничего не сделал. Не отнял руку сразу. Застыл на секунду, обрабатывая этот наглый, неуместный жест. И этой секунды хватило. Хватило для того, чтобы это увидели. Хватило для того, чтобы устроить бурю в стакане воды, которая теперь обрушилась на нас лавиной.
Я должен был рассказать Ане. Сразу. Как только получил этот дурацкий звонок. «Слушай, звонила Линда, бывшая, будет в городе, предложила кофе. Я схожу, поздороваюсь, и всё». Пять слов. И никакой этой паники в её глазах, никаких слёз в тёмном коридоре, о которых мне потом шепнул Дин своим ледяным, осуждающим тоном.
Но я не сказал. Почему? Потому что не придал значения? Ложь. Я придал. Просто решил, что справлюсь сам. Разрулю. Уберу это прошлое с нашего пути тихо, незаметно, чтобы даже тени от него не упало на неё. Эгоистичная, глупая мужская гордость. «Я защищу её от всего». А защитил от чего? От правды. И оставил одного наедине со страшными догадками.
А теперь я сижу на кровати в казённой комнате в общежитии «Когтя» и смотрю на потрескавшийся потолок. Отсюда пахнет сыростью, дешёвым дезодорантом и поражением. Ссылка. Фарм-клуб. Для провинившегося пацана. Меня, Тимa Рида, первого номера в атаке «Дьяволов», отправили замаливать грехи, которых я не совершал. Не за плохую игру. За шум. За то, что позволил своему призраку из прошлого выйти на свет и бросить тень на наш настоящий, выстраданный мир.
Злость – кипит где-то глубоко, густая и чёрная. Но поверх неё – тяжёлый, давящий груз вины. Перед командой. Перед тренером. Перед ней.
Она сейчас там, одна, в центре этого медийного урагана, который я на неё навлёк. «Подруга звезды, из-за которой его сослали». Какие гадости она сейчас читает? Какие взгляды ловит? Я должен быть там. Должен стоять между ней и всем этим дерьмом. А вместо этого я здесь, в этой конуре, и моё оружие – клюшка и шайба – бесполезны против сплетен и намёков.
Я взял телефон. Хотел позвонить ей, но что сказать? «Прости»? Это звучало бы жалко. «Держись»? Это она и так делает, причём лучше меня. Она не сломалась. Она действовала. Эти статьи, которые прислал Нейт, этот грамотный сдвиг в градуса в информационном поле... Это была её работа. Она сражалась за моё имя, пока меня здесь не было. Гордость и стыд схлестнулись во мне в один тугой узел.
Боже, как я хочу быть сейчас не здесь. Не в этом унылом городишке, где единственное развлечение – драка в баре после игры. Я хочу быть дома. В нашей квартире, где пахнет её чаем и моим неумело приготовленным ужином. Хочу чувствовать, как она прижимается ко мне спиной во сне. Слышать её тихое сопение. Видеть, как утром она щурится от солнца, ещё вся мятая и тёплая.
Я хочу остаться с ней. Не «вернуться после двух недель». А остаться. Вычеркнуть эти две недели. Вырвать страницу с Линдой из книги жизни и сжечь. Начать сегодняшний день заново: проснуться, обнять её, сказать «Я тебя люблю» и пойти на тренировку, где единственная драма – это неудачный пас или спорный гол.
Но жизнь не перематывается назад. Ошибки не стираются. Можно только идти вперёд и расхлёбывать. Так что я буду здесь. Буду играть в этом фарм-клубе так, будто от каждой моей шайбы зависит её спокойствие. Буду выбивать из себя эту злость и глупость на льду, превращая их в скорость, в мощь, в голы. Чтобы, когда я вернусь, меня видели не как проблемного парня, а как того самого Рида, которого сослали, а он стал только сильнее.
