Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"

Автор книги: Anastaysha Frost

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

Глава 10. Дин

Глава 10. Дин

Всё началось с секунды нерешительности. Та самая, которую нельзя себе позволять. Шайба прыгнула на крюк, я видел свободного партнёра на дальнем синем, но на долю мига задумался – а не рискнуть ли бросить самому? Этот миг и стал чёрной дырой, куда провалилась вся игра. Соперник выхватил шайбу, устроил стремительный прорыв и – гол. Позорный, глупый, "мой" гол.

Тишина в раздевалке после поражения всегда звенит по-особенному. Не та гробовая тишина после ликования, а тяжёлая, укорная. Взгляды, которые бросали на меня парни, не были злыми. Они были... разочарованными. И это хуже. Андерс, наш капитан, не стал орать. Он просто устало протёр лицо ладонью и сказал: «Фрост, соберись. Уже завтра новая игра. Неси это с собой, но не тащи за собой команду».

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Виноват. Точка. Вся моя холодная эффективность, весь этот образ «ледяной машины» разбились вдребезги об одну секунду глупого решения. А в голове, поверх стыда и гнева на себя, гудел навязчивый, посторонний шум.

Она.Слова Тима. «Встретил ту девушку... Оказалось, поёт». Каждый слог отдавался в висках тупой болью. Он встретил её. Говорил с ней. Слушал её голос. Всё, что у меня было – это один взгляд в темноте, крик души, брошенный в пустоту и случайно попавший в неё. А у него – разговор. Знакомство. Возможно, уже что-то большее.

Это не было ревностью в привычном смысле. Я не хотел её, эту тихую девушку с русыми волосами. Я почти не знал её. Но она быласвидетелем. Единственным человеком, который видел меня в тот миг, когда всё рухнуло не на льду, а в жизни. Видел без масок и доспехов. И этот взгляд, этот немой диалог отчаяния был моим. Личным. Последним клочком чего-то настоящего в том веере фальши.

А теперь этот клочок держал в руках Тим. Добродушный, простой Тим, у которого всё есть: свой бизнес, своё место в команде, уважение парней. И теперь, выходит, и мой свидетель попал в его поле зрения. Как будто он прибрал к рукам не девушку, а ещё один трофей. Ещё одно доказательство, что его жизнь – цельная, а моя рассыпается на глазах.

Автобус увозил нас в следующий город. За окном мелькали чужие огни. Рядом кто-то смеялся, кто-то спал. Джулия не звонила. Её молчание было финальным аккордом ко всему этому порочному кругу.

Я уткнулся лбом в прохладное стекло. В голове крутилась петля: моя ошибка на льду – её взгляд на парковке – голос, который слышал Тим – молчание Джулии. Всё было связано в один тугой узел провала. Я ревновал не девушку к Тиму. Я ревновалего нормальность. Его способность просто подойти и заговорить. Его право на что-то простое и человеческое, в то время как я был заложником собственного имиджа, своих ошибок и своего проклятого одиночества, которое даже в момент краха было кому-то заметно.

Следующий матч был через день. Мне нужно было собрать себя по кускам. Стереть этот позор. Заглушить этот внутренний вой. Но как заглушишь тишину? Ту самую тишину, которую, кажется, слышал в её взгляде? И которую теперь, возможно, слышал в её песне кто-то другой.

Автобус врезался в темноту. Я закрыл глаза, но видел только два образа: шайбу, ускользающую с моего крюка, и её лицо в свете уличного фонаря, обращённое ко мне в момент, когда я потерял всё, что имело значение. И теперь, похоже, терял даже это – единственное свидетельство своего падения.

Глава 11. Тим

Глава 11. Тим

Воздух на чужой арене всегда плотнее. Он вязкий, пропитанный чужим запахом, чужим пивом и ненавистью. Сегодня эта ненависть была особенно концентрированной. Мы проиграли прошлый матч из-за ошибки, и все – соперники, их болельщики, даже, кажется, этот старый скрипучий лёд – ждали, что мы сломаемся.

