Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"

Автор книги: Anastaysha Frost

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

После еды он не стал мыть посуду. Просто сгрёб остатки пиццы в одну коробку, бросил пустую бутылку в мусорку и вытер руки бумажным полотенцем.– Всё. Сеанс полезной пищи закончен. Теперь – полное безделье.

Он подошёл ко мне, все ещё сидевшей на барном стуле. Его руки упёрлись в столешницу по обе стороны от меня, загородив выход. От него пахло колой, перцем и им. Он наклонился ближе, и его нос слегка коснулся моей шеи, чуть ниже уха.– Ты вся пропахла ареной, знаешь? Льдом, порохом от хлопушек, адреналином, – прошептал он, и его губы скользнули по моей коже. Не поцелуй. Обозначение территории. – Мне нравится.

Я задрожала, но не от страха. От предвкушения. Мои руки сами поднялись и вцепились в его футболку, втягивая запах.– А ты пахнешь пиццей и победой.– Комплимент? – он усмехнулся прямо мне в ухо.– Констатация факта.

Он выпрямился, взял меня за талию и буквально снял со стула. Мои ноги, уставшие и ноющие после льда, подкосились, но он подхватил меня на руки, как перышко, и понёс в гостиную. Он не был нежен в этот момент. Он был решителен. Целенаправлен.

Мы рухнули на большой диван, и он оказался сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на меня всей массой. Его тело было тёплой, твёрдой громадой, отсекающей весь остальной мир. В комнате горел только свет от кухни, и его лицо было в полумраке, только глаза ловили отблески.

– Сегодня был хороший день, – сказал он тихо, его голос был низким, бархатным от усталости и чего-то ещё. – Ты была прекрасна. Я гордился. Так, что рёбра ломило.– Я просто делала свою работу, – прошептала я, проводя пальцами по его щеке, по ссадине, которую он получил ещё на последней тренировке.– Не «просто». – Он поймал мою руку и прижал её к своему сердцу. Оно билось сильно и ровно. – Ты делала нашу работу. Вместе. Как команда.

И тогда он поцеловал меня. Это не был нежный поцелуй у машины. И не благодарный после ужина. Этот поцелуй былголодным . Таким же пряным, острым и насыщенным, как та пицца. В нём была вся накопившаяся за день напряжённость, всё облегчение, вся гордость и дикое, животное желание. Его язык требовал ответа, и я отдала его, вцепившись пальцами ему в волосы, притягивая его ещё ближе.

Он отпускал мои губы, чтобы целовать шею, ключицы, место, где бьётся пульс, и каждый раз возвращался ко рту, будто не мог насытиться. Его руки, большие и грубоватые, скользили под моей футболкой, ладонями обжигая кожу на спине, на боках. В его прикосновениях не было неуверенности. Была та же уверенность, с которой он вёл переговоры по контракту или выигрывал силовой приём. Он знал, чего хотел. И я, к своему удивлению, знала, что хочу того же.

– Тим... – вырвалось у меня между поцелуями, больше стон, чем имя.– Я здесь, – прошептал он в ответ, и его губы снова нашли мои. – Я всегда здесь.

Он приподнялся на локте, давая нам обоим глоток воздуха. Его дыхание было сбившимся, тёплым веером на моей коже. В его глазах, настолько близких, что я видела каждую тёмную точку в радужке, бушевала целая буря. Желание, да. Но и что-то более глубокое, охраняющее.– Мы... можем остановиться, – выговорил он хрипло, и каждое слово давалось ему усилием. – Если ты... если это слишком быстро.

Я посмотрела на него. На этого сильного, контролирующего себя человека, который сейчас дрожал от напряжения, как натянутая тетива, но заставлял себя остановиться. Ради меня. Чтобы дать выбор. И в этот момент я поняла, что не хочу выбора. Хочу его. Только его. Со всей его решимостью, его заботой, его голодом.

Я не ответила словами. Я приподнялась и сама поймала его губы в следующем поцелуе. Мой жест был яснее любых слов. Нет, не останавливаться. Не сейчас.