А потом я вернусь к ней. И буду делать всё, чтобы никогда больше не видеть в её глазах того страха и недоверия, что я увидел тогда в коридоре арены. Я разрушил её уверенность одним своим молчанием. Теперь мне предстоит долгая работа, чтобы построить её заново. Кирпичик за кирпичиком. Доверием. Честностью. И присутствием. Каждой минутой, каждым днём, которые я буду рядом. Потому что остаться с ней – это не географическое положение. Это состояние души. И я, чёрт возьми, найду дорогу обратно в это состояние. Из любой ссылки. Из любой точки мира.
Глава 53. Ана
Глава 53. Ана
Игра «Когтя» против местной «Молнии» транслировалась на канале, о котором никто в Чикаго никогда не слышал. Картинка была зернистой, комментатор скучным. Но для меня это был главный матч сезона.
Я сидела одна в гостиной, прижав к груди подушку, и не отрывала глаз от экрана. Вот он. №69. В форме, которая казалась чужой и убогой после привычных чёрно-красных цветов «Дьяволов». Он выходил на лёд с тем же каменным, непроницаемым лицом, но в его движениях читалось нечто новое. Не просто сила. Ярость. Сдержанная, сфокусированная, смертоносная.
С первой же смены стало ясно – здесь ему нет равных. Он нёсся по льду не как игрок, попавший не в свою лигу, а как ураган, сошедший с небес, чтобы преподать урок смертным. Его силовые приёмы были чистыми, но такими жёсткими, что соперники отлетали от него, как кегли. Первую шайбу он забросил уже на пятой минуте – не красивый бросок в стиле, а мощный, почти грубый щелчок с дальней дистанции, который пробил вратаря насквозь.
Комментатор оживился: «Вау, посмотрите на эту мощь! Это же уровень НХЛ! Что он здесь забыл?»
А он уже мчался дальше, не празднуя. Его взгляд через забрало был устремлён куда-то далеко, за пределы этой маленькой, шумной арены. Ко мне? К Чикаго? К тем, кто решил, что его можно усмирить ссылкой?
Он был не просто лучшим на площадке. Он был один против всех. Он дрался за каждую пядь льда, врезался в углы, отбирал шайбу у двоих, у троих сразу. И во всём этом не было отчаяния. Была демонстрация. Послание, высеченное на льду ударами клюшки и хрустом силовой борьбы: «Вы сослали меня? Хорошо. Я покажу вам, кого вы сослали».
Когда во втором периоде после жёсткого, но чистого приёма противник полез с ним в драку, Тим не стал уворачиваться. Он принял вызов. Не со злорадством, а с холодной, деловой эффективностью. Пару точных, аккуратных ударов – и соперник оказался на льду. Тим отряхнулся, поправил шлем и спокойно отправился в штрафной бокс. Его лицо на крупном плане было абсолютно спокойным. В нём читалась не злоба, а презрение. Презрение к этой ситуации, к этой игре, к необходимости доказывать здесь что-либо.
А потом был третий период. «Молния» отыгралась, сравняв счёт. Напряжение нарастало. Казалось, гениальная игра одного человека разобьётся о слабость команды. За пять минут до конца Тим получил шайбу у своих ворот и понёсся в отрыв. Один против двух защитников. Я задержала дыхание. Он не стал их обводить красотой. Он просто проехал сквозь них, использовав свою массу и скорость как таран. Вышел один на один с вратарём, сделал обманное движение, вратарь клюнул, и аккуратно, почти небрежно, положил шайбу в угол.
Гол. Победный гол. Арена «Когтя» взревела. Его партнёры бросились обнимать его. Он позволил себя похлопать по шлему, но его улыбка была короткой, почти формальной. Он посмотрел прямо в камеру – и мой мир на секунду остановился. Не было явного послания. Но в этом взгляде, тёмном и бескомпромиссном, я прочла: «Я ещё не закончил».
Игра закончилась со счётом 3:2. Его назвали первой звездой. Он отбыл короткое интервью, односложно поблагодарив партнёров. И всё.
Я выключила телевизор. Тишина в квартире была теперь наполненной. Она гудела от той энергии, что он выплеснул на лёд. В нём не было сломленности. В нём был гнев, превращённый в топливо. И это было одновременно страшно и невероятно притягательно.