Первый период мы отбивались. Нас прижимали к нашим воротам, как в тисках. Сойер, их громила, которого мне поручили держать, дышал мне в затылок, сыпал матом, пытался спровоцировать. Я просто стоял. Тяжёлый, непробиваемый. Моя работа сегодня была не в том, чтобы драться. Она была в том, чтобы быть стеной. Чтобы дать нашим технарям отдышаться и найти свою игру.

Дин играл с каменным лицом. Ни тени вчерашней нерешительности. Только холодная, почти механическая ярость. Он бил по шайбе так, будто хотел пробить лёд насквозь. Но игра не клеилась. Не хватало последнего, точного паса. Не хватало того самого звена, которое соединит агрессию с результатом.

Во втором периоде тренер поставил нас с Дином в одно звено. Необычно, но логично: ему нужна была защита и физическая мощь у чужих ворот, мне – кто-то, кто превратит мою грубую силу в гол. Мы почти не общались. Только кивки, только взгляды. Между нами всё ещё висела та невидимая стена после разговора о ней. Но здесь, на льду, это не имело значения. Здесь мы были деталями одной машины.

За три минуты до конца второго периода случилось то, ради чего меня и держат в команде. Их защитник пошёл в корпус на нашего молодого нападающего, Дэна. Я видел это движение краем глаза. Без раздумий, на полной скорости я врезался между ними. Я принял удар на себя, оттеснил соперника, а шайба, выскочив из-под наших коньков, отскочила к Дину. Он был на синей линии, лицом к чужим воротам.

Наши глаза встретились на долю секунды. В его взгляде не было благодарности. Былопонимание. Понимание того, что пространство для броска создано. И он этим пространством воспользовался. Его бросок был не самым сильным за вечер, но самым точным. Шайба проскользнула между щитками вратаря, как нож сквозь масло, и вонзилась в сетку.

Гол. Выравнивание счёта.

Трибуны взревели от ярости. Наша скамейка вскочила. Я подкатил к Дину, мы по привычке стукнулись перчатками. Его лицо под забралом было мокрым от пота и непроницаемым. Но он кивнул. Коротко. Деловито. Это был кивок признания: работа сделана как надо.

Третий период был нашим. Мы давили. Соперники, уверенные в лёгкой добыче после вчерашнего, растерялись. А у нас проснулся азарт. За пять минут до конца я снова оказался за чужим воротами после вбрасывания. Шайба застряла в углу, в давке. Я не видел никого, только чужие спины и наши красные шлемы. Я не стал пытаться её вывести – просто принял позицию, как бульдозер, оттеснил двух соперников и клюшкой выгреб мертвую шайбу к точке, где, как я чувствовал спиной, должен быть Дин.

Я не видел, куда отпасовал. Я просто выбросил шайбу из-под давления в свободную зону. И услышал знакомый, хлёсткий звук удара по пластику, а через мгновение – оглушительный рёв наших ребят на скамейке.Победная шайба.Дин забросил её. С моей передачи. Слепой, на ощупь, но абсолютно точной передачи, потому что я знал, где он должен быть. Потому что, несмотря на всю странность между нами, на льду мы понимали друг друга без слов.

После сирены, когда мы пожимали руки соперникам, Сойер, пропотевший и злой, буркнул мне:– Везучий ты, Рид.– Не везучий, – ответил я, снимая шлем. – Работаю.

В раздевалке царило облегчённое веселье. Ребята кричали, обнимались. Дин сидел в своём углу. К нему подходили, хлопали по плечу. Он кивал, и на его лице даже промелькнуло что-то вроде усталой улыбки.

Я подошёл последним.– Хороший бросок, – сказал я просто.Он поднял на меня взгляд. Глаза по-прежнему были уставшими, но в них не было той ледяной стены, что была вчера.– Хороший силовой, – ответил он. И добавил, после паузы: – И пас. Всё чётко.

Он не стал говорить о чём-то другом. О девушке. О странном напряжении. Он говорил о хоккее.

О работе, которую мы сделали вместе. И в этом было наше перемирие. Наше взаимопонимание, выкованное не в разговорах, а в действиях на пределе сил.

