Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)
Глава 37. Ана
Глава 37. Ана
Тишина в квартире после его отъезда была иной. Не пустой, а заряженной. Будто воздух всё ещё вибрировал от звука захлопнувшейся двери и низкого урчания двигателя его внедорожника. Неделя. Семь дней. Это звучало как приговор.
Он уезжал на первый в сезоне длительный выезд – четыре матча в других городах. Утром, собирая его сумку (он методично складывал форму, а я незаметно прятала в боковой карман маленький, нарисованный мной скетч – его профиль на льду), мы почти не разговаривали. Говорили руками, взглядами, случайными прикосновениями. «Не забывай есть нормально», – сказал он, застёгивая молнию. «Сам не лезь на рожон без меня там», – парировала я, поправляя воротник его куртки. Он усмехнулся, поймал мою руку и прижал ладонь к своим губам. Долго. Без слов.
И вот он уехал. А я осталась в нашей – пока ещё такой новой – общей реальности.
Чтобы не сойти с ума, я погрузилась в работу. Эскизы для нового промо-ролика клуба, прогон следующей песни с хореографом Мэри (которая, окинув меня оценивающим взглядом, буркнула: «А, чувствуется, что мужская энергия рядом была. Теперь можно и страсть добавить»). Я пыталась занять каждую минуту, но вечером, когда дела были сделаны, тишина наступала снова. Тяжёлая, звонкая.
И тогда зазвонила Элиза. Без предупреждения, как метеор.
– ТЫ ВИДЕЛА?! – её голос в трубке был таким пронзительным, что я инстинктивно отодвинула телефон.
– Что?
– НОВОСТИ! Спортивные! Не сводки с матчей, а про тебя, дура! Про тебя!
Сердце ёкнуло. Я открыла ноутбук дрожащими пальцами. Элиза уже скинула ссылки. Не папарацци-жёлтизна. Солидные спортивные порталы. Заголовки: «Новое лицо «Дьяволов»: Ана Джонс покоряет не только лёд, но и сердца», «После силовой – серенада: как талисман клуба задаёт тон игре», «Голос, который ведёт за собой: феномен Аны Джонс».
Я пролистывала, не веря глазам. Там были кадры с моих выступлений, аналитики обсуждали, как мои выходы «меняют эмоциональный фон арены перед игрой», цитировали игроков (анонимно): «Когда она поёт, понимаешь, за что сражаешься». И везде – ожидание. Что она подготовит в следующий раз?», «Ждём продолжения», «Новый тренд в лиге?».
– Понимаешь? – вопила Элиза. – О тебе говорят! Не как о подружке хоккеиста, а как о... явлении! Как о части клуба!
– Это... это просто реакция на новое, – попыталась я принизить значение, но голос дрогнул.
– Реакция, блин! Это – запрос! Публика хочет тебя! Клуб сделал из тебя звезду, и звёздность подтвердили! – Элиза сделала драматическую паузу. – Как ты себя чувствуешь, звезда? Одна в пустой квартире, пока твой рыцарь на колёсах по стране мотается?
Её слова попали в самую точку. Звезда. Я сидела в пижаме, с чашкой остывшего чая, и читала о себе как о «феномене». Это было сюрреалистично. И страшно. Потому что это ожидание давило. Оно было теперь вторым противником, после моего собственного страха. Все эти люди ждали, что я снова «покорю». Что я буду лучше, выше, громче.
– Элиз, я не знаю, смогу ли... – начала я, но она перебила.
– Сможешь! Потому что у тебя теперь есть не только талант. У тебя есть команда. Точнее, ты – её часть. И пока твой личный защитник в разъездах, у тебя есть я, чтобы не дать тебе спрятаться в раковину. И есть его заочный пинок под зад. Он же звонил?
Как будто подслушала. Тим звонил час назад. Коротко. Слышно было гул автобуса, смех ребят на заднем плане.«Всё нормально. Вылетаем. Ты как?» – «В порядке. Работаю». – «И правильно. Не забивай голову ерундой. Ты всё можешь. Договорились?» – «Договорились» . Весь разговор – минута. Но его «договорились» было якорем.
– Звонил, – выдохнула я.