С его губ сорвался глухой, одобрительный звук. И тогда контроль, который он так тщательно выстраивал, дал трещину. Его поцелуи стали ещё жарче, а прикосновения – смелее. Его рука, тёплая и шершавая, скользнула с моего бока на живот, вызывая мурашки, а затем медленно, давая мне время отреагировать, двинулась выше, под тонкую ткань моего топа. Когда его ладонь, грубая от мозолей, накрыла мою грудь, я вздрогнула и прошептала его имя. Не в протест. В подтверждение.

Он замер, прислушиваясь к моему дыханию.– Хорошо? – спросил он, и в его голосе была хриплая нежность, перекрывающая всю его силу.– Да, – выдохнула я, и мои руки потянулись к подолу его футболки, нащупывая кожу под тканью. – Очень.

Это было как падение. Стремительное и неостановимое. Одежда мешала, была лишней, и мы, сплетаясь в немой, торопливой борьбе, помогали друг другу избавиться от неё. Он скинул футболку одним резким движением, и в полумраке я увидела знакомый рельеф его тела – широкие плечи, мощную грудь, шрамы и синяки, карту его мужской, суровой жизни. Моё дыхание перехватило. Не от страха. От осознания, что эта сила теперь направлена на меня. Чтобы беречь. И чтобы желать.

Его руки снова нашли меня, уже без преград, и его прикосновения были одновременно нежными и требовательными. Он исследовал каждую линию моего тела, будто запоминая новую тактику, каждую впадину и изгиб, и я тонула в этих ощущениях. В тяжести его тела, в запахе его кожи, в тихих, хриплых словах, которые он шептал мне на ухо: «Ты такая... красивая... моя...».

Когда он вошёл в меня, это не было грубым захватом. Это было возвращением домой. Неожиданным, всепоглощающим и абсолютно правильным. Боль была острой, но быстротечной, растворяясь в волнах нарастающего чувства, такого глубокого и плотного, что в нём захлёбывалось сознание. Он двигался медленно сначала, сдерживая себя, вглядываясь в моё лицо, и я обвила его ногами, притягивая ближе, давая понять – можно не сдерживаться. Я с ним. Я здесь.

И тогда его движения изменились. Стали глубже, увереннее, ритмичнее. Он нашёл свой темп, как на льду, и вёл нас к финалу с той же неотвратимой целеустремлённостью. Мир сузился до скрипа кожи о кожу, до нашего прерывистого дыхания, до тёмного, полного обожания взгляда, которым он пронзал меня насквозь. Я чувствовала, как что-то невероятное, горячее и щемящее, копится где-то глубоко внутри, нарастая с каждым его толчком. И когда оно наконец накрыло меня с головой, вырвавшись наружу тихим, сдавленным криком, он последовал за мной почти мгновенно, с глухим стоном, зарываясь лицом в мою шею, и его тело на секунду обмякло всем своим весом на мне, прежде чем он перекатился на бок, не разрывая объятий.

Тишина, наступившая потом, была густой, сладкой и абсолютно мирной. Он лежал на спине, одна рука всё ещё крепко держала меня за талию, прижимая к своему боку. Я слушала, как его сердце постепенно успокаивается, чувствовала лёгкую дрожь в его мышцах. Пахло нами – сексом, потом, пиццей и чем-то неуловимо новым.

Он первым нарушил тишину, повернув голову и коснувшись губами моего виска.– Всё в порядке? – спросил он так же, как спрашивал в коридоре после выступления. Только теперь голос был до краёв наполнен иным смыслом.– Всё, – прошептала я, прижимаясь губами к его плечу. – Более чем.– Хорошо, – он выдохнул, и в этом выдохе растворилось последнее напряжение. – Потому что... это тоже теперь пожизненно. Ты поняла?

Я поняла. Это не было клятвой в любви под луной. Это было что-то большее. Это было новое условие нашего контракта. Нерушимое. Внеконтрактное обязательство, скреплённое уже не подписью, а самим телом и душой.

Я не ответила. Просто провела рукой по его груди, чувствуя под пальцами царапины и удары сегодняшнего дня, и прижалась к нему ещё ближе. Ответ был в этом. В полном, безоговорочном доверии. Он обнял меня крепче, и через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул. А я лежала в темноте, слушала его сердце и понимала, что сегодняшний день закончился не там, на льду, под софитами. Он закончился здесь. Началом чего-то настоящего. Страшного, огромного и невероятно прекрасного. И я уже не боялась. Потому что с ним даже страх становился частью пути. Частью нашей команды.

