Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"
Автор книги: Anastaysha Frost
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)
Глава 68. Дин
Глава 68. Дин
Я всегда считал, что знаю хоккей. Его законы, его физику, его грязную, честную душу. Тренер Брукс вбил в нас систему, как таблицу умножения. Капитан Андерс ведёт, как капитан должен – не криком, а делом, этой своей спокойной, непробиваемой уверенностью. Блейз в воротах – это просто данность, как сила притяжения. И я думал, этого достаточно. Думал, пока не услышал это.
Перед первой игрой на выезде в раздевалке «Акул» висела тишина, от которой сводило челюсть. Не та полезная тишина сосредоточенности, а липкая, как болото. Мы были чужими в этих стенах, и они давили. Андерс молчал, Буш хмурился, а я ловил себя на том, что слишком сильно затягиваю коньки, будто пытаясь приковать себя к чему-то надёжному. И тут этот псих, Крис, с ноутбуком.
На экране – они. Ана и её парни. На тёмной, пустой сцене. И тишина стала ещё громче, пока она не зашептала в микрофон. Прямо нам. А потом... Господи.
Это не было музыкой. Это был сигнал к атаке. Рваный, яростный звук, который впился в мозг, как крюк. Я никогда не слышал, чтобы из человеческого горла вырывалось нечто подобное – не пение, а чистый, неразбавленный рёв ярости и боли.«There's blood on the floor... So get ready for war!» Я аж подпрыгнул на месте. Посмотрел на Келлера – у того глаза стали, как у волка, он уже не видел ничего, кроме экрана. Мы все перестали дышать. А когда грянуло это«WAR! », что-то внутри щёлкнуло. Не в голове. Глубже. В животном отделе мозга, где живёт инстинкт «бей или беги». И бежать было некуда.
Тот гол в овертайме я забил на автопилоте. Руки помнили движение, ноги сами понесли. Но внутри горел тот самый рёв. Я не слышал трибун – только этот набат в ушах. Мы выиграли, но главной победой была не шайба. Это было ощущение, будто нам всем в кровь вкололи чистый адреналин, замешанный на стальных опилках.
Вторая игра была другой. «Акулы» вышли мстить. Они накинулись с такой злобой, что первые десять минут мы просто выживали в своей зоне, как зайцы под обстрелом. Но странное дело – я не боялся. Вернее, боялся, конечно, каждый идиот бы боялся, но страх был приглушён. Его перекрывало что-то другое. Холодная, методичная злость. Та самая, что звучала в той песне. Мы не бросились отвечать грубостью на грубость. Мы впитывали. Выставляли тело, блокировали броски, выносили шайбу. Андерс был как скала в центре бури – ни одного лишнего движения, только чёткие, вязкие решения. Мы выдерживали их ураган, потому что знали – наш шквал ещё впереди.
И он пришёл. Контратака. Пасс Андерса, длинная, убийственная передача через всю зону, прямо на мой крюк. Я рванул, чувствуя, как тот самый «стальной» адреналин жжёт в жилах. Не думал, не рассчитывал – действовал. Всё было просто: шайба, сетка, тишина на их арене. Второй гол был логичным финалом. Мы их просто задавили. Не силой удара, а силой духа, который оказался крепче.
В раздевалке после игры я подошёл к Андерсу, пока он отдирал от себя мокрый свитер.– Капитан, – начал я, не зная, как выразить это странное чувство. – Эта штука с трансляцией... Это же...
Он посмотрел на меня. В его глазах не было удивления, только глубокая, спокойная уверенность, как после хорошо выполненной работы.– Это наше оружие, Дин, – сказал он просто. – Неуставное. Но действенное. Они нам не просто песню включили. Они передали настрой. Закачали его в каждую жилу. Запомни это чувство.
Я кивнул. Я и так его не забуду. Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь дрался голыми кулаками, а тебе вдруг вручили отточенный клинок и сказали: «Держи. Это твоё». И ты понимаешь, что драться ты, может, и умел, но убивать – вот теперь научишься.
Мы летим домой с двумя победами в кармане. Но главный трофей не в таблице. Он внутри. Это странная, жёсткая мелодия, которая теперь живёт где-то под рёбрами и тихо отстукивает тот самый рваный, беспощадный ритм.Ready for war. Оказывается, мы и правда были готовы. Просто не знали об этом, пока Ана не крикнула нам это прямо в лицо.
