Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)
Глава 71. Ана
Глава 71. Ана
Тишина после «I Am» была не просто паузой. Она была глубоким, ледяным колодцем, куда упал и разбился весь шум войны. Но мы-то знали: завтрашняя игра – не продолжение войны. Это – казнь. Приведение приговора в исполнение. И для этого нужен был не щит, не стена, а нечто иное. Холодная, почти циничная уверенность палача. Тот, кто не боится, потому что исход предрешён. Тот, кто смотрит в глаза обречённому без тени сомнения.
Идея пришла, когда я в сотый раз прокручивала в голове тот самый трек – «FEAR FOR NOBODY». В нём не было ярости «Ready for War» и не было мистической неподвижности «I Am». В нём была дерзкая, наглая, танцевальная неуязвимость. Плевок в лицо опасности под оглушительный бит и грязный бас. Это было то, что нужно. Не гимн победителей, а саундтрек к их финальной, беспомощной агонии. Наш танец на их костях.
Джеймс усмехнулся, когда я сказала название.– Отличный выбор. После того, как мы их заморозили, пора и разморозить. Жарким, презрительным огнём.– Не огнём, – поправила я, включая синтезатор. – Ослепительным, наглым светом софитов. Мы не будем их ненавидеть завтра. Мы будем их игнорировать. Стирать с поля своим кайфом, своей уверенностью. Как они.
Я вывела на первый план не мелодию, а ритм – чёткий, бескомпромиссный, залихватский бит, который врезался в грудную клетку и заставлял тело двигаться вопреки воле. Пульс не войны, а победной вечеринки, которая уже началась, даже если жертва ещё не понимает, что мёртва.
Мэттью впал в неистовство. Его ударные не стучали – они взрывались, но взрывались с неподражаемым, почти маниакальным драйвом. Он добавил перкуссию – щелчки, хлопки, звуки, от которых кровь бежала быстрее. Это был не бой барабанов, а праздничный салют.– Да! – кричал он поверх грохота. – Мы просто будем тусить на их могиле! Им останется только смотреть!
Джеймс подхватил, выдав с баса жирный, грязный, моторный рифф, который скользил под битом, как шикарный лимутин по пустому шоссе. В нём не было агрессии. Была пощёчина. Показная, роскошная, блестящая пощёчина.
И тогда я взяла микрофон. Я не стала искать вокальную мощь. Я искала отношение. Голос с хрипотцой, с вызовом, с той самой ухмылкой в каждой ноте, которую нельзя спеть, можно только прожить.
"And I've been begging you, begging you... Please show me, please show me"
Я пела, а точнее, проговаривала текст, растягивая слова, играя с ритмом, как кошка с мышью. Это было не пение солдата. Это было вокальное высокомерие рок-звезды, которая уже видит свою фотографию на первой полосе.
А припев... Припев должен был сорвать крышу. Мы выстроили его так, чтобы звук взмывал вверх – не мощью, а безудержной, ликующей энергией.
«I have no fear for no —
I have no fear for nobody
I have no fear for nobody
I have no fear for nobody, nobody now»
Мы репетировали этот переход снова и снова, пока у меня не перехватывало дыхание, а у Джеймса не туманились глаза от концентрации. Мы искали не техническую безупречность, а тот самый кайф, ту самую дерзкую небрежность, которая и была сутью. Мы должны были выйти на лёд не как воины, а как хедлайнеры, для которых эта игра – просто ещё один аншлаг, ещё один повод блеснуть.
В финале, когда музыка обрывалась на пике, оставляя только последний, одинокий удар тарелки и тягучий басовый отзвук, в студии повисла одобрительная тишина.– Вот это да, – выдохнул Мэттью, вытирая пот со лба. – Мы просто... обосрём их своим настроением. Они будут биться в истерике, а мы будем просто кайфовать.