Глава 36. Тим

Глава 36. Тим

Осознание наступило не в момент кульминации, а после. Когда всё тело обмякло, отдав последние капли напряжения, а разум, обычно острый и бдительный, наконец отключился, оставив только тёплую, густую тьму. И в этой тьме, с её весом на моей руке, с её дыханием у меня на плече, пришло простое знание:всё . Больше не будет «я» и «она». Будет «мы ». Точка. Это не решение. Это факт, как гравитация.

Я боялся сдвинуться, чтобы не разрушить хрупкое равновесие этого момента. Боялся, что она очнётся и увидит в моих глазах не то, что ожидала – не просто удовлетворение, а какой-то животный, первобытный трепет, смешанный с абсолютной, всепоглощающей ответственностью. Она была моей теперь в самом древнем смысле этого слова. И это меня не пугало. Это ставило всё на свои места.

Я лежал и слушал, как её дыхание выравнивается, превращаясь в лёгкий, ровный звук. Моя рука лежала на её талии, и я чувствовал под ладонью каждый вдох и выдох. Её кожа была горячей, бархатистой. Я зажмурился, пытаясь запечатлеть в памяти это ощущение – тяжесть её тела, доверчиво прильнувшего ко мне, запах наших тел, смешавшийся в одно целое.

«Пожизненно». Я сказал это, и слова вырвались из самого нутра, не отредактированные мозгом. И теперь они висели в воздухе, как клятва, данная не ей, а самому себе. Самому главному в своей жизни проекту. Теперь у него было новое, критически важное ответвление: её благополучие, её счастье, её безопасность. Физическая, эмоциональная, любая.

Она пошевелилась во сне, её губы коснулись моей кожи, и по всему телу пробежала волна чего-то такого острого и нежного, что я едва не вздрогнул. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, притянул её ещё ближе, пока она не оказалась вся на мне, её голова на моей груди. Она вздохнула глубже и уткнулась носом в шею. И в этот момент я понял, что готов на всё. На любую драку на льду, на любые переговоры, на любые жертвы. Лишь бы это дыхание рядом с моим не прерывалось.

* * *

Утро было другим. Не было неловкости, неторопливого открывания глаз и попыток понять, где ты. Я проснулся потому, что её ресницы зашевелились у меня на груди. Она открыла глаза, и первое, что она увидела, – это моё лицо. И улыбнулась. Не смущённо, а так... спокойно. Как будто это было самым естественным утром в её жизни.

Мы не говорили о вчерашнем. Не нужно было. Всё было сказано без слов. Помогая ей подняться, я заметил на её бедре лёгкий синяк от моего же пальца и почувствовал внезапный, резкий укол вины. Но она, следуя за моим взглядом, просто провела ладонью по этому месту и сказала: «Ничего. Это просто синяк».

Завтрак был таким же простым и молчаливым, как ужин. Я готовил кофе, она резала тосты. Наши движения были синхронны, мы обходили друг друга на маленькой кухне, не сталкиваясь. Будто танцевали уже давно выученный танец.

И вот мы ехали на арену. На важную игру. Но сегодня в машине была не только сосредоточенная тишина перед боем. Было тихое, ровное сияние, исходившее от неё. Она смотрела в окно, а я смотрел на её отражение в стекле и думал о том, как странно устроен мир. Вчера эта хрупкая девушка покорила пятнадцать тысяч человек, а ночью доверила мне саму себя. И сегодня мы вместе ехали на работу.

На парковке у служебного входа было, как всегда, людно: техника, фанаты, пресса. Обычно я проходил этот путь быстро, с опущенной головой, отгородившись наушниками. Сегодня я выключил двигатель, обернулся к ней.

– Готова?

Она кивнула, и в её глазах читалась та же рабочая сосредоточенность, что и у меня. Мы вышли одновременно. И я, не задумываясь, протянул ей руку. Не для поддержки. Для связи. Чтобы физически чувствовать, что мы идём вместе.

Она без колебаний вложила свою ладонь в мою, и её пальцы сплелись с моими. И вот так, держась за руки, мы пошли через парковку к чёрному служебному ходу.

Тишина наступила мгновенно. Я чувствовал на себе десятки взглядов: охранников, водителей, зазевавшихся фанатов. Потом пошёл шёпот. Он нарастал, как волна, пока мы шли.