Глава 69. Ана
Глава 69. Ана
Тишина в студии после «Ready for War» была особенной. Она не пустовала. Она была тяжёлой, насыщенной, как воздух после взрыва – в нём всё ещё висела микровзвесь стали, пота и адреналина. Мы выдохлись, выжали из себя всё. И выиграли. Не просто игру – дважды. Мы пробили брешь в их обороне, перебросили через линию фронта заряд чистой, неконтролируемой ярости, и он сработал.
И теперь стояла новая задача. Самая сложная. Мы вырвали две победы на выезде. Теперь «Акулы» приедут к нам. В нашу крепость. И они будут загнанными в угол зверями. Ярость, которую мы им противопоставили, теперь будет в них самих. Отчаяние – страшная сила. Нам нужна была не новая атака. Нам нужен был щит. Нечто, способное выдержать этот последний, самый яростный натиск и превратить его в нашу силу.
Название пришло само, как озарение: «I Am». Коротко. Без компромиссов. Заявление о существовании. О несокрушимости. Как та песня, что я слышала – таинственный CRMLN с его ледяной уверенностью. Нам нужна была именно такая аура: не доказывать, кто мы. Констатировать это.
Джеймс пришёл на репетицию задумчивым. Он поставил бас в угол и первым делом спросил:– Как звучит непробиваемая стена? Не гимн, не боевой клич. А... ощущение брони.– Она не звучит, – ответила я, подходя к синтезатору. – Она вибрирует. Низко. Глухо. Изнутри. Как в той композиции. Ледяной пульс.
Я нашла звук. Не мелодию, а почти инфразвук – тёплый, органичный, пульсирующий басовый тембр, как ровное, мощное сердцебиение монолита. Я зациклила его, установила ровный, неспешный, неумолимый темп.– Вот фундамент, – сказала я. – Никакой суеты. Только факт.
Мэттью, обычно взрывной, слушал, закрыв глаза. Потом подошёл к ударным. Он взял палочки, но ударил не по тарелке, а по ободу малого барабана – сухой, костяной щелчок. Потом второй. Метроном. Это был не ритм. Это был отсчёт. Отсчёт до их краха. Он добавил едва слышный хай-хэт, шипящий, как дыхание на морозе.– Они будут метаться, – сказал Мэттью без обычной ухмылки. – А этот звук... он будет резать им нервы. Постоянный. Холодный. Как игла.
Джеймс подхватил. Он вывел на басу не мелодию, а один-единственный, тяжёлый, давящий октавный рифф. Он повторялся с минимальными вариациями, как мантра, как клятва, высеченная в камне. Звук был гипнотическим, неумолимым. Таким, перед которым бессильна любая буря.
И тогда я начала петь. Голосом без тени сомнения или надрыва. Низким, ровным, почти монотонным на первых фразах, как констатация абсолютной истины:
«I am strong, I am resilient....I go hard, one in a million»
В припеве сила прибывала не взрывом, а как подъём воды – мощно, тихо, заполняя всё пространство. Голос становился выше, чище, обретал стальной, пронзительный тембр, но не терял ледяного контроля. Не просьба, не вызов. Констатация.
«Watch out here I come...I am strong, I am resilient...I go hard, one in a million..Oh, I am, Oh...I am strong, I am the greatest...I go hard, I’m gonna make it...Oh, I am, Oh»
Мы отрабатывали этот переход десятки раз. От безэмоциональной констатации в куплетах – к гипнотической, тотальной уверенности в припеве. Бридж стал кульминацией. Музыка почти стихала, оставался только тот ледяной пульс синтезатора и сбивчивый, нервный щелчок барабана.И после паузы, в которую должен был провалиться весь шум арены, – мощное, сокрушительное возвращение основного рифа и финальное, уже не песня, а провозглашение:«I. AM.»
К концу репетиции мы не прыгали. Мы стояли посреди студии, слушая затихающее эхо. Воздух был холодным и заряженным, как перед полярным сиянием.– Это не музыка, – прошептал Джеймс. – Это состояние. Абсолютной неуязвимости.– Именно, – кивнула я, чувствуя, как мурашки бегут по коже. – «Ready for War» была нашим мечом. Эта – наш щит и наша земля под ногами. Мы не будем их атаковать. Мы просто позволим им разбиться.