Возвращаясь в отель в автобусе, я чувствовал приятную усталость в мышцах. Мы выиграли. Я сделал своё дело. И Дин принял это. Возможно, на льду мы нашли тот язык, который не могли найти в жизни. А всё остальное... Всё остальное подождёт. У меня в телефоне всё ещё лежал неписаный номер. И, глядя в тёмное окно на мелькающие огни, я думал, что, может, и правда стоит написать. Просто. Без лишних мыслей. Как тот пас из-под давления – на ощупь, но точно в цель.

Я достал телефон. Свет экрана в темноте автобуса был ярким и немного слепил. Открыл чат с новым контактом «Ана». Пустое поле. Палец замер над клавиатурой.

Что написать? «Привет, это Тим, мы говорили в баре»? Слишком банально. «Слышал, вы поёте, хочу ещё раз послушать»? Слишком напористо. Я не умел играть в эти игры. Я умел работать на льду и строить бизнес. А это... это было как выход на лёд без коньков.

Я вздохнул и начал печатать. Просто. Как есть.«Привет. Это Тим, с 69 номер Дьяволов. Помнишь, разговор в караоке? Сегодня выиграли выездной. Было тяжело, но справились. Вспомнил твой голос. Он очень помог настроиться перед игрой. Спасибо.»Я перечитал. Немного коряво, но искренне. И главное – правда. Перед третьим периодом, когда мы выходили на решающий двадцать минут, в голове у меня на секунду всплыл её голос. Тихий, чистый, не похожий на весь этот рёв вокруг. И это дало какую-то свою, странную точку опоры.

Я нажал «отправить». Сообщение улетело. Теперь оставалось ждать. Или не ждать. Я выключил телефон и снова уставился в окно. Дело сделано. Пас отдан. Теперь всё зависело от того, захочет ли она принять эту передачу и пойти в атаку, или оставит шайбу в углу.

Глава 12. Ана

Глава 12. Ана

Выездные матчи «Дьяволов» стали моим странным ритуалом. Я не включала телевизор в гостиной. Я заваривала чай, брала блокнот для эскизов и садилась перед ноутбуком на кухне, где свет был мягче, а пространство – уютнее и камернее. Это было не похоже на болельщицкий азарт Элизы. Это былонаблюдение.

Экран делал всё иным. Игроки превращались в движущиеся абстракции, цветные пятна на белом поле. Но суть проступала только чётче. Я видела не команду, а отдельных людей в их стихии.Дин Фрост. На экране его ярость была ещё более выпуклой. Каждый его бросок, каждый резкий разворот казались высеченными изо льда отчаяния. После вчерашнего поражения, о котором трубили все заголовки, он играл с каким-то саморазрушительным остервенением. Он не просто хотел победить – он хотел искупить вину. И в этом было что-то древнее, трагическое и безумно красивое для глаза художника. Я ловила себя на том, что рисую в блокноте не лица, а линии – резкие, ломаные, полные внутреннего давления.Тим Рид. А его, наоборот, экран делал более... монументальным. Он реже попадал в кадр, но когда попадал – невозможно было оторвать взгляд. Он не носился, как Фрост. Он былопорой. Живым, дышащим бастионом. Я следила, как он бесшумно выезжал на нужные пятаки, как своим телом закрывал партнёров, как принимал удары, даже не дрогнув. И в его спокойствии, в этой функциональной тишине, было больше силы, чем в любой ярости. В блокноте рядом с ломаными линиями Дина появлялись тяжёлые, округлые формы, замкнутые и устойчивые.

А потом случился тот момент. Свалка у ворот, мельтешение тел. И вдруг – чёткое, почти замедленное движение. Тим в гуще давки, резкое движение клюшкой – не бросковое, а выгребающее – и шайба, как по волшебству, выскальзывает на свободный лёд. Прямо на клюшку Фросту. И тот... не раздумывая, вколачивает её в сетку.Гол. Победный гол.