Мой телефон завибрировал. Сообщение от него. Одно слово:«Скучаю».
Я улыбнулась, ощутив комок в горле. Он не говорил об игре. Не жаловался. Просто – скучаю. Как будто все эти часы ярости и демонстрации силы были лишь долгой, утомительной работой, а главное ждало его здесь, в этой тихой квартире.
Я ответила:«Я видела. Ты был невероятен. Возвращайся скорее. Здесь без тебя слишком тихо.»
Потом села к планшету. У меня была своя работа. Новая программа. Теперь, когда я увидела его ярость, холодную и контролируемую, я поняла, какой должна быть моя. Не истерика. Не выплеск эмоций. Ответ. Ответ на его силу. На его возвращение. Я должна была создать такое шоу, чтобы, когда он ступит на лёд «Дьяволов» снова, воздух трещал не от сплетен, а от напряжения перед битвой. От предвкушения нашей общей, несокрушимой мощи.
Игра в «Когте» была не поражением. Это был первый залп в нашей войне за возвращение. И я, как его союзник, уже готовила следующий.
* * *
День игры висел в воздухе тяжёлым, наэлектризованным свинцом. «Дьяволы» играли с главным соперником, и атмосфера на арене была не предвкушением праздника, а гулким напряжением перед боем. Для меня это было первое выступление после отъезда Тима, после всей этой истории. Я чувствовала на себе взгляды – не только зрителей, но и администрации, игроков, самой арены. Мне нужно было не просто выступить. Нужно было заявить. Вернуть контроль. Показать, что шоу – это по-прежнему наше оружие, а не слабое место.
Новая программа была на грани. Мэри выжала из меня всё. Это была не песня, а механический, гипнотический ритм, повторяющаяся фраза «Nothing can break us now». Ничто не может сломать нас сейчас. Я вышла в чёрном кожаном топе и штанах, лицо – бледная маска под сценическим гримом. Никакой улыбки. Только вызов.
Софи, Ната и Кейт работали как единый механизм, их движения – зеркальное отражение моих, только более резкие, угловатые. Мы заполняли пространство, не танцуя, а захватывая его. Я пела, и мой голос был не мелодией, а частью этого ритма, низким, настойчивым гулом, врезающимся в подсознание.
И всё шло идеально. Я ловила волну адреналина, чувствовала, как зал замирает, вовлечённый в этот гипнотический транс. Я делала сложный проход по центру льда, откинув голову назад, голос на максимальной мощности, когда краем глаза заметила движение у самого борта.
Техник, поправлявший кабель, резко выпрямился и неуклюже отступил прямо на мой путь. Увидел меня слишком поздно. Его глаза округлились в ужасе.
Столкновение было мгновенным и жёстким. Моя нога, скользившая по льду, наткнулась на его тяжелый ботинок. Я не упала красиво, как в постановке. Меня выбросило вперёд с нелепой, сокрушительной силой. Лёд встретил меня неумолимым ударом в бок, в голову. Звон в ушах. Острая, белая боль в боку. Грохот музыки, который вдруг стал далёким и искажённым.
Я попыталась встать на колено, но мир поплыл. Сквозь туман я видела, как Кейт бросилась ко мне, как зажегся красный свет у борта. И тогда, сквозь рябь в глазах, я увидела его.
Не врача. Не техника. Дина Фроста. Он выскочил на лёд из зоны игроков, где «Дьяволы» уже выстраивались на своё вбрасывание. В полной экипировке, с клюшкой в руке. Его лицо под шлемом было искажено не гневом, а чем-то другим – чистой, животной паникой. Он даже не бежал – он рванулся ко мне, скользя, едва не падая сам.
Он рухнул на колени рядом, оттеснив Кейт одним движением плеча.– Джонс! – его голос прозвучал резко, хрипло, прямо у моего уха. – Не двигайся. Где болит?
Я попыталась что-то сказать, но только слабо выдохнула. Боль в боку была огненной.– Ребро, – прошептала я. – Голова... кружится.