– Ну вот видишь! Он тебе доверяет. Больше, чем ты себе. Так что соберись. Завтра у тебя съёмка для того промо. Улыбайся, светись и помни – ты не одна. У тебя армия. Даже если она сейчас на другом конце страны.
Мы закончили разговор. Я снова осталась одна. Но теперь тишина была не такой гулкой. Её заполняли слова из статей, голос Элизы и эхо его «договорились». Я подошла к окну. Город горел огнями. Где-то там, в небе или уже на земле в другом городе, был он. И где-то здесь были тысячи людей, которые ждали моего следующего выхода.
Раньше эта мысль парализовала бы. Сейчас... сейчас она заставляла расправить плечи. Я была не просто Аной. Я была «частью клуба». «Лицом». «Талисманом». И у талисмана нет права на слабость. Особенно когда его рыцарь в отъезде.
Я открыла блокнот с нотами. Песня для следующего домашнего матча была спета, но не отточена. «Можно и страсть добавить», – сказала Мэри. Я вздохнула, взяла карандаш и сделала первую пометку на полях. Страсть. Да. И дерзость. И всё то, чего от меня ждали. Я сделаю это. Не для них. Для нас. Чтобы, когда он вернётся, ему было чем гордиться. Чтобы наша команда из двух человек продолжала выигрывать свои матчи – каждый на своём фронте.
* * *
Съёмочная площадка в недрах арены представляла собой хаос из чёрных тканей, рельсов для камер и ослепительных софитов. Меня загримировали так, будто я выхожу не на промо-ролик, а на обложку глянца – скулы подчеркнули, губы сделали ярче, взгляд в зеркале казался чужим, слишком острым. Я чувствовала себя манекеном в дорогой броне.
Режиссёр, молодой парень с взъерошенными волосами и горящими глазами по имени Марк, скакал вокруг, выкрикивая термины: «Давайте больше энергии! Ты – душа команды! Огонь в глазах! Представь, что за тобой – вся арена!»
Я пыталась. Я улыбалась, делала шаги по разметке на полу, пела под фонограмму. Но всё выходило плоской, красивой картинкой. Без души. Без той самой «страсти», о которой говорила Мэри.
– Стоп! – Марк опустил раскадровку и подошёл ближе, понизив голос. – Ана, слушай. Всё технично, красиво. Но... где ты? Я видел твои живые выступления. Там была... нерв. Живая плоть. А здесь – кукла. Давай попробуем иначе. Забудь про камеру. Представь, что ты одна. Но не в пустоте. В ожидании. Ждёшь сигнала. Ждёшь выхода. И этот выход – не для всех. Он для одного. Вот это чувство – зажги его внутри и покажи мне.
«Для одного». Слова, будто ключ, попали в замок. Я закрыла глаза, отгородившись от суеты. Представила не толпу. Представила пустой туннель за бортом. Звон коньков о бетон. И его взгляд на мне перед выходом. Холодный, оценивающий, полный абсолютной веры. Его внимание. Его ожидание. Ради этого стоит выложиться. Ради этого можно зажечься изнутри.Я открыла глаза и кивнула Марку. «Поехали».
Следующий дубль был другим. Я не «давала энергию». Я её собирала внутри. Мой взгляд стал не блуждающим, а сфокусированным где-то за камерой, в той точке, где мог бы стоять он. Улыбка сменилась лёгкой, сосредоточенной улыбкой-намёком. Движения стали не постановочными, а вытекающими из внутреннего состояния – сдержанными, но наполненными напряжённой готовностью. Я пела, и голос звучал не для микрофона, а как будто пробиваясь через шум воображаемой арены к единственному слушателю.
– Да! Вот это! Идеально! – закричал Марк, не скрывая восторга. – Держи это! Это – магия!
* * *
Спустя два дня на репетиции Мэри, наблюдая за новым, усложнённым вариантом номера, молчала дольше обычного. Я закончила, тяжело дыша, ждала вердикта.