«Это... это же та самая певица? С ним?»

«Рид? Тим Рид? Держась за руку? Я что, сплю?»

«Смотри-ка, тафгай остепенился...»

Слово «остепенился» долетело до меня особенно чётко. Обычно такие разговоры, любое обсуждение моей личной жизни за бортом, вызывали во мне глухое раздражение. Сегодня я почувствовал нечто иное. Удовлетворение. Да, чёрт возьми, остепенился. Приобрёл. Построил своё. И веду её на свою территорию, и всем видом даю понять – это моё. И трогать не надо.

Я встретился взглядом с одним из старых охранников, Сэмом. Тот едва заметно подмигнул и кивнул, одобрительно так. Дескать, молодец, парень.

Ана шла рядом, высоко держа голову. Она слышала шёпот, я видел, как слегка напряглись её пальцы в моей руке. Я сжал их чуть сильнее, передавая без слов: «Ничего. Это наша территория. Иди смело».

Мы пересекли порог, и тяжёлая дверь закрылась за нами, отсекая внешний мир. В полумраке коридора она остановилась, подняла на меня глаза.

– Ну что, – сказала она, и в её голосе звенела лёгкая, озорная нотка, – теперь все знают, официально.

– Неподкупно официально, – подтвердил я, поднося её руку к губам и целуя костяшки. – И это только начало. Иди, готовься. У тебя сегодня работа.

– И у тебя, – она встала на цыпочки и быстро, по-деловому, поцеловала меня в уголок губ. – Не подведи.

– Постараюсь, – я ухмыльнулся, отпуская её руку. Она пошла в сторону своей гримёрки, а я – в сторону раздевалки, где уже доносился знакомый грохот и гомон.

И пока я шёл, в голове стучала одна и та же мысль, чёткая, как удар клюшки о лёд: я выйду сегодня и буду драться как зверь. Не только за очки. За наше право идти вот так, держась за руки, и чтобы никто не смел даже подумать, что это можно нарушить.

Я не смотрел ей вслед. Шагнул в свою стихию, и тяжёлая дверь раздевалки захлопнулась за мной, поглотив последние отголоски внешнего мира. Здесь пахло знакомой смесью: антисептик, старое дерево шкафчиков, свежий пот и подгоревший кофе из дальнего угла. Рёв уже был не снаружи, а внутри – грохот сумок, хруст ленты, наматываемой на крюк клюшки, хриплый смех и выкрикиваемые напоминания о схеме.

«Рид! Наконец-то! Думал, пропил с новоиспечённой богиней всё утро!» – гаркнул Алекс, наш второй нападающий, шлёпая меня по плечу мокрым полотенцем.

Обычно я отмахивался или отвечал односложно. Сегодня я развернулся, и, видимо, что-то в моём взгляде заставило его ухмылку смениться на лёгкое уважение.

– Не пропил, – ответил я ровно, снимая куртку. – Просто проводил на работу. Как положено.

В раздевалке на секунду притихли, оценивая. Потом кто-то с дальнего конца рявкнул:

– Правильно, Рид! За своих надо держаться!

И гул покатился снова, но в нём уже не было подковёрных шуточек. Было принятие. Более того – одобрение. В этом мире, где всё строится на силе и лояльности, мой поступок был понятным сигналом. Я не просто завёл роман. Я обозначил территорию. И за эту территорию буду драться насмерть. Они это поняли. И это скрепило наше братство новой, железной скобой.

Пока я облачался в амуницию, мысленно я всё ещё держал её за руку. Ту самую, хрупкую, с тонкими пальцами художника. Я чувствовал остаточное тепло её ладони на своей. И пятнадцать тысяч глаз, которые будут смотреть на меня сегодня, разделились на две категории. Одни – соперники, враги, шум. Другие – её глаза. Невидимые в толпе, но единственные, которые имели значение. Игра была за них. Каждый блок, каждый выбитый силовой, каждый чистый выход – всё это были буквы в сообщении, которое я отправлял ей на лёд: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».