Я ахнула вслух, хотя в кухне никого не было. Это был не просто гол. Это было нечтосовершенное. Жёсткая, грубая работа одного, превращённая в холодную, филигранную точность другого. Два противоположных начала, слившиеся в одном результате. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как сердце колотится не от спортивного азарта, а от эстетического восторга. Это была живая картина. Симфония силы и расчёта.

Матч закончились. Команда ликовала на экране. Я выключила трансляцию, и в тишине кухни снова воцарился только звук закипающего чайника. Но внутри всё ещё гудело. От этих образов, от этой энергии.

Спустя какое – то время, в тишине прозвучал мягкий, но отчётливыйвиброзвонок. Телефон лежал рядом с блокнотом. Незнакомый номер. Но я уже знала, чей он.

Сообщение было простым, немного неуклюжим, и от этого – бесконечно искренним. Он выиграл. Вспомнил мой голос. Сказал спасибо.

Я сидела, держа телефон в руках, и смотрела на свои наброски в блокноте. На ломаные линии и тяжёлые формы. На два вида одиночества, которые только что создали нечто прекрасное вместе.

Мои пальцы сами потянулись к экрану. Я не стала долго думать, подбирать умные слова. Я ответила так же просто, как он написал. Потому что после такой игры любая фальшь казалась кощунством.«Видела этот гол. Это было невероятно. Ваша передача из-под давления – это искусство. Поздравляю с победой.»Я отправила и положила телефон. Чайник выключился. В кухне снова было тихо, но теперь эта тишина была другой. Она была наполнена далёким грохотом чужих трибун, звоном клюшек и эхом короткого, честного диалога, который только что начался где-то между льдом и этим тёплым светом над моим столом.

* * *

Рабочий день после той ночи прошёл в лёгком тумане. Краски на мониторе казались чуть ярче, а дедлайн по проекту шрифтов для нового журнала о путешествиях – чуть менее давящим. Я ловила себя на том, что в моменты, когда музыка в наушниках стихала, в голове звучал отголосок хоккейного свистка или низкий голос комментатора: «Рид выносит шайбу из зоны, Фрост врывается!..»

Мысль о сообщении тихо тлела на задворках сознания, как невыключенный экран. Я несколько раз брала телефон, перечитывала его простые слова и свой, возможно, слишком восторженный ответ. Было странно и немного не по себе – эта связь с миром, который так радикально отличался от моей тихой, упорядоченной реальности за графическим планшетом.

Под вечер, когда я уже собирала вещи, телефон снова вибрировал. Не звонок. Новое сообщение. От того же номера.«Спасибо, что смотрела. Возвращаемся завтра вечером. Если не против, могу завезти тебе футболку команды. В качестве благодарности за «настройку». Или просто выпить кофе. Если хочешь.»Я застыла, держа в одной руке папку с эскизами, в другой – телефон. Предложение висело в воздухе, простое и прямое, как его силовой приём у борта. Не романтический ужин при свечах. Кофе. Или футболка. Варианты, которые оставляли пространство для манёвра, для простоты. В них не было давления, только открытая, доброжелательная возможность.

Элиза, которая уже давно ждала меня у выхода, будто – то почуяв шестым чувством, что что-то происходит, подошла ко мне.– Что там? Очередной заказ? – спросила она, а её глаза уже сканировали моё лицо.Я молча показала ей экран.

Она прочитала и тихо присвистнула.– Футболку предлагает. Мило. Практично. И... кофе. Классический ход добряка, который не знает, как пригласить девушку, кроме как под предлогом «отдать вещь». Мило вдвойне. И что будешь делать, наша затворница?

Я смотрела на сообщение. Встретиться. В реальной жизни. Не как случайные собеседники у служебного выхода или в шумном баре, а намеренно. Посмотреть в глаза человеку, чья работа – быть стеной, и который почему-то нашёл что-то ценное в моём тихом голосе.– Не знаю, – честно ответила я.– Ну так прими футболку хотя бы! – засмеялась Элиза. – Ходить в футболке «Дьяволов» будет иронично для нашей королевы тишины. А там... посмотришь. Если он окажется таким же простым и милым, как кажется, – выпьете кофе. Если нет – скажешь «спасибо» и уйдёшь. У тебя же есть работа, мечты и прочее. Ничего не потеряешь.