– Наконец-то, – произнесла она на выдохе, скрестив руки на груди. – Пластика ещё деревянная, дыхание на пируэте сбилось. Но появилось намерение. Раньше ты просто выполняла движения. Сейчас ты их проживаешь Чувствуется... взросление. Или влюблённость. Это часто одно и то же. – Она подошла ко мне, поправила положение моего плеча. – Теперь будем это намерение шлифовать. До блеска. Чтобы на льду это выглядело не как работа, а как твоя вторая натура. Чтобы даже он, – она кивнула куда-то в сторону, будто Тим стоял за дверью, – ахнул.
И мы снова погрузились в работу. В пот, в боль в мышцах, в бесконечные повторы. Но теперь в этой работе был новый смысл. Я оттачивала не просто номер. Я оттачивала послание. То, что увидет не пятнадцать тысяч глаз, а один единственный взгляд из-под забрала. Я лепила каждую ноту, каждый жест как часть большого письма, которое отправлю ему через пространство и время, когда он будет смотреть на лед.
Вечером, дома, я падала от усталости, но в голове продолжала крутиться музыка, а в памяти стоял его последний взгляд на прощание. Я брала телефон, чтобы написать ему что-то, но останавливалась. Не нужно слов. Вся моя работа, весь мой прогресс, вся эта копившаяся внутри сила – это и было самое важное сообщение. «Смотри. Я расту. Я держусь. Я жду».
И, засыпая, я уже почти не чувствовала гулкой пустоты. Квартира была наполнена тихим гулом работы – моей работы. Работы над собой. Работы для нашей команды. А где-то далеко, в чужом городе, под чужими сводами, его работа тоже продолжалась. И это знание связывало нас прочнее любых звонков.
Глава 38. Дин
Глава 38. Дин
Выезд – это отдельная жизнь. Запах чужих раздевалок, всегда либо слишком жарких, либо леденящих. Гул чужих трибун, который бьёт по ушам иначе, чем дома. И бесконечная череда отелей, где все номера сливаются в один: одинаковые шторы, одинаковые мини-бары, одинаковое чувство временности. Мы выиграли три матча из четырёх. Хороший результат. Отличный, даже. В таблице мы рванули вверх. Тренер доволен, менеджмент ликует.
А я чувствую себя выжатым лимоном. Не физически – с этим как раз порядок. Адреналин, злость, радость победы – всё было на месте. Но после свистка, после душа, когда грохот в ушах стихает, наступает тишина. И в этой тишине особенно громко звучит... ничто.
Вчера чуть не поймал травму. Глупо, на ровном месте – поскользнулся на заплесневевшем участке льда у борта в Бостоне, нога подвернулась. Резкая, обжигающая боль в лодыжке. На секунду мир сузился до этого белого, пронзительного ощущения. Потом – холодный ужас. Не от боли. От мысли: «Всё. Сезон, карьера, всё может пойти под откос». И тут же, поверх ужаса, другая, странная мысль: «А кому я буду нужен, если не смогу забивать?»
Сэм и Тим мгновенно подхватили меня, отвели к врачу. Оказалось, растяжение, несерьёзно. Отделался парой уколов и жёстким тейпированием. «Повезло, Дин. На костылях не поскачешь», – пошутил доктор. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме привычной бравады.
Вечером, в отеле, сидя в номере с завёрнутой в лёд ногой, я листал ленту. Новости о команде, о наших победах. И вдруг – пост от официального аккаунта «Дьяволов». Промо-тизер. Всего десять секунд. В кадре – она. Ана. Не на льду, а в полумраке какого-то помещения, похожего на подсобку арены. Она смотрит прямо в камеру. Не поёт. Просто смотрит. И в её взгляде... чёрт, в её взгляде была такаясобранность, такая внутренняя сила и тихая, уверенная преданность чему-то (кому-то?), что по спине пробежали мурашки. Под постом восторженные комментарии: «Королева!», «Не могу дождаться выступления!», «Лицо нашей победы!».
Я выключил телефон и долго смотрел в потолок. В соседнем номере кто-то громко смеялся – слышно было сквозь стену. Тим, кажется. Он звонил ей. Каждый вечер. Не долго. Но я слышал обрывки из коридора, когда проходил мимо. Низкий, спокойный голос: «...да, всё хорошо. Нога? Не дёргайся, мелочь. Ты как? Ролик видел... хорошо получилось». И тишина, пока он слушал. В этой тишине было столько...присутствия. Даже на расстоянии.