Щитки, нагрудник, шлем. Последним я взял клюшку. Дерево, обмотанное лентой, лежало в руке как продолжение тела. Инструмент. Оружие. И символ. Сегодня я буду защищать не только ворота. Я буду защищать наш новый, хрупкий и абсолютно нерушимый мир, который начался сегодня утром с простого жеста – протянутой руки на всеобщем обозрении.

Ана

Тишина в маленькой комнатке была густой, почти звонкой после шёпота на парковке. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя дрожи, которую сдерживала снаружи, пройти по телу. Но это была не дрожь страха. Это было эхо. Эхо от его твёрдой, тёплой ладони. Эхо от тех взглядов – удивлённых, оценивающих, заинтересованных.

Я подошла к зеркалу, окружённому лампочками. Моё отражение было другим. В глазах, обычно таких сосредоточенных или напуганных, теперь горела тихая, уверенная искра. «Остепенился», – прошептала я про себя и улыбнулась. Простое, почти грубоватое слово, но в нём была вся суть. Он поставил на мне печать. Публично. И этим поступком дал мне невероятную силу.

Я достала из сумки грим. Руки не дрожали. Я наносила тонал, подводку, тени с той же методичной точностью, с какой он наматывал ленту на клюшку. Это был ритуал подготовки к бою. Моему бою. Сегодня я выйду на лёд не одинокой и уязвимой. Я выйду, зная, что за моей спиной стоит стена. Что где-то там, в другой раздевалке, человек, который только что вёл меня за руку, сейчас облачается в доспехи. И часть этой брони – для меня.

Я вздохнула, закончив с гримом, и положила руку на грудь, чувствуя ровный, уверенный стук сердца. Пятнадцать тысяч человек? Пусть. Сегодня среди них есть один, чей взгляд будет значить для меня больше, чем рёв всех остальных. И для него я должна быть безупречной. Не богиней. Своей. Сильной, профессиональной, незыблемой. Как он.

Я взяла микрофон, сделала последнее, проверочное дыхательное упражнение и вышла из гримёрки. Навстречу гулу арены, навстречу льду, навстречу нашей с ним общей работе.

Гул арены проникал сквозь стены, превращаясь в низкочастотный грохот, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Я стояла в узком, тёмном проходе за бортом, откуда был виден кусочек льда и скамейка запасных. Мои ладони были сухими, дыхание – ровным. В ушах, как талисман, тихо позвякивали беруши, висевшие на тонком шнурке на шее.

Из туннеля, ведущего из раздевалки, повалил пар и вырвалась первая волна игроков. Они не бежали, а шли тяжёлой, покачивающейся походкой людей, обременённых килограммами пластика и металла. В их глазах горел тот самый боевой азарт, который я раньше лишь угадывала с трибун. И среди них – он.

Тим вышел не первым и не последним. Он шёл в середине группы, но даже в этой массе брутальной силы он читался отдельно. Не выше, не массивнее – центрированнее. Его взгляд скользнул по проходу, нашёл меня в полумраке и задержался на секунду. Никаких кивков, улыбок. Просто контакт. Взгляд-якорь. В нём было всё: «Я тебя вижу. Я здесь. Делай своё дело». И он двинулся дальше, к скамейке, растворяясь в плече своих товарищей.

И вот диктор оглашает состав. Грохот нарастает. Моё имя пока не звучит. Моя битва начнётся позже. Сейчас – его время. Шайба вброшена, и лёд взрывается движением. Я не отрываю взгляда от номера 69. Он не мельтешит, не бросается вперёд. Он занимает позицию, как башня. И когда могучий форвард соперника пытается протащить шайбу вдоль борта, Тим встречает его не просто силовым. Он встречает его стеной.

Раздаётся глухой, сочный удар пластика о пластик, скрежет коньков. Форвард отлетает к борту, Тим остаётся на ногах, не шелохнувшись, и мгновенно отправляет шайбу вперёд, на выход нашему нападающему. Чисто. Жёстко. По делу.

Вокруг меня ахнули техники, кто-то одобрительно крикнул. А я сжала в кулаке беруши на своей шее.

И в этот момент страх окончательно ушёл, растворившись в гордости и странном чувстве сопричастности. Я стояла не просто зрителем. Я была частью этой машины. Частью его силы. И когда через двадцать минут диктор наконец прокричит моё имя, я выйду на этот лёд не просто спеть. Я выйду, чтобы закрепить наш общий успех. Чтобы мой голос стал ещё одним, неоспоримым аргументом в нашу пользу. В пользу нашей новой, только что заявленной на весь мир команды.