Джеймс кивнул, перебирая струны, будто проверяя, выдержат ли они завтрашний накал.– Это не песня, Ана. Это психологическая диверсия. Ты лишаешь их последнего оружия – надежды, что они могут нас хоть как-то задеть. Ты показываешь, что мы уже настолько выше, что даже не замечаем их.
Я улыбнулась, глядя на свои дрожащие от напряжения пальцы. Он был прав.Завтра мы не будем играть против «Акул». Мы будем праздновать в их присутствии. Мы превратим их отчаянную борьбу в фон для нашей собственной, безграничной уверенности. Они будут бояться. А мы – нет. Никого.«Fear for Nobody» станет не предматчевым шоу. Оно станет приговором, приведённым в исполнение под оглушительный, презрительный бит. И я уже слышала, как трескается лёд под тяжестью их поражения.
* * *
День игры начался с тишины, но не той ледяной, из-под «I Am». Эта тишина была напряжённой, густой, как воздух перед грозой, которая вот-вот разразится не громом, а ослепительным, оглушительным светом. Моё тело помнило каждый нервный щелчок, каждый грязный басовый прогон «Fear for Nobody». Сегодня мы не будем строить стену. Сегодня мы устроим карнавал на руинах.
Когда мы вышли на разминку перед трибунами, уже наполнявшимися народом, я поймала себя на том, что не ищу глазами Тима или кого-то из команды. Сегодня они были не целью, а частью шоу. Важной, ключевой, но частью. Моей задачей было задать тон. Не дисциплины, а абсолютного, наглого превосходства.
И вот свет погас. Гул толпы нарастал, нетерпеливый, жаждущий крови. Но не нашей. Их. Они пришли увидеть казнь. И мы не стали их разочаровывать.
Первая нота ударила не в уши, а в солнечное сплетение. Это был не звук – это был удар тока. Чёткий, бескомпромиссный бит, за которым тотчас вцепился жирный, похабный басовый рифф Джеймса. Свет не заливал сцену – он дробил её на мириады ослепительных вспышек, ловил наши силуэты в стробоскопах, превращал в дергающиеся, неистовые тени.
Я схватила микрофон, и первая фраза вырвалась не пением, а выкриком гладиатора, выходящего на арену не ради жизни, а ради славы:«I don't have fear, I will survive»
И понеслось. Мы не стояли на месте. Джеймс метался по сцене, выдёргивая из баса не мелодии, а плевки чистого адреналина. Мэттью не бил по барабанам – он их разрывал, его фигура за установкой была одним сплошным, бешеным движением, лицо искажено гримасой не усилия, а неистового кайфа.
А я... Я не пела. Я вещала. Я провоцировала. Я растягивала слова, играла с толпой, заставляла её выкрикивать ответные реплики. Мой голос ломался на хрип, но это был не срыв – это была нарочитая, победная хрипота. Мы не исполняли песню. Мы проживали её, как последнюю вечеринку в своей жизни, с той только разницей, что завтра для нас всё только начиналось.
И когда пришло время припева, я сорвалась с места, подбежала к самому краю сцены, и крикнула в лицо ревущей арене, в лицо, как я знала, телекамерам, в лицо той самой раздевалке «Акул», откуда, наверное, доносился этот звук:
«I have no fear for nobody»
Трибуны взорвались в унисон. Это был уже не гул поддержки. Это был рёв одобрения, рёв соучастников. Они ловили нашу энергию, эту наглую, беспардонную уверенность, и вторили ей своими голосами. В этот момент я увидела, как на лёд высыпают наши. Не строем. Не с суровыми лицами. Они выкатывались под этот дикий, карнавальный грохот, и некоторые из них – Келлер, Дерек – покачивали головами в такт, ухмылялись. Они не готовились к бою. Они готовились к празднику. Их уже зарядили. Не яростью, а кайфом.