А мне позвонить некому. Только если... Девушке с прошлой вечеринки, которая, наверное, уже забыла, как меня зовут. Агенту, чтобы обсудить рекламный контракт. Родителям – но с ними мы говорим только о деле, о здоровье, о погоде. Никому не могу просто так сказать: «Привет. Я сегодня чуть ногу не сломал. Мне было страшно». Потому что «Ледяному королю» Фросту бояться не положено.
А Тим... Тиму можно. Он не скажет «соберись, тряпка». Он даст практический совет по тейпированию или просто выслушает. Потому что они – команда. Не только на льду. Во всём.
И вот эта его уверенность, это знание, что у него есть тыл, что его ждут не только для того, чтобы сфотографироваться со славой... Это делает его на льду другим. Не лучше меня технически. Но прочнее. У него есть фундамент, в который можно упираться, когда земля уходит из-под ног. А мой фундамент – это таблица очков и контракты. И когда нога подворачивается на скользком льду, понимаешь, насколько это хрупко.
Встаю с кровати (нога ноет, но держит), подхожу к мини-бару. Достаю маленькую бутылку виски. Наливаю. Пью за победы. Пью за то, что не сломался. И тихо, про себя, пью за ту странную, щемящую зависть, которая не отпускает. Зависть не к её нежности, а к егоукоренённости. У него есть дом. В городе. И в сердце. А у меня только номер в отеле и следующая игра. И между ними – эта оглушительная тишина, которую не заглушить даже рёвом пятнадцати тысяч болельщиков.
* * *
Четвёртый матч мы проиграли. Не с треском, а обидной, глупой шайбой в третьем периоде, когда все уже думали об овертайме. В раздевалке царила не ярость, а кислая усталость и раздражение. Всё тело гудело после недели сражений, и это поражение стало последней, переполняющей чашу каплей. Всё было не так: лёд, судьи, свои ошибки.
Я молча раздевался, чувствуя, как грязный пот смешивается с разочарованием. Рядом Тим снимал щитки, его лицо было каменной маской. Он не ругался, не швырял снаряжение. Он просто делал свою работу – разбирал амуницию с той же методичностью, с какой её собирал. В его спокойствии была злость, но злость контролируемая, направленная внутрь. Ему было на кого её тратить позже, в работе над ошибками. И было ради кого держать себя в руках сейчас. Чтобы в разговоре по телефону вечером не сорваться, не нагрузить её своим негативом.
Я поймал себя на мысли, что завидую даже этой его злости. Потому что у неё есть адресат – самосовершенствование. И есть фильтр в лице того, кто ждёт его звонка. А моё раздражение разливается бесформенным пятном, ему некуда деться, кроме как в следующую бутылку из мини-бара или в бессмысленный флирт с кем-нибудь в баре отеля.
Когда мы грузились в автобус, чтобы ехать в аэропорт, я сел рядом с ним. Не специально – просто было свободное место.– Нога как? – спросил он, не глядя на меня, уставившись в темноту за окном.– Тянет. Ничего.– Надо завтра на МРТ сходить, для очистки совести.– Угу.Наступила пауза. Автобус тронулся, городские огни поплыли за стеклом.– На той колдобине... ты увернулся бы, если бы не думал о проходке слева, – вдруг сказал Тим тем же ровным, аналитическим тоном.Я обернулся к нему. Он смотрел на меня теперь. Его глаза в полумраке были усталыми, но ясными.– Что?– В третьем периоде, когда они пошли в контратаку. Ты замешкался на полсекунды. Потому что просчитывал сложный вариант. Иногда надо играть проще. И жёстче. Выбрать точку и бить в неё. Без усложнений.
Он не давал мне житейский совет. Он разбирал игровой момент. Как партнёр. Как тот, кто прикрывает мой тыл и видит, где я оставил брешь. И в этом не было ни капли снисхождения или упрёка. Была констатация факта и... забота. Та самая, которой не хватало. Забота о моей игре, о моей результативности, о состоянии нашей общей команды.