Я представила, как этот ледяной, гипнотический поток звука хлынет на переполненную «Девилз-Арену» перед третьей игрой. Это будет не воодушевление. Это будет посвящение. Посвящение в несокрушимость. И глядя на суровые, сосредоточенные лица Джеймса и Мэттью, я поняла – щит выкован. Теперь он ждёт битвы.
* * *
Студия выплюнула нас на улицу выжатыми, но не опустошёнными. Наоборот – мы были наполнены до краев тяжелой, холодной силой, которую только что отковали. Пальцы Джеймса слегка дрожали от долгого давления на струны, Мэттью молча курил у подъезда, глядя в одну точку, а у меня в ушах стоял тот самый, идеально отлаженный пульс «I Am». Он заглушал уличный шум, превращая мир в медленное, неумолимое движение. Мы не прощались, просто кивнули друг другу – всё было сказано звуком.
Дома пахло совсем другим. Теплом, специями и... жареным картофелем. Я остановилась в прихожей, вдыхая этот простой, домашний запах, и почувствовала, как стальная броня песни понемногу отступает, уступая место чему-то мягкому и тёплому.
Тим стоял у плиты. Не в трениках, а в простых спортивных штанах и футболке, сковородка в одной руке, лопатка в другой. На нем не было ни капитанской серьёзности, ни игровой собранности. Был просто мужчина, который готовит ужин.– Слышал, как стена затвердела? – спросила я, снимая куртку.Он обернулся, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая только мне, усталая нежность.– Из соседнего штата, – усмехнулся он. – Чувствовалась вибрация. Садись, почти готово.
Мы ели на кухне, при свете одной лампы. Картошка с луком и колбаской, грубый, мужской ужин. Никаких разговоров о хоккее, тактике или музыке. Он рассказывал, как старый Гибсон, наш массажист, сегодня чуть не порвал ему спину, пытаясь размять зажим. Я говорила о том, что Мэттью случайно сломал палочку об свой же табурет от злости на один неудачный переход. Мы смеялись. Просто смеялись.
Позже, когда мы мыли посуду – он мыл, я вытирала – он наконец спросил, глядя на тарелку, которую тер щёткой:– И что? Готов щит?– Готов, – ответила я, уверенно. – Он не будет парить или вдохновлять. Он будет... опускаться на арену. Как ледяной купол. И всё, что в нём окажется – шум трибун, их ярость, даже наши собственные нервы – всё это затихнет. Останется только тот самый пульс. И знание.
– Какое знание? – он передал мне тарелку.– Что мы здесь. Что мы есть. И что с этим ничего нельзя поделать. «I Am» – это ведь даже не утверждение. Это констатация. Как «земля круглая» или «вода мокрая».
Он кивнул, вытирая руки. Потом подошёл, обнял меня за плечи и долго смотрел в окно на тёмный город.– Завтра они придут сюда, чтобы нас убить, – тихо сказал он. – А мы... мы просто будем.– Просто будем, – подтвердила я, положив голову ему на плечо.
Это был самый важный момент подготовки. Не тактика, не физика, не звуковая атака. Этот тихий вечер. Эта простая еда. Это плечо под щекой. Это было напоминание, за что мы боремся. Не только за кубок. За право после всей этой стальной ярости, после льда и войны, вернуться вот сюда. К теплой тарелке, к смеху над сломанной палочкой, к тишине, в которой не нужно ничего доказывать.
И когда мы легли спать, и он уже почти дремал, его рука нашла мою в темноте.– Спи, – прошептала я. – Завтра тебе быть горой.– Спокойной ночи, мой личный звукорежиссёр.
И в этой тишине, под шёпот его дыхания, наша несокрушимость обрела окончательную, совершенную форму. Она была не только в завтрашней песне. Она была здесь, в этой комнате. И она была абсолютной.
* * *
День игры всегда вибрировал особой энергией. Но сегодня, перед третьим матчем с «Акулами», вибрация была иной. Не предвкушением битвы, а тихим, холодным напряжением, как перед бурей, которая вот-вот обрушится извне. Мы знали, что придёт. Они приехали сюда, в нашу крепость, загнанные в угол, и они попытаются её разрушить. Нашей задачей было не дать им даже намёка на слабину. Показать им стену с первого же мгновения.