Последний аккорд прозвучал как хлопок хлыста. Свет вырубился. На секунду воцарилась оглушительная тишина, и тут же её разорвал рёв, в котором уже не было ничего, кроме ликования. Мы стояли, задыхаясь, в поту, и я ловила взгляд Джеймса – в его глазах было дикое, мальчишеское веселье. Мы сделали это. Мы не просто выступили. Мы взорвали арену. Мы установили новые правила: сегодня не будет страха, напряжения, борьбы на износ. Сегодня будет одно – наше абсолютное, демонстративное, танцевальное превосходство.
Спускаясь за кулисы, я услышала, как диктор объявляет составы. Его голос казался тихим, бубнящим после нашего урагана. Я знала, что игра начнётся через минуты. Но я также знала, что главная битва уже выиграна. Мы поселили в головы «Акул» не сомнение, а нечто худшее – понимание, что их противникам сегодня всё равно. Что их отчаяние, их ярость – всего лишь фон для нашей вечеринки.
И наблюдая за первыми сменами на экране монитора, я видела это. Наши парни играли с той же, чуть отстранённой, хищной лёгкостью. Они не бросались под броски, они их обыгрывали. Не ввязывались в силовую, а ускользали. Они наслаждались. Катались быстрее, пасовали острее, улыбались после удачных эпизодов. Это был не хоккей плей-офф. Это была демонстрация мастер-класса под саундтрек собственной непобедимости.
И когда в конце первого периода Андерс сухим, точным щелчком открыл счёт, это не выглядело как прорыв обороны. Это выглядело как закономерный, красивый аккорд в нашей обшей, безумной симфонии кайфа. Казнь началась. И мы, и все, кто был на арене, получали от этого невероятное, пьянящее удовольствие.
* * *
После нашего выхода арена не остыла. Она накалилась до состояния белого шума – не звукового, а эмоционального. Энергия «Fear for Nobody» не растворилась, она вплавилась в лёд, в стены, в воздух, которым дышали пятнадцать тысяч человек. Я наблюдала за игрой с узкой служебной галереи, куда доносился приглушённый, но все равно оглушительный гул. Но внутри у меня был свой, тихий восторг.
Они играли... не так. Это было видно невооружённым глазом. Это не была та дисциплинированная машина, что методично давила «Акул» в прошлой игре. И не та стальная стена. Это был оркестр, дирижируемый той самой дерзкой, кайфовой мелодией, что мы только что обрушили на них. Они двигались с какой-то хищной грацией, с почти артистической небрежностью. Келлер, получив шайбу, не мчался сломя голову – он делал небольшой финт, сбивая с толку защитника, будто наслаждаясь моментом, и уже потом включал спринт. Дин, вместо мощного силового приёма, аккуратно выцепил шайбу клюшкой и мгновенно запустил контратаку – это было красиво. По-хоккейному красиво.
А «Акулы»... они напоминали разъярённых быков, которых дразнят трещоткой. Они лезли на грубость, пытались спровоцировать драки, но наши парни просто уворачивались, откатывались, оставляя их в дураках. Самый показательный момент: их громила попытался наехать на Ларссона у борта. Мальчишка, вместо того чтобы принять удар, юрко нырнул под клюшку, выскользнул и умчался прочь, оставив того врезаться в борт в одиночестве. На трибунах прокатился смех. Смех. В плей-офф! Это был верный знак: страх сменился зрелищем. Агония соперника стала частью нашего шоу.
Гол Андерса в первом периоде был не триумфом, а закономерным финальным аккордом в этой увертюре. Чистый, технарский щелчок, шайба – в сантиметре от стойки, вратарь лишь повёл плечом. Счёт открыт. На скамейке не было безумного ликования. Были улыбки, кивки, похлопывания по плечу. Деловые. «Работаем дальше».
Второй период стал симфонией контроля. Мы владели шайбой, как будто это была не резиновая пуля, а хрустальный шар, в котором уже виден исход. Блейз в воротах парировал редкие выстрелы «Акул» с таким спокойным профессионализмом, будто разминался на тренировке. А потом Дерек, человек из стали и мышечной массы, неожиданно вышел один на один. И он не «вколотил». Он кинул – точным, почти небрежным движением кисти. 2:0. Его ухмылка, когда он катился к скамейке, стоила тысячи слов. Это была ухмылка человека, который только что поставил жирную, заключительную точку в споре.