– Спасибо, – пробормотал я, отводя взгляд. Сказать это было неожиданно трудно.– Не за что. Мы же команда, – просто ответил он и снова уставился в окно, доставая телефон. Скоро он будет звонить ей. Рассказывать о поражении, которое они разберут по косточкам, как очередную рабочую задачу. И это поражение от этого станет меньше, обретет смысл – станет уроком, а не просто болью.
Я отвернулся к своему окну, к мелькающим огням чужого города. Зависть нахлынула с новой силой, но на этот раз она была тише и горше. Я завидовал не тому, что у него есть она. Я завидовал тому, что у него естьэто. Это спокойное принятие жизни во всех её проявлениях – побед, поражений, страха, боли. Потому что всё это можно выложить перед кем-то, кто примет, не осудит, и поможет разложить по полочкам. Потому что есть дом, куда можно вернуться не только телом, но и душой.
А я возвращался в свою пустую, идеальную квартиру. К тишине, которая будет гудеть громче любого рёва арены. И единственной точкой, за которую можно было бы зацепиться, оставался лёд. Следующая игра. Следующая шайба. Следующая временная победа, которая на короткий миг заглушит этот внутренний гул. Но он всегда возвращался. Потому что за пределами льда у «Ледяного короля» Фроста не было ни одной настоящей, нерушимой точки опоры.
Глава 39. Тим
Глава 39. Тим
Выезд – это работа. Чистая, концентрированная, без бытовых помех. Подъём, завтрак, выезд на лёд, матч, разбор, сон. Ритм, как пульс. В нём есть своя, спартанская красота. Но в этот раз в ритм вкралась новая нота. Тихая, но настойчивая, как биение собственного сердца в тишине отельного номера.
Вечерние звонки. Они стали ритуалом, более важным, чем любой предматчевый. Не потому что я не мог без них – мог. А потому что они былистыковкой миров. Моим мостиком из вселенной льда, боли и адреналина в её вселенную творчества, звука и… ожидания.
Первый звонок, после победы в первом матче. Я вышел в коридор, подальше от гвалта раздевалки.– Привет. Всё в порядке? – её голос в трубке был немного натянутым.– В порядке. Выиграли. Ты как?– Я… посмотрела трансляцию. Ты там… очень жёстко в третьем периоде у борта.Я усмехнулся. Она уже разбиралась в хоккее. Видела не просто игру, а детали.– Работа такая. Не переживай.– Я не переживаю. Я… горжусь. И немного боюсь.Её честность обезоруживала. Она не притворялась бесстрашной. Она принимала мой мир со всеми его рисками и просто говорила об этом.– Не бойся. Я всегда встаю.– Знаю, – она выдохнула. Потом, уже другим тоном: – Мэри сегодня пытала меня пируэтами до седьмого пота. Говорит, по тебе скучает мой внутренний перфекционист.
Мы говорили недолго. О её репетициях, о моих ощущениях на льду, о простых вещах. Но в этих разговорах не было пустоты. Каждое слово было кирпичиком в стену общего понимания. Я рассказывал не для того, чтобы похвастать или пожаловаться. Я докладывал. Сообщал о состоянии «проекта» под названием «Тим на выезде». А она – о состоянии проекта «Ана в работе». Мы сверяли часы. И после такого разговора даже тысяча километров не чувствовались непреодолимыми.
Третий звонок был после матча, где Дин чуть не травмировался. Я позвонил позже обычного, уже лёжа в кровати, глядя в потолок.– Всё хорошо? – её вопрос прозвучал сразу, без приветствий. Она знала расписание игр, видимо, смотрела.– С командой – да. Дин подвернул ногу, но обошлось. Мелочь.– А с тобой? – не отпускала она.– Со мной всё хорошо.– Тим, – в её голосе появилась та самая мягкая, но неумолимая настойчивость, с которой она могла часами выводить одну линию в эскизе. – С тобой-то всё в порядке? После той драки у ворот в первом периоде?
Я замолчал. Я и сам забыл про тот эпизод – рядовой силовой, один из десятка за игру. А она запомнила. И её беспокоило не вообще, а конкретно.– Да, – наконец сказал я, и голос сам по себе стал тише. – Просто удар. Ничего серьёзного.– Хорошо, – она будто сама сняла с себя напряжение. – Просто… когда я вижу эти удары, я понимаю, что значит твоя работа. По-настоящему. И мне от этого… не по себе. Но я горжусь ещё больше.