Когда мы с Джеймсом и Мэттью вышли на тёплую, залитую багровым светом арену, гул трибун был оглушительным. Но это был дружеский гул, гул ожидания победы. И в этом гуле таилась опасность – опасность расслабиться. Нам нужно было перенаправить эту энергию. Не подбодрить, а сосредоточить. Заморозить.
Свет погас, оставив нас в темноте и в море недоумевающего ропота. И вот тогда я поднесла микрофон. Не для крика. Для шёпота, который, благодаря усилению, прорезал тишину, как лезвие:
«Тихо.»
Одного слова хватило. Арена замерла.
И начался пульс. Тот самый, низкий, органичный, неумолимый гул, который мы выковали. Он не бил в грудь – он проникал внутрь, в самое нутро, заставляя вибрировать рёбра. Свет включился – не ослепительные лучи, а холодные, стальные колонны, бьющие вверх, как каркас неприступной цитадели.
Я начала. Голосом без единой трещины, без единой эмоции. Голосом факта.
«Take a good look and let it sink in...Glitter on me, big life dreamin’...No struggle ‘cause...I’m comin’ up (I am, I am)»
Я видела первые ряды. Видела, как исчезают улыбки. Как взгляды становятся сосредоточенными, почти суровыми. Мы не развлекали их. Мы перепрограммировали. Джеймс стоял недвижимо, извлекая из баса не мелодию, а вибрацию фундамента. Мэттью бил по барабанам с мёртвой, хирургической точностью – каждый удар был не ритмом, а ударом молота по наковальне.
И вот он, припев. Моя сила прибывала не криком, а расширением, заполнением всего пространства. Я не просила их верить. Я констатировала.
«Watch out here I come...I am strong, I am resilient...I go hard, one in a million..Oh, I am, Oh...I am strong, I am the greatest...I go hard, I’m gonna make it...Oh, I am, Oh»
С каждым «I am» световые колонны вздымались выше, с каждым разом звук становился плотнее, холоднее. Это был гипноз. Я видела, как люди в зале не машут руками, а сидят, вжавшись в кресла, смотря прямо перед собой. Они не болельщики в этот момент. Они были частью стены. Частью горы.
В бридже, когда музыка свелась к одному-единственному, нервному щелчку барабана и моему перешептыванию в микрофон– в зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как скрипят кожаные сиденья. В этой паузе висела вся ярость «Акул», весь их гнев, который вот-вот обрушится на лёд. И мы эту паузу удержали.
А потом – финальное, сокрушительное возвращение. Не взрыв, а мощное, триумфальное нарастание. Я не пела последние строки. Я их провозглашала, отчеканивая каждое слово, глядя поверх тысяч голов, прямо в чёрный проход, откуда сейчас должны были выйти наши парни.
«I! AM!»
Последний удар. Полная темнота. И тишина. На секунду, на две. А потом – не рёв, не скандирование. Гул. Глубокий, единый, почти что рычащий выдох пятнадцати тысяч человек, которые только что не посмотрели шоу. Они пережили посвящение. Они почувствовали себя несокрушимыми.
Свет зажёгся. Мы поклонились – не артисты, а демиурги, завершившие акт творения. И я, спускаясь со сцены, встретилась взглядом с Тимом. Он стоял в проходе, уже в полной экипировке, клюшка в руке. Он не улыбался. Он кивнул. Один раз. Коротко и ясно. В этом кивке было всё: «Принято. Состояние получено. Щит активирован.»
Джорди, наш старый охранник у выхода со сцены, вытер ладонью глаза.– Чёрт побери, Ана, – хрипло сказал он. – Я, кажется, только что заново научился дышать. Или не дышать. Не пойму.
Я улыбнулась и прошла дальше, навстречу оглушительной тишине в своих ушах. Мы не разорвали их сегодня. Мы их заморозили. Мы превратили нашу арену в ледяную крепость еще до начала игры. Акулам предстояло теперь не играть в хоккей. Им предстояло пытаться растаять лёд. И я знала – у них ничего не выйдет. Потому что мы уже заявили. Мы уже были. I Am. И это было законом.