Третий период я почти не смотрела. Я слушала. Гул трибун превратился в одну сплошную, ликующую мантру. Скандировали имена. Скандировали «Свип!» (разгром в четырех играх). Это уже не было поддержкой. Это было соучастие в триумфе. Последние десять минут «Акулы» просто откатали, сломленные морально и физически. Они не пробивали Блейза – они просто отправляли шайбу в него, будто по инерции. А наши в эти минуты не сидели в обороне. Они просто... владели. Растягивали время. Катались. Наслаждались каждым касанием шайбы на своем крюке под этот всеобщий рёв одобрения.
Финальная сирена прозвучала для меня не как взрыв, а как долгий, чистый звук камертона, завершающий великолепное исполнение. На льду началось привычное празднование – объятия, похлопывания по шлемам. Но даже в этом было меньше дикой радости, чем глубокого, полного удовлетворения. Они не выиграли битву. Они завершили шедевр. От первой ноты «Ready for War» до финального аккорда сегодняшнего кайфа.
Я спустилась вниз, в подтрибунное пространство, уже наполнявшееся запахом победы – смесью пота, льда и мужского смеха. Я ждала, прислонившись к стене. И вот он появился – Тим, с мокрыми от пота волосами, с сияющими, уставшими глазами. Он увидел меня, и на его лице появилась та самая, редкая, спокойная улыбка человека, который вернулся домой после долгого, важного дела.Он подошёл, не говоря ни слова, обнял меня, прижав мокрый свитер к моей куртке. В его объятиях не было напряжения. Была только тихая, абсолютная уверенность.– Мы закрыли, – прошептал он мне в волосы.– Я знала, – ответила я. – Это звучало в каждой ноте.Он отстранился, посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое понимание, ради которого всё и затевалось.– Спасибо, – сказал он просто. И в этом одном слове был весь путь: от первого робкого эксперимента до этой симфонии из четырёх песен, которая привела нас сюда. К победе. К полуфиналу. К новому витку нашей общей истории.
Глава 72. Тим
Глава 72. Тим
Шум раздевалки остался за тяжелой дверью, отгремев последними аккордами победного гимна. Я отклонил десяток предложений выпить, отделываясь обещанием «чуть позже». Моя цель была в другом месте. В тишине подтрибунных переходов, где бетонные стены гасили любой праздник, оставляя лишь далекий, приглушенный гул.
Я знал, где ее искать. Не в артистической с ее суетой, а в том самом техническом помещении за выходом со сцены – узком, без окон, заставленном ящиками с кабелями. Ее личное «после». Джорди, старый охранник, молча кивнул, пропуская меня внутрь.
Она сидела на ящике из-под аппаратуры, спиной к стене, в полумраке. Сценический блеск исчез, растворившись в тишине. Осталась только Ана – уставшая, сосредоточенная, с лицом, еще не сбросившим маску полной отдачи. Она смотрела в пол, но когда я вошел и дверь захлопнулась, ее взгляд медленно поднялся ко мне.
Не было улыбки. Не было вопроса. Просто молчаливое ожидание.
– Андерс зовет всю команду, – нарушил я тишину, мой голос прозвучал неестественно громко в этой бетонной коробке. – Устраивает что-то вроде импровизированного банкета. Хочет, чтобы ты и парни пришли. Чтобы все были.
Она медленно кивнула.– Поняла. Придем.
Ее спокойствие было обманчивым. Я видел мелкую дрожь в руках. Это был не страх, не слабость. Это была реакция – отдача после колоссального эмоционального выброса на арене. Она, как и мы, только что вышла из боя. Только ее оружием был звук.