В этот момент что-то ёкнуло внутри. Не боль. Что-то тёплое и тяжёлое. Она не просила меня быть осторожнее. Она принимала. Принимала цену моей работы. И в этом принятии было столько силы, что хотелось тут же сесть на первый самолёт и просто обнять её.
Последний звонок, после поражения. Я звонил, уже сидя в автобусе, в темноте. Вокруг хрипели, матерились, кто-то спал. Я уткнулся лбом в прохладное стекло.– Мы проиграли, – сказал я первым, без предисловий.– Я видела, – её голос был спокойным. – Глупая шайба.– Да. Глупая.– Устал?– Да.– Дин как? Нога?– Ноет, но держится. Дерзит, как обычно. Значит, всё в порядке.Она тихо рассмеялась, и этот звук в трубке был похож на глоток тёплой воды.– Возвращайтесь домой, – сказала она просто. – Я соскучилась.
Всего три слова. «Я соскучилась». Они сняли всю горечь поражения, всю усталость выезда. Потому что они означали: есть место, куда это всё можно привезти. И там это примут, не осудят, дадут отдышаться. Там есть точка отсчёта, которая важнее любых очков в таблице.
– Завтра утром буду, – сказал я, и в голосе прорвалась та самая неуловимая нежность, которую я никогда не пускал на лёд и редко – в обычную жизнь. – Жди.– Всегда.
Автобус мчался по ночному шоссе. А я уже мысленно был не в нём. Я был в нашей квартире. Чувствовал запах её духов, смешанный с запахом моих старых книг.
* * *
Самолёт приземлился под утро, когда город ещё только просыпался в предрассветной сизой дымке. Усталость за семь дней въелась в кости глубже, чем обычно. Но под ней, как тлеющие угли под пеплом, горело одно слово:домой. Не к стенам и мебели. К ней.
Мы разъехались из аэропорта на такси. Дин, мрачный и молчаливый, кивнул мне на прощание и уехал в свою пустую крепость из стекла и бетона. Я же ехал сквозь пустеющие улицы с каким-то почти детским нетерпением, впервые за долгое время не думая ни о тактике, ни об ошибках прошлого матча, ни о графике на неделю.
Ключ повернулся в замке почти бесшумно. В прихожей пахло кофе и… свежей выпечкой? Я скинул сумку, разулся и шагнул в полумрак квартиры. В гостиной горел только свет маленькой лампы на моём рабочем столе. И под её светом, свернувшись калачиком в моём кресле, спала она. На коленях у неё лежал раскрытый скетчбук, в руке зажат карандаш. На столе стояла кружка с остывшим чаем и тарелка с какими-то тёмными, неровными печеньками. Видимо, её попытка «встретить с угощением».
Я остановился в дверном проёме, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Она спала так беззащитно и глубоко, будто ждала всю неделю именно этого момента – когда можно будет наконец расслабиться и уснуть, потому что охрана на посту. Щека прилипла к странице блокнота, на которой был набросан… мой профиль в шлеме. Не героический, а усталый, с прищуренными от напряжения глазами. Она рисовала меня по памяти с трансляции.
Осторожно, как сапёр, я подошёл, вынул карандаш из её расслабленных пальцев, отложил скетчбук. Потом наклонился и, подсунув одну руку под колени, а другую под спину, поднял её на руки. Она весила ничего. Вскрикнула тихо, сонно, открыла мутные от сна глаза.– Тим?.. – прошептала она, и её руки автоматически обвили мою шею.– Я, – так же тихо ответил я, неся её в спальню. – Спи.– Ты приехал… – она уткнулась носом мне в шею, и её дыхание снова стало ровным и глубоким ещё до того, как я уложил её под одеяло.
Я разулся, скинул куртку и лёг рядом, просто обняв её за талию и притянув к себе спиной к груди. Её тело полностью расслабилось, растворившись в моём. Запах дорожной пыли, самолётного воздуха и усталости смешался с её тёплым, знакомым запахом сна. И в этот миг все семь дней разъездов, все победы и одно поражение, вся накопленная усталость – всё это отступило, растаяло в этом простом, абсолютном ощущении:правильное место.