Глава 70. Тим
Глава 70. Тим
Когда я стоял в туннеле, слушая заключительные аккорды «I Am», мир изменился. Это не была музыка, которую слышишь ушами. Это был пресс. Звук, который не гремел, а давил. Он выжимал из воздуха всё лишнее – суету, нервы, пустые надежды. Оставлял только холодный, тяжёлый, неоспоримый факт: мы здесь. Мы – стена.
И этот факт осел в костях, заменив собой предыгровое напряжение. Не было больше дрожи в коленях или сухости во рту. Была только уверенность. Такая же твёрдая и холодная, как лёд под коньками.
Туннель выплюнул нас на арену под привычный рёв трибун. Но и рёв был другим. Он не ослеплял, не давил. Он был... фоном. Мощным, но не главным. Главное было внутри – тот самый пульс, который теперь бился в такт нашему дыханию. Я посмотрел на своих. У Дина взгляд был остекленевшим от концентрации, как у снайпера. У Келлера – спокойным и жёстким. Даже молодой Ларссон не метался глазами, а смотрел прямо перед собой, сжав клюшку. Их зарядили. Не адреналином, а сталью.
ПЕРВЫЙ ПЕРИОД
«Акулы» вылетели, как и предполагалось – озверевшими. Они лезли на силовой, на провокации, на драку. Они пытались вызвать пожар. Но пожара не выходило. Их ярость разбивалась о наш порядок. Мы играли скучно. Невероятно, тошнотворно скучно. Мы не бросались в контратаки при первой возможности. Мы выносили шайбу, закатывали её в зону и начинали свой, монотонный, давящий цикл. Контроль. Терпение. Они метались, пытаясь отобрать, совершали ошибки. Мы не использовали их сразу. Мы просто продолжали давить.
Их главный громила попытался зацепить Дерека после свистка. Дерек даже не обернулся. Просто покатил к нашей скамейке, игнорируя выкрики. Это было показательно. Мы не просто избегали драк. Мы их не замечали. Как не замечают назойливых мух у неприступной скалы.
ВТОРОЙ ПЕРИОД
Начался с их бешеного прессинга. Они получили два быстрых броска в створ, но Блейз, наш ледяной монах в воротах, был непоколебим. Каждый его сейв был не чудом, а логичным продолжением того состояния, что задала Ана. Он был частью стены. Самой надёжной её частью.
А потом случилось. Наша скучная, методичная игра принесла плод. Они, вымотанные и взбешённые собственной беспомощностью, совершили глупейшую ошибку в центре – пас поперёк своей зоны, не глядя. Мой крюк оказался в нужном месте в нужное время. Один касательный перехват, короткий рывок, и я уже видел только угол, куда нужно положить шайбу. Не бросок, а точное размещение. 1:0.
Трибуны взорвались, но на льду мы лишь собрались у скамейки, похлопали друг друга по шлемам. Без ликования. Без криков. Так, деловое одобрение. Работа сделана. Только часть работы.
ТРЕТИЙ ПЕРИОД
Они сломались. Это было видно. Их игра превратилась в отчаянный, но бестолковый штурм. Они бросались в атаку поодиночке, ломали построение. Мы же лишь сильнее сжали тиски. Контролировали шайбу, тратили время, заставляли их бегать без смысла и надежды.
За десять минут до конца Дин поставил точку. Быстрая контратака два в одного, его фирменный кистевой бросок под перекладину – 2:0. После этого гудка сирены оставалось лишь дождаться.
Финальная сирена прозвучала не триумфально, а закономерно. Как финальный аккорд той самой песни. 3:0 в серии. Мы стояли на льду, и я видел ту же картину, что и в туннеле: спокойные, уставшие, но абсолютно цельные лица. Мы не выиграли матч. Мы выстояли его. Позволили противнику разбиться о нас.
В раздевалке царила атмосфера не эйфории, а глубокого, профессионального удовлетворения. Брукс коротко похвалил дисциплину. Блейзу все молча кивали – лучший комплимент вратарю. Я поймал взгляд Дина. Он улыбнулся своей редкой, немного кривой улыбкой и показал на колонки, из которых уже лилась какая-то ритмичная музыка:– Слышал твою стену. Пригодилась.