Она была права. Я слишком много анализировала. Он предложил кофе, а не руку и сердце. Это был просто следующий шаг в странном, завязавшемся знакомстве.

Я набрала ответ. Сначала хотела написать что-то остроумное, но остановилась. Простота была нашим общим языком.«Кофе звучит хорошо. И футболку, если не жалко, я приму. Только, наверное, на мне она будет как платье) Напиши, когда будешь в городе и будет время.»Я отправила. И тут же представила себе эту картину: его, огромного, в простой толстовке, и меня, тонущую в размере XL с эмблемой «Дьяволов». Улыбка сама собой тронула губы.

Рабочий день был окончен. Но ощущение было, будто он только начинается. Начинается что-то новое, выходящее за рамки экрана и офисных стен. Что-то живое, неспортивное и пугающе настоящее. И впервые за долгое время я ждала завтра не только ради нового проекта, а ради простой чашки кофе с человеком, который умел делать на льду одно дело, а в жизни, кажется, искал чего-то совсем другого.

Глава 13. Дин

Глава 13. Дин

Самолёт приземлился с глухим стуком шасси. Возвращение после выездной серии всегда несёт особое чувство – не победы или поражения, а скорее возвращения в оболочку. В свою клетку. В свою реальность.

Такси довёзло меня до дома молча. Водитель, видимо, узнал, но ничего не сказал, лишь кивнул в зеркало. Я был благодарен за тишину.

Квартира встретила меня своим стерильным, выхолощенным холодом. Безупречный порядок, в котором каждая вещь кричала о своём одиночестве. Я скинул сумку у двери и прошёл прямиком в душ. Горячая вода смывала с кожи чужой пот, лёд, запах самолёта и общую, липкую усталость от постоянного напряжения. Но то, что было внутри, не смывалось.

Я вышел, завернувшись в банный халат, и уставился на телефон. Десятки уведомлений. От агента, от спонсора, от маркетологов клуба. И одно – от Джулии. Короткое:«Дома?»Не «как ты?», не «поздравляю с победой». Просто «дома?». Как проверка. Как напоминание, что у нас всё ещё есть общее пространство, даже если в нём нет ничего, кроме этих четырёх стен.

Я не ответил сразу. Сначала налил себе виски – один единственный бокал – и подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, не зависящей от моих побед или поражений. Я сделал глоток, чувствуя, как огонь растекается по груди, разбивая лёд внутри.

Потом взял телефон и набрал её номер. Она сняла трубку не сразу.– Привет, – сказал я. Мой голос прозвучал хрипло от усталости.– Ты дома, – констатировала она. В её голосе не было радости. Не было и злости. Была та же усталая отстранённость, что и у меня.– Да. Ты... где?– У себя.

Пауза. Обычно в этой паузе начиналась война. Обиды, претензии, невысказанные упрёки. Но сегодня, сквозь физическое и моральное истощение после выезда, у меня просто не было на это сил. И, кажется, у неё тоже.

– Слушай, Джул... – я начал, не зная, что скажу дальше.– Мне тоже надоело, – перебила она тихо. – Надоело это... всё. Ссориться из-за каждой мелочи. Ждать от тебя того, чего ты не можешь дать.

Её слова не были сдачей. Они были констатацией. Горькой, но честной.– Я знаю, – сказал я, и это была правда. Я не мог дать ей того «нормального» парня, которого она хотела. Того, кто радуется победам на публике, ходит на вечеринки и излучает беззаботное счастье. Я был сломанным механизмом, который работал только на льду и молчал вне его.– Так что нам делать? – спросила она. Вопрос висел в воздухе.

Я посмотрел на свой бокал, на огни города.– Не знаю. Но... давай хотя бы не будем делать друг другу ещё больнее. Просто... остановимся. Передохнём.

На другом конце провода повисла тишина. Потом она вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов. В нём была усталость от битвы, в которой не было победителей.– Ладно, – сказала она. – Передохнём. Я... заеду завтра забрать пару вещей.– Хорошо. Я буду.