Я не помню, как уснул. Помню только, как проснулся уже от яркого дневного света и тихого позвякивания на кухне. Я лежал на спине, а она, уже одетая в мою старую футболку, сидела на краю кровати и смотрела на меня. В руках она держала чашку с парящим кофе.– Доброе утро, – сказала она, и её глаза улыбались. – Или уже добрый день. Ты проспал семь часов кряду.– Лучшая смена за всю поездку, – прохрипел я, приподнимаясь на локте и принимая чашку. Кофе был крепким, почти горьким, каким я люблю. – Это что за шедевры кулинарии на столе были?Она покраснела.– Пробовала испечь имбирное. По рецепту из интернета. Получились… крепкие. Как хоккейная клюшка.Я фыркнул, делая глоток.– Зато с любовью. Ценю. Рассказывай. Про ролик. Про Мэри.
Мы проговорили за завтраком (я всё-таки рискнул попробовать одно печенье – оно и правда было твёрдым, но с приятным имбирным вкусом). Она рассказывала не как о подвиге, а как о работе: про съёмки, про то, как искала нужное состояние, про бесконечные повторы на репетициях. И в её рассказе я слышал то же, что чувствовал сам на выезде – взросление. Профессиональное, личное.
Потом она встала, взяла мою пустую тарелку и, проходя мимо, наклонилась и быстро, по-домашнему поцеловала в висок.– Рада, что ты дома.– Я тоже, – сказал я, ловя её за руку и притягивая обратно, чтобы по-настоящему, не спеша поцеловать в губы. Вкус кофе, имбиря и её. Лучшее сочетание.
– Планы на день? – спросила она, присаживаясь ко мне на колени.– Никаких. Абсолютный ноль. Только ты.– Значит, четвёртый пункт получает расширенную редакцию? – в её глазах заискрилось озорство.– Пожизненную и расширенную, – подтвердил я, обнимая её крепче. – Со всеми вытекающими. Начиная с того, что ты мне покажешь, что там у тебя с Мэри получилось. А потом… потом просто будем.
И это «просто будем» звучало лучше любой победы. Потому что это и было главной победой. Найти свою гавань. И знать, что сколько бы штормов ни было впереди, у тебя есть куда вернуться. К спящей в твоём кресле художнице, к твёрдым имбирным печеньям и к тишине, которая больше не пугает, а обволакивает, как самое надёжное в мире одеяло.
После того, как мы просто провалялись в обнимку полдня, смотря старый фильм, наступил тот самый момент тишины, когда слова рождаются сами собой, без обдумывания.
Она лежала у меня на груди, рисуя невидимые узоры на моей футболке. Я смотрел в потолок, чувствуя под ладонью ритм её дыхания.– Ана, – сказал я, и голос прозвучал глубже, чем я планировал.– М-м? – она приподняла голову, упираясь подбородком мне в грудину. Её глаза были спокойными, вопрошающими.– Слушай… Эта мастерская твоя. Аренда, свет, вода. Твои краски тут. Ты мотаешься между двумя берегами. – Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не заранее подготовленный спич. Это была констатация неудобства, которое стало очевидным, как только я вернулся. – Это неэффективно.
Она молчала, слушая.– Тут место есть. Под твои мольберты. Под твои скетчбуки. Окно большое, свет хороший. – Я кивнул в сторону пустующей ниши у окна в гостиной, где сейчас стоял только одинокий торшер. – И до арены – двадцать минут, а не сорок, как с той твоей окраины.
Она приподнялась ещё, оперлась на локоть, смотря мне прямо в лицо.– Ты… предлагаешь мне переехать? Сюда? – в её голосе не было ни восторга, ни испуга. Была та самая серьёзность, с которой она обсуждала контракт.– Предлагаю оптимизировать процессы, – сказал я, глядя ей в глаза. – Это логично. Ты проводишь здесь больше времени. Твои вещи уже начинают мигрировать. – Я кивнул на её шарф на вешалке, на её особую чашку в шкафу, на зарядку от её планшета, воткнутую в розетку у дивана. – Давай узаконим. Чтобы не было вопроса, где чья зубная щётка. Чтобы ты знала, что возвращаешься не куда-то, адомой. Вместе.