Когда он выбил того здоровяка у борта, во мне что-то щёлкнуло. Не от страха за него – от ясности. Я поняла, что этот удар, этот хруст пластика, этот мгновенный, холодный расчёт – всё это часть его языка. И я поняла этот язык. Он говорил не с соперником. Он говорил со мной. И со всеми остальными. Каждый его выезд, каждый блок – это был выстроенный, железный аргумент.

И когда диктор нараспев выкрикнул моё имя, и софиты ударили в лицо, я вышла на лёд уже с другим знанием. Я шла не на пустоту. Я шла на укреплённые позиции. Он только что расчистил площадку. Не только физически. Он расчистил её психологически. Зал был взвинчен его силовой, заряжен агрессией, которую он, как дирижёр, превратил в нашу силу.

Я не искала взглядом свой дальний угол. Сегодня он был мне не нужен. Я нашла взглядом скамейку запасных. Нашла его. Он сидел, откинувшись, с поднятым забралом, и смотрел прямо на меня. Всё его внимание было здесь. На мне. Не на сопернике, не на шайбе.

Я вдохнула. И запела.

Голос в этот раз не был проникающим лезвием, как в первый раз. Он был знаменем. Широким, уверенным, несущимся под своды арены и заполняющим каждую щель, оставшуюся после грохота силовых приёмов. Я не просила внимания. Я его брала. Потому что имела на это право.

Я пела о чём-то светлом и летящем, но делала это с такой фундаментальной, незыблемой уверенностью, будто за моими плечами стояла целая армия. И она стояла. В лице одного человека в форме с номером 69. Этого было более чем достаточно.

Когда последняя нота смолкла, и гром арены обрушился на меня, я не опустила головы. Я сделала лёгкий, почти невесомый поклон в сторону нашей скамейки. Не залу. Им. Ему. Спасибо за прикрытие. Задание выполнено.

Возвращаясь за борт, я поймала его взгляд. Он не аплодировал. Он кивнул. Коротко, по-деловому. Как начальник, принимающий рапорт. «Принято. Хорошая работа». И в его глазах горела та же тихая, всепоглощающая гордость, что была после нашей ночи. Только теперь она была публичной. И от этого становилось тепло даже в ледяном сквозняке от туннеля.

Тим

Я смотрел, как она уходит со льда, прямая, с высоко поднятой головой. Вся её стать, каждый жест кричали об одном: «Я здесь. Я своя. И я сильна». Она не просто спела. Она держала фронт. Мой левый фланг был в полной безопасности.

Ко мне подсел Дин, только что сошедший после смены. Он хрипло дышал, вытирая лицо.

– Ну что, командир, – просипел он, кивая в сторону скрывшейся в туннеле Аны. – Твой талисман сегодня не просто поёт. Он... командует парадом.

– Она, – поправил я его автоматически, не отрывая взгляда от пустого теперь льда. – И да. Командует. Как и положено.

Дин хмыкнул, но в его хмыканье слышалось одобрение.

– Ладно. С таким прикрытием с фланга можно и горы свернуть. Готовься, сейчас тебе их здоровенный братва пойдёт отыгрываться. За твой силовой и за её выход.

– Пусть идут, – сказал я спокойно, опуская забрало. Сердце билось ровным, мощным ритмом. Не адреналин. Уверенность. – Мы готовы.

Дин не ошибся. Следующий состав соперника вышел на лёд с налитыми кровью глазами. Их главный громила, Брендон Шоу, метнул на меня взгляд, полный немого обещания. Они были унижены дважды: моим силовым приёмом, выставившим их звезду на посмешище, и выступлением Аны, которое прозвучало как триумфальный гимн прямо после их позора. Им нужна была кровь. Моя.

Отлично. Я как раз был в настроении.

Когда шайба в очередной раз застряла в углу за нашими воротами, и туда ринулась вся их мощь, я знал, что будет. Брендон пошёл не на шайбу. Он пошёл на меня. Двести двадцать фунтов чистых мышц и злобы, летящие на скорости.