Я видела, как его взгляд метнулся к моему боку, к неестественному положению тела. Его лицо, обычно непроницаемое, стало серым. Он снял перчатку и очень осторожно, кончиками пальцев, провёл по моему виску, проверяя, нет ли крови.– Эй! – крикнул он через плечо, и его голос, привыкший владеть тишиной раздевалки, прорезал весь гул арены. – Носилки! Быстро!
Он даже не смотрел на тренера, на капитана, на игру, которая вот-вот должна была начаться. Его мир в этот момент сузился до меня, до лужицы света на льду и до нарастающей в его глазах ярости – но не на меня. На ситуацию. На боль. На то, что что-то пошло не так, вышло из-под контроля.
Санитары вынесли меня на носилках. И прежде чем меня унесли в тоннель, я увидела, как Дин, всё ещё стоя на коленях, резко сорвал с себя шлем и швырнул его об лёд. Не в истерике. В немом, сконцентрированном бешенстве. Потом он поднялся, не глядя на трибуны, и, не обращая внимания на начинающуюся игру, пошёл следом за носилками. Капитан Андерс что-то крикнул ему вслед, но Дин лишь отмахнулся, даже не обернувшись.
В машине скорой было шумно и холодно. Я лежала, прислушиваясь к боли, и сквозь полуоткрытые веки видела его. Он сидел на откидном сиденье напротив, всё ещё в коньках и развязанных щитках, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к моему лицу, но он не смотрел на меня как на человека. Он смотрел как на повреждённый актив. Его челюсть была сжата так, что вздулись вены на шее.– Глупость, – прорычал он сквозь зубы, обращаясь, казалось, к самому себе. – Несогласованность. Полный бардак.– Я... я сама не заметила, – пробормотала я.– Не твоя вина, – отрезал он, переведя на меня ледяной взгляд. – Твоя задача – выступать. Их задача – обеспечить безопасность. Они не справились. – Он отвернулся, уставившись в стену машины, но напряжение от него исходило почти осязаемое.
В больнице, пока меня осматривали, он стоял в коридоре, прислонившись к стене. Отказывался сесть, отказывался снять экипировку. Медсёстры бросали на него странные взгляды – огромный, мрачный хоккеист в полной амуниции посреди белых стен. Он игнорировал их. Он ждал. Как часовой.
Диагноз: ушибленное ребро, сильное сотрясение. Ничего критичного, но больно и нужно наблюдение. Когда мне разрешили встать, он вошёл в палату. Стоял в дверях, снова оценивающе глядя на меня.– Ну?– Жива, – сказала я, пытаясь улыбнуться, но вздрогнув от боли.– Глупая шутка, – он фыркнул, но в его глазах что-то дрогнуло. То самое, что было на льду – остаточный, невыплаканный страх. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по повязке на моем боку. – Две недели минимум. Никаких выходов на лёд. Никакой музыки. Ты поняла?– Это не твое...– Поняла? – перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла замирать всю раздевалку.– Поняла, – тихо ответила я.
Он кивнул, удовлетворённый, и развернулся, чтобы уйти.– Фрост, – позвала я его. Он остановился, не оборачиваясь. – Спасибо. Что... помог.Он замер на секунду.– Это была неразбериха. Я её ненавижу, – сказал он просто. – А ещё я ненавижу, когда ломаются хорошие инструменты. Ты нужна команде в рабочем состоянии. – И он ушёл, оставив меня одну с болью, с запахом больничного антисептика и с новым, странным знанием.
Он испугался. Не за команду. Не за шоу. Он испугался за меня. Настоящего, животного страха, который заставил его забыть про игру, про всё. И в этом страхе, в этой его ярости на мир за причинённую мне боль, было что-то... ужасно личное. Что-то, что пробило его ледяную броню и показало трещину. Трещину, в которую я, кажется, нечаянно заглянула. И теперь не знала, что с этим знанием делать.