Я сделал шаг вперед, пространство между нами сократилось до пары метров. Гул арены стал чуть слышнее, будто сама победа пыталась достучаться до нас и здесь.– Мне нужно было сказать тебе. До слов капитана. От себя, – начал я снова, слова давались легче в этой изоляции. – Ты была... решающим фактором. Ты понимаешь это? Не «поддержкой». Фактором.
Она снова кивнула, ее взгляд стал острее, аналитическим, будто она оценивала мои слова на правдивость.– «Ready for War» была не песней. Это был приказ к мобилизации, который мы услышали кожей, – продолжал я, не отводя глаз. – «I Am»... это стало нашей новой ДНК на льду. Мы не просто играли. Мы являлись. А сегодня... сегодня ты нам просто разрешила наслаждаться их смертью. И мы наслаждались. Это была твоя победа не меньше, чем наша.
В ее глазах что-то дрогнуло. Спокойная маска тронулась, обнажив ту самую, редкую уязвимость, которую она никому не показывала. Ту цену, которую платит тот, кто выливает на других всю свою силу.– Ты не должен, – тихо сказала она.– Должен, – перебил я, шагнув еще ближе. Теперь нас разделял только ящик с кабелями. – Потому что ты была там. На льду. В каждом пасе, в каждом броске, в каждой смене. Мы чувствовали это. Я чувствовал. Когда забивал сегодня, я не слышал трибун. Я слышал твой голос в припеве. Этот наглый, кайфовый... – я не нашел слова, только выдохнул. – Ты была с нами. И мы это знали.
Она встала. Мы оказались лицом к лицу в тесном пространстве, залитом тусклым светом аварийной лампы. Она посмотрела на меня – долгим, изучающим взглядом, будто пытаясь прочесть что-то между строк. Потом ее рука поднялась и легла мне на предплечье, цепко, почти по-братски.– Ладно, – просто сказала она. И в этом слове было принятие. Принятие благодарности, признание общей работы, сброс маски. – Ты сделал свою работу. Я сделала свою. Теперь давай пойдем к команде. Они ждут своего игрока. И... своих музыкантов.
Она улыбнулась. Настоящей, уставшей, но светлой улыбкой. И в этот момент бетонные стены подтрибунья перестали давить. Мы стояли в самом эпицентре тишины после бури, и этой тишины было достаточно, чтобы понять всё.
Я обнял ее за плечи, коротко и крепко, как обнимаешь брата после тяжелого, но успешного дела.– Идем, – сказал я, открывая дверь обратно в мир шума и праздника.На пороге она на секунду задержалась, потом решительно шагнула вперед, навстречу свету и реву нашей общей победы. Ее место было там, с нами. И мы все это теперь знали.
* * *
Дверь в раздевалку, прежде чем я успел к ней прикоснуться, распахнулась изнутри под напором звуковой волны. Грохот победы, смешанный с ревом колонок и хриплым хором двадцати глоток, вырвался в коридор, обдав нас тёплым, влажным воздухом, пахнущим потом, льдом и шампанским. На пороге стоял Дерек, с размаху обнимавший следующего вошедшего, и чуть не сбил с ног. Увидев нас, он замер, его лицо, раскрасневшееся от восторга, расплылось в ещё более широкой ухмылке.– Тим! И наша богиня с колонок! Заходите, вас только и ждут!
Он отступил, пропуская нас внутрь. И наступил странный, растянувшийся на секунды миг. Грохочущая музыка из динамиков не умолкла, но человеческий шум – крики, смех, гул голосов – резко стих, как будто кто-то выключил его. Всё повернулось к нам.
Раздевалка представляла собой картину победного хаоса. Пол застлан мокрыми полотенцами и обрывками ленты. В центре, на импровизированном «пьедестале» из ящиков со снаряжением, восседал Блейз – король вечера. А рядом с ним, спокойный и улыбающийся, сидел капитан Андерс. Он-то первым и поднял голову, увидев Ану. Его улыбка стала шире, он сделал приглашающий жест рукой.