Я не стал уворачиваться. Я развернулся к нему грудью, приняв вес всего тела на щитки, и в тот же миг, используя его же импульс, провернулся и всадил локоть ему под доспехи, в мягкие ткани на талии. Жёстко. По-грязному. Так, как учат в подворотнях, а не в хоккейных школах. Он ахнул, потерял равновесие, и я, не отпуская, толкнул его лицом в борт. Не со всей силы. Достаточно.

Судья свистит. Малый штраф. Две минуты. Брендон, багровый от ярости, что-то орёт мне вслед. Я молча плыву к скамейке штрафников. На трибунах рев. Мои, наши, кричат одобрение. Его свистят и показывают кулаки. Мне плевать. Я снял шлем, вытер лицо и посмотрел на табло. Наши ведут. И главное – его глаза, полые от злости, больше не ищут меня. Они ищут шайбу. Миссия выполнена. Угроза нейтрализована. Он теперь будет играть, а не мстить.

Из туннеля вышла она. Ана. Не в своей гримёрке, а здесь, в пекле. Она подошла к стеклу рядом со скамейкой штрафников. Её лицо было бледным, но спокойным. Она увидела тот эпизод. И теперь смотрела на меня не с ужасом. С пониманием. Она видела не драку. Видела работу. Мою работу.

Я поднял руку и постучал костяшками пальцев по стеклу с её стороны. Один раз. Коротко. «Всё в порядке».

Она положила свою ладонь на стекло напротив, на секунду закрыв глаза и кивнув. «Знаю». Потом развернулась и ушла, не дожидаясь конца моего штрафа. Ей тоже была нужна тишина после увиденного. Но она пришла. Увидела. И приняла. Это было важнее любой поддержки трибун.

* * *

Победа. Раздевалка гудит, как улей. Все кричат, хлопают друг друга по спинам. Пахнет победой – потом, льдом и чем-то горьковато-сладким. Я быстрее всех принял душ и оделся. Меня не тянет к общему столу с пивом. Меня тянет туда, где тихо.

Я нахожу её в том же пустом коридоре у служебного выхода, где мы разговаривали с Дином после её первого триумфа. Она сидит на ящике с запасными лампами для софитов, уткнувшись лбом в колени.

Я сажусь рядом, не касаясь её. Жду.

– Это всегда так... жёстко? – наконец спрашивает она, не поднимая головы. Её голос приглушён.

– Не всегда. Но часто.

– И ты... ты всегда так делаешь? Этот... локоть?

– Когда нужно. Чтобы защитить своих. Чтобы прекратить беспредел, пока он не начался.э

Она поднимает лицо. На нём нет слёз. Есть глубокая, взрослая усталость от познания.

– Я сегодня поняла, – говорит она тихо. – Ты на льду – это продолжение тебя. Того, который читает контракты и привозит пиццу. Ты не становишься другим. Ты просто применяешь свои навыки там, где они нужны. Жёстко.

– Да, – соглашаюсь я просто. – Это моя работа. Быть щитом. В любой форме.

– И я теперь за этим щитом.

– Всегда.

Она вздыхает, и кажется, с этим вздохом из неё выходит последнее напряжение дня. Она поворачивается ко мне и кладёт голову мне на плечо.

– Я горжусь тобой, – шепчет она в ткань моей футболки.

Эти слова бьют сильнее, чем любой удар Брендона Шоу. Они попадают прямо в душу.

– Я тоже тобой, – отвечаю я, целуя её в макушку. – Ты сегодня была... непобедима.

– Потому что знала, что ты рядом.

Мы сидим так в тишине, пока из раздевалки не доносится нарастающий гомон – ребята начинают расходиться. Пора.

Я встаю, протягиваю ей руку. Она вкладывает свою.

– Домой? – спрашиваю я.

– Домой, – кивает она. – Но сначала...

– Сначала?

Она встаёт на цыпочки и целует меня. Нежно, но с той самой новой, обретённой сегодня силой. В этом поцелуе – принятие всей меня. И защитника на льду, и мужчины рядом.

– Сначала – четвёртый пункт. Здесь. Прямо сейчас.

И я целую её в ответ, в этом пустом, пахнущем бетоном и льдом коридоре, и понимаю, что сегодня мы выиграли не просто хоккейный матч. Мы прошли первое боевое крещение. Как команда. И вышли из него не просто целыми. Мы вышли сильнее.