* * *
Больничная тишина была густой и искусственной. Прерывала её только тиканье часов и далёкие шаги по коридору. Я лежала, пытаясь найти положение, в котором бы не ныло ушибленное ребро, и смотрела в потолок, прокручивая в голове тот момент: нелепый толчок, ледяной удар, и его лицо – искажённое не гневом, а паникой. Дин. Испуганный. Для меня.
Телефон на тумбочке завибрировал, вырвав меня из размышлений. На экране – Тим. Сердце ёкнуло, но на этот раз не от радости, а от странной, тягучей вины. Как будто его отъезд и моё падение были какими-то звеньями одной цепи неудач.
Я взяла трубку.– Ан? – его голос был сдавленным, полным тревоги, которую не мог скрыть. – Только что увидел новости. Что случилось? Как ты? Где ты?Он сыпал вопросами, и в каждом звучала беспомощность человека, находящегося за триста миль от беды.– В больнице, – сказала я как можно спокойнее. – Ушиб ребра и сотрясение. Ничего серьёзного. Просто нелепая случайность.– Случайность?! – его голос сорвался. – Там пишут, что тебя чуть не задавили! Что ты упала так, что все ахнули! Как это «ничего серьёзного»?– Тим, дыши, – мягко сказала я. – Мне неудобно говорить громко, ребро болит. Всё под контролем. Меня уже осмотрели.На том конце провода послышался тяжёлый, прерывистый вздох.– Боже... Я должен быть там. Я... чёрт! Я сижу тут, играю в эти дурацкие игры, а ты... – он замолчал, и в тишине я услышала, как он бьёт кулаком по чему-то мягкому, вероятно, по матрасу в своей казённой комнате. – Кто был рядом? Кто тебя отвёз?Вопрос прозвучал резко, почти ревниво.– Санитары. А на льду... первым подбежал Дин, – ответила я честно.– Фрост? – в голосе Тима смешались удивление и что-то вроде досады. – Ну да, логично. Он всегда рядом с... с происшествиями. – Он снова вздохнул, и на этот раз выдох был полон усталости. – Слушай, я... я попробую вырваться. Может, смогу приехать на день...– Не надо, – быстро сказала я. И не потому, что не хотела его видеть. Потому что знала – это сорвёт все договорённости с клубом, подольёт масла в огонь. – Я в порядке, правда. Мне прописали полный покой на две недели. Я буду просто лежать и скучать по тебе. Ты доигрывай свою «ссылку» и возвращайся с триумфом. Обещай.
Он долго молчал.– Обещаю, – наконец выдавил он. – Но ты... если что, сразу звони. В любое время. И... передай Фросту, что... что спасибо. Хотя я сам ему это скажу.– Передам, – пообещала я.
Мы поговорили ещё несколько минут. Он рассказал о своей игре, о тоске по дому, о плане вернуться через десять дней. Его голос постепенно смягчался, но под спокойными словами всё равно чувствовалось напряжение дикой зверька в клетке, который рвётся к своему раненым сородичам.
После звонка тишина стала ещё громче. Две недели покоя. Для меня, чья жизнь последние месяцы была бешеным водоворотом репетиций, выступлений, борьбы и страсти, это звучало как приговор к одиночному заключению. Никакого льда. Никакой музыки. Никакого Тима.
Первые дни были самыми тяжёлыми. Боль не давала нормально спать, двигаться, даже смеяться. Я была прикована к дивану в гостиной. Мир сузился до четырёх стен, экрана телевизора и окон, через которые я наблюдала, как идёт дождь, а потом светит солнце.
Мэри звонила каждый день. Не для обсуждения работы. Чтобы поругаться.– Лежишь? Хорошо. Не шевелись. Представляй себе программу. Каждый шаг. Каждый взгляд. Чтобы, когда встанешь, тело помнило всё, а голова была свежей.Элиза наведалась с горой глупых журналов, едой на неделю вперёд и своей чёрной иронией:– Ну что, звезда, насладилась внезапными каникулами? Теперь ты официально самая ленивая сотрудница «Дьяволов». Цени.