Взгляды были прикованы не ко мне. К ней. К Ане, которая замерла на шаг позади, всё ещё в чёрном сценическом топе, с бледным, уставшим лицом, резко контрастирующим с раскрасневшимися физиономиями хоккеистов.
Буш, стоявший у схемной доски, первый нарушил тишину. Он не кричал. Он просто громко, чётко, так, чтобы все услышали поверх музыки, сказал:– Ну вот и завершающий акт прибыл. Место нашему секретному оружию!
И будто по команде, произошло следующее. Сэм, всегда немногословный и угрюмый, медленно поднялся. Он подошёл к Ане, посмотрел на неё своими маленькими, колючими глазками, и... неловко, по-медвежьи, поклонился. Потом развернулся и рявкнул на всю раздевалку:– За ту, что голосом разрывала их уши, пока мы разрывали их на льду!
И грянуло. Единым, оглушительным, срывающимся от хрипоты рёвом:– ЗА АНУ!
Кто-то – кажется, молодой Ларссон – протянул ей нераспечатанную бутылку воды. Келлер расчистил место на скамейке рядом с собой. Это был жест. Признание её своим.
Ана, казалось, на секунду растерялась под напором этой грубой, искренней, мужской благодарности. Она приняла бутылку, кивнула, и её усталое лицо тронула настоящая, чуть смущённая улыбка. Она села на скамейку, и вокруг неё тут же сомкнулось кольцо – не для расспросов, а просто чтобы она была в кругу.
В этот момент Андерс встал. В его руке не было бутылки. Он подошёл к центру, и даже без слова команды музыка притихла. Все взгляды обратились к капитану.– Сегодня, – начал он, и его спокойный, хриплый от криков голос заполнил комнату, – мы закрыли серию. Сделали это красиво, жёстко и на своей площадке. Это заслуга каждого в этой комнате. Но есть три человека, которые вели нас в каждый из этих четырёх боев. Которые были нашим... настроем. Нашей психологической броней. – Он посмотрел на Ану, затем обвёл взглядом ищущих в толпе Джеймса и Мэттью. – Они не ловили шайбы и не бросали по воротам. Но без их голоса, их бита, их... ярости и их спокойствия... мы были бы другими. Мы были бы слабее. – Он поднял свою чашку с водой (Андерс не пил после игр). – Поэтому первый и главный тост этой победы – за них. За наших музыкантов. За Ану, Джеймса и Мэттью. За то, что они сделали нас больше, чем просто хоккейная команда.
Тишины не было. Её немедленно затопил новый, ещё более мощный рёв. Не «ура», а что-то более первобытное, гортанное, полное абсолютного признания. «МУ-ЗЫ-КАН-ТЫ!» – скандировали они, стуча клюшками по полу, по скамейкам, по металлическим шкафчикам. Грохот стоял такой, что, казалось, с потолка посыпется штукатурка.
Я стоял чуть в стороне, наблюдая, как Ана, наконец, расслабилась. Как она улыбнулась в ответ на шутку Келлера, как кивнула на что-то серьёзное, что говорил ей Андерс, склонившись к её уху. Она была здесь не чужаком. Она была частью этого стального организма. Частью нашей победы.
И когда праздник снова набрал обороты, и музыка взорвалась с новой силой, я увидел, как она отодвинула бутылку с водой и взяла протянутый кем-то из парней пластиковый стаканчик с тем, что в нём было. Она сделала маленький глоток, поморщилась от крепости, но не выплюнула. Просто поставила стакан и снова улыбнулась – уже без тени смущения. С улыбкой равной. Той, что говорила: «Да, мы это сделали. Вместе».
Андерс, проходя мимо меня к выходу (он всегда уходил первым, давая команде гулять), положил руку мне на плечо.– Хорошо, что позвали её, – сказал он тихо. – Она это заслужила. Больше, чем кто-либо.