Дома Ана ждала, как всегда, с тишиной и чаем. Она посмотрела на меня, и я просто кивнул.– Сработало, – сказал я, и этого было достаточно.– Я знала, – ответила она. – Вы же были несокрушимы. Вы просто были.Она была права. Сегодня мы не играли в хоккей. Мы являли собой факт. И этот факт оказался сильнее любой ярости. Впереди была четвертая игра – шанс закрыть серию дома. И теперь мы знали формулу. Не нужно было искать новые эмоции. Нужно было просто снова быть. Стена, гора, тишина после крика.
* * *
На следующий день после игры арена всё ещё гудела тем же низким, последействующим гулом. Только теперь это был не звук, а ощущение. Ощущение, что стены «Девилз-Арены» впитали в себя холодную уверенность «I Am» и теперь излучали её обратно. Даже в пустом тренировочном центре воздух казался плотнее. Мы выходили на утреннюю раскатку, и не нужно было слов. Все понимали: мы на пороге.
Закрыть серию дома. Сделать это в четырёх матчах, не дав «Акулам» даже намёка на надежду. Это было не просто целью. Это было необходимостью. После вчерашнего деморализующего разгрома дать им возможность отдышаться – смерти подобно. Нужно было добивать. Сейчас.
Тренировка была короткой, чёткой и безжалостно сфокусированной. Брукс не распинался о мотивации. Он, как хирург, указывал на мельчайшие изъяны в нашей вчерашней, почти идеальной игре. «Здесь замедлились на полшага». «Здесь отдали пас вскользь, а не в крюк». Мы слушали, кивали. Эйфории не было. Была та же холодная концентрация. Мы были точильным камнем, и он оттачивал наше лезвие до бритвенной остроты.
В перерыве я подошёл к Блейзу, который молча полировал маску.– Готов к тому, что они будут бросать всё, что не прибито? – спросил я.Он не отрываясь от работы, лишь слегка приподнял подбородок:– Пусть бросают. Чем больше бросков, тем больше у меня статистика. Им же хуже.
Его спокойствие было заразительным. Он был краеугольным камнем нашей стены, и в его непоколебимости не было и тени сомнения.
После тренировки, когда большинство разъехалось, я остался в пустой зоне. Просто постоял на синей линии, вглядываясь в пустые ворота на другом конце. Завтра здесь будет буря. Последняя, отчаянная буря загнанного зверя. Они полезут на всё. Будут драться, кусаться, пытаться вывести из себя. Но мы... мы будем держать строй. Мы будем помнить ту тишину после песни Аны. Тишину, в которой слышен только твой собственный пульс и железная воля.
Вечером дома Ана молча наблюдала, как я раскладываю снаряжение для завтрашней игры – ритуал, помогающий упорядочить мысли. Она понимала это без слов.– Завтра вам нужна будет не стена, – наконец сказала она, облокотившись на дверной косяк. – Стена уже есть. Она в вас. Завтра нужен будет механик. Холодный, безжалостный, который доведёт работу до конца. Не геройство. Техническое закрытие.
Она была права, как всегда. Завтра не нужно было никого поражать или подавлять. Нужно было методично, хладнокровно выполнить работу. Зафиксировать преимущество. Забить необходимые голы. Защитить свой нуль. Поставить точку.
– У вас уже есть для этого... саундтрек? – спросил я, натягивая чехол на клюшку.Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку.– Есть. Но он не для шоу. Он для тебя. Для всех вас. Чтобы напомнить: вы уже всё доказали. Осталось только нажать на курок.
Я кивнул. В её словах не было пафоса. Была простая, неопровержимая логика.
Ложась спать, я не прогонял в голове тактические схемы. Я думал о движении. О плавном, энергоэффективном катании. О коротком, хлёстком кистевом броске. О чётком движении клюшкой при отборе. Завтрашняя игра должна была стать апофеозом нашего стиля – не яркого, а смертельно эффективного. Не «войны», а её бесстрастного, техничного завершения.
Последней мыслью перед сном было лицо капитана «Акул» после третьего гола вчера – не злое, а пустое. Потерянное. В нём не осталось веры. И наша задача завтра была проста: не дать этой вере даже тени шанса на возрождение. Просто сделать свою работу.
С холодным спокойствием в груди я погрузился в сон. Завтра предстояло не сражаться. Завтра предстояло закрывать. И мы были к этому готовы.