Но самые странные визиты были от Нейта. Он приходил без предупреждения, приносил суп, который, по его словам, готовила Хелен, свежий хлеб, и садился в кресло напротив.– Как самочувствие?– Скучаю по движению.– Это пройдёт. Главное – не торопиться. – Он смотрел на меня своим проницательным взглядом. – Ты хорошо держишься. После всего этого... цирка.Я понимала, о чём он. О Линде, о ссылке Тима, теперь вот о моём падении.– Стараюсь, – говорила я.– Тим звонит?– Каждый день.– Хорошо. – Он кивал. – Он там... выкладывается. Это видно. Скоро вернётся. А ты пока отдыхай. Набирайся сил. Тебе ещё предстоит вернуться на лёд. И вам двоим – разгребать последствия.
Он уходил, оставляя после себя не просто еду, а чувство защищённости. Как будто клан Ридов раскинул надо мной незримый щит.
На пятый день боль стала притупляться. Скука, наоборот, нарастала. Я пересмотрела все сериалы, перечитала книги, которые откладывала годами. И тогда я снова взяла в руки карандаш. Сначала просто чертила линии на бумаге. Потом появились силуэты. Не иллюстрации для книг. Эскизы. Эскизы костюмов. Эскизы света. Наброски хореографии. Я выплёскивала на бумагу ту энергию, которую не могла выплеснуть телом. Это было похоже на планирование будущего наступления.
И вот однажды, ближе к концу второй недели, когда я уже могла осторожно передвигаться по квартире, раздался звонок в домофон. Я не ждала никого. Подошла к панели, увидела на экране лицо и замерла. Дин Фрост.
Он стоял, уставившись прямо в камеру, руки в карманах куртки, выражение лица – привычно непроницаемое.– Джонс. Открой.
Голос не требовал, но и не спрашивал. Констатировал. Я, не находя слов, нажала кнопку. Через минуту в дверях стоял он. В обычной одежде, без следов хоккейной амуниции. В руках – небольшой бумажный пакет.– Тебе передали, – сказал он, протягивая пакет.
Я автоматически взяла. Внутри лежала небольшая коробочка дорогого японского лечебного пластыря с травами – та самая, что используют профессиональные спортсмены при ушибах, и пачка моего любимого чая с имбирём и лимоном, который продавался только в одной специализированной лавке в городе.– Это... от кого? – растерянно спросила я.– От меня, – ответил он просто, не смущаясь. – Пластырь эффективен. Чай... чтобы не скучать. – Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. – Выглядишь лучше, чем в больнице.– Спасибо, – выдавила я. – И... спасибо за то, что тогда...
Он резко махнул рукой, отрезая благодарности.– Всё в порядке? Никаких осложнений?– Нет, врач говорит, что заживает хорошо.– Отлично. – Он кивнул, и его взгляд на секунду задержался на столе, где лежали мои эскизы. Он ничего не сказал, но уголок его рта дёрнулся почти что одобрительно. – Значит, не теряете время.– Стараюсь.– Так и надо. – Он развернулся к выходу, но на пороге обернулся. – Рид вернётся через три дня. Будете готовы?Вопрос был не о физическом состоянии. Он был о готовности. Готовности ко всему, что ждало нас после этого перерыва: к его возвращению, к моему выходу на лёд, к неизбежным разговорам, к давлению.– Да, – сказала я твёрдо. – Будем готовы.
Он ещё раз кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я стояла, держа в руках пакет, и понимала, что эти две недели были не просто перерывом. Это была передышка. Время, чтобы зализать раны, физические и эмоциональные. Чтобы переосмыслить. Чтобы понять, что наша команда – это не только я и Тим. Это Нейт, который приносит суп и защищает. Это Элиза, которая грубит, но всегда рядом. Это даже Дин Фрост, который приносит лечебный пластырь и задаёт единственно важный вопрос: «Будете готовы?»
Да, Дин. Мы будем готовы. Потому что две недели тишины научили меня главному: иногда, чтобы сделать мощный рывок вперёд, нужно сначала научиться просто лежать и слушать, как бьётся твоё сердце. И понимать, ради кого и ради чего оно бьётся.