Я кивнул. Он был прав. Она заслужила не просто тост. Она заслужила своё место в этой раздевалке. В этой истории. И глядя на её улыбку в кругу наших окрылённых победой «дикарей», я знал – для неё это было лучшей наградой. Лучше любых аплодисментов.
* * *
Праздник в раздевалке длился недолго – по крайней мере, для нас. После тостов, после того как парни выплеснули на Ану, Джеймса и Мэттью всю свою буйную, простодушную благодарность, наступила фаза тихого, мужского удовлетворения. Кто-то сидел, уставившись в пол с блаженной улыбкой, кто-то негромко вспоминал ключевые моменты. Мы с Аной переглянулись – и без слов поняли, что пора.
Мы выскользнули почти незаметно. Ночь за стенами арены была прохладной и тихой, резко контрастируя с адским грохотом, который мы только что покинули. В машине царила блаженная тишина. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Я не включал радио. Звуковое пространство было перенасыщено. Ему нужно было отстояться.
Дом встретил нас не просто тишиной. Мирной, глубокой тишиной, в которой слышно тиканье кухонных часов и отдалённый лай соседской собаки. Мы скинули верхнюю одежду в прихожей, и я первым делом пошёл на кухню, включил чайник. Не пиво, не шампанское. Чай. Что-то настоящее, простое, очищающее.
Ана прошла в гостиную и плюхнулась на диван, сбросив сапоги. Я принёс две большие кружки, сел рядом. Мы сидели, обжигаясь горячим напитком, и не говорили ни слова. Слова закончились там, в гуле арены и криках раздевалки. Здесь они были не нужны.
Потом она, не открывая глаз, произнесла:– Они... настоящие.– Кто? – спросил я, хотя прекрасно понимал.– Все они. Дерек, который кланялся. Этот мальчик Ларссон с водой. Андерс... с его речью. – Она наконец открыла глаза и посмотрела на меня. В них не было усталости. Была какая-то чистая, отточенная ясность. – Это было не «спасибо за шоу». Это было... признание. Как равной. В бою.
– Потому что ты и была равной, – сказал я просто. – Ты выходила на поле боя раньше нас. Ты готовила плацдарм. И они это почувствовали кожей. Настоящие – да. Они не умеют по-другому. Либо ты свой, либо нет. Сегодня ты стала своей.
Она кивнула, сделала ещё глоток и поставила кружку.– Я так вымотана, что, кажется, слышу тишину. Настоящую тишину. Без баса, без бита, без этой... вечной вибрации ожидания.
– Это хорошая тишина, – сказал я. – Это тишина после сделанного дела.
Мы допили чай, и я повёл её в спальню. Сегодня не было места страсти или нежности. Была только потребность в близости, в простом человеческом тепле после пережитого коллективного экстаза и напряжения. Мы легли, я обнял её, прижал к себе спиной к груди, чувствуя, как её тело постепенно отпускает последние остатки сценического зажима, превращаясь в тёплый, уязвимый комок усталости.
– Тим, – прошептала она уже в полусне.– А?– А что дальше? Полуфинал. Другие соперники. Другая... музыка.
– Дальше, – сказал я, целуя её в макушку, – мы с тобой выспимся. Потом ты с парнями придумаешь что-нибудь новое, ещё более убийственное. А мы с ребятами выйдем на лёд и сделаем то, что умеем. Как всегда.
Она тихо рассмеялась, едва слышно.– Просто как всегда.– Именно. Потому что теперь это и есть наше «всегда». С тобой. С твоей музыкой.
Она что-то пробормотала в ответ, но слова уже тонули в сонной глубине. Я лежал, слушая её ровное дыхание и тот самый, редкий, драгоценный звук – звук полного, абсолютного покоя. Мы выиграли не только серию. Мы выиграли сегодня эту тишину. Этот мир. Этот дом.
И я знал – чтобы защищать это, мы будем готовы на всё. На любую музыку. На любую войну.