Я не сказал «я скучал» или «мне тебя не хватало». Это и так было понятно. Я говорил на нашем общем языке – языке практичности, ответственности и общей цели.– Это… очень серьёзно, Тим, – прошептала она.– Да, – согласился я. – Так же серьёзно, как твой контракт. Так же серьёзно, как моя работа на льду. Наше дело – это командная работа. А команда должна базироваться на одной базе. Для эффективности. И для… – я запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы пафосно, – …для надёжности.
Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове прокручиваются те же самые доводы. Практические. Эмоциональные.– А если… если мы разругаемся? Или тебе надоест моё творческое безумие посреди ночи?– Тогда у тебя останется твоя мастерская. Отступные всегда есть, – парировал я так же спокойно. – Но я не планирую ругаться. А твоё ночное творчество… я привык спать под любой шум. После рёва арены твой карандаш – это как колыбельная.
Она опустила взгляд, потом снова подняла его. И в её глазах я увидел не сомнение, а ту же самую твёрдую, осознанную решимость, что была у неё перед выходом на лёд.– Ладно, – сказала она просто. – Давай оптимизируем процессы.– Договорились, – я потянул её к себе и поцеловал в макушку, скрывая улыбку облегчения. – Это внеконтрактное соглашение, пункт первый: общая база.– С пожизненным действием? – спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, едва уловимая шутка.– С правом бессрочной пролонгации, – подтвердил я, целуя её уже в губы. – Начинаем завтра. С коробок для твоих кистей.
Ана
На следующий день началось Великое Перемещение. Оно походило не на романтическое заселение, а на чёткую военную операцию. Утром Тим, не задавая лишних вопросов, просто привёз из строительного магазина десяток прочных картонных коробок разного размера, рулон пупырчатой плёнки и широкий скотч.– Система простая, – объявил он, расставляя коробки посреди моей мастерской. – Мелкие инструменты и кисти – в маленькие. Краски и банки – в средние, каждую банку отдельно оборачиваем. Холсты – в большие, вертикально, чтобы не помять. Бумага и скетчбуки – в плоские. Вопросы?
Вопросов не было. Его спокойная, методичная энергия заражала. Мы работали молча, как слаженный экипаж. Он аккуратно заворачивал в плёнку хрупкие вещи, я сортировала и укладывала. Под его руками даже самый беспорядочный творческий хаос обретал структуру. Он не выкинул ни одной засохшей тюбика краски, не прокомментировал гору испорченных набросков. Он просто систематизировал.
– Тут у тебя целый арсенал, – только и заметил он, укладывая пачку наждачной бумаги разной зернистости в отдельную коробку с подписью «Абразивы».
Когда основные коробки были запакованы и подписаны его чётким почерком («Кисти №1-3», «Масло, холодные оттенки», «Пастель сухая»), он отряхнул руки.– Остальное – мелочёвка и бытовые вещи. Их соберём завтра. Сегодня вывозим главный инструмент.Под «главным инструментом» он имел в виду не меня, а мой огромный, видавший виды мольберт из бука и два ящика с готовыми работами. Он лично разобрал мольберт, обернул тряпками места соединений и аккуратно вынес вниз, чтобы погрузить в машину. Следил за каждым шагом грузчиков (хотя приглашённые им ребята из службы доставки клуба явно боялись его больше, чем сломать что-то).
Приехав в его – теперь уже нашу – квартиру, он без лишних слов расчистил ту самую нишу у окна. Убрал торшер, передвинул небольшой стеллаж. Он уже всё продумал.– Здесь свет с утра до трёх часов идеальный. Розетки тут и тут, – показал он. – Для лампы, если будет нужно. И под столом можно протянуть удлинитель.
Он собрал мольберт на новом месте, проверил устойчивость. Потом принёс коробки и начал расставлять их не как попало, а выстраивая логическую цепочку: коробка с красками – ближе к мольберту, с инструментами – на воображаемый «рабочий стол» справа, с бумагой – на полку слева. Это было обустройство не интерьера, арабочего места. С максимальным КПД и минимумом лишних движений.