Мы повесили трубки. Не было примирительных слов, обещаний. Было перемирие, основанное на взаимном истощении. На понимании, что продолжать воевать – значит уничтожить друг друга окончательно. Возможно, это и был наш единственный шанс – не на любовь, а на какое-то подобие мирного сосуществования. На бережное отдаление вместо болезненного разрыва.

Я допил виски. Тишина в квартире теперь не давила, а просто была. Как фон. Как данность.

В голове, как назойливая мушка, пролетела мысль: а что сейчас делает Тим? Пишет ли он той девушке? Готовится ли к открытию своего магазина? У него была своя, простая и понятная жизнь, в которой всё шло своим чередом.

А у меня был только этот хрупкий, хрустальный мир перемирия и холодная, пустая квартира, в которой даже эхо не задерживалось. Но сегодня и этого было достаточно. Достаточно, чтобы просто выдохнуть. И на время забыть о том, что где-то там есть девушка с русыми волосами, которая видела меня на дне, и которая теперь, возможно, слушает тихий голос моего партнёра по команде.

* * *

Утро на домашнем льду после выезда всегда особенное. Здесь свой запах, свой свет, свои шумы. Тренер гонял нас на выносливость, отрабатывали комбинации в большинстве. Тело работало на автомате, но мозг, очищенный перемирием с Джулией, был непривычно ясен.

Именно поэтому я заметил. Заметил Тима.

Он всегда был сосредоточен на тренировках. Но сегодня в его сосредоточенности была какая-то... лёгкость. Не расслабленность – нет, он выкладывался по полной. Но когда он, пыхтя, откатывал к борту после изматывающего упражнения и снимал шлем, на его молодом, вспотевшем лице мелькала не просто усталость. Мелькала улыбка. Не широкая, не для всех. Скорее, для себя. Быстрая, едва уловимая, как будто он вспоминал что-то приятное. Он тут же стирал её, окуная лицо в полотенце, но я успел поймать этот миг.

Потом, когда мы отрабатывали силовые единоборства у борта, и я врезался в него плечом, он не зарычал, не ответил жёстче. Он просто уверенно занял позицию, оттеснил меня и, отъезжая, кивнул с тем же странным, спокойным удовлетворением. Как будто его мысли были где-то далеко, и даже эта борьба была лишь частью какого-то большего, хорошего плана.Подозрение зашевелилось где-то в глубине, холодное и неприятное. Оно не было кричащим. Оно было тихим, как скрип льда под коньком перед трещиной.

Она. Девушка с русыми волосами. Тим сказал, что встречал её. Что говорил. Что она поёт. А теперь он улыбается себе в полотенце в перерыве между смертельными ускорениями.

Меня скрутило странное, беспредметное чувство. Не ревность. Скорее... обида на вторжение. Тот взгляд на парковке был моим провалом. Моей личной катастрофой. И теперь, выходило, эта катастрофа стала чьим-то... приятным воспоминанием? Источником лёгкой улыбки? Он разговаривал с ней. Возможно, смеялся. Слушал её песни. В то время как для меня она навсегда останется немым свидетелем краха.

Тренер дал свисток на сбор. Мы сгрудились в круг. Тим встал рядом, дыша ровно и глубоко. Я почувствовал, как он кивает на что-то, сказанное капитаном, и снова – этот едва уловимый, уверенный кивок человека, у которого всё под контролем. У которого есть и команда, и свой бизнес, и теперь, похоже, появилось что-то ещё. Что-то тихое и личное.

А у меня есть перемирие, больше похожее на капитуляцию, и пустая квартира.

Тренировка закончилась. В раздевалке поднялся гомон. Тим, уже переодевшись в обычную одежду – простую толстовку и рабочие штаны, – что-то оживлённо обсуждал с ребятами про поставки ткани для своего магазина. Он ловил мой взгляд, кивал, но в его глазах уже не было той настороженности, что была на выезде. Было спокойное принятие. Как будто наше ледовое перемирие он распространил и на жизнь.

Я медленно собирал вещи. Подозрение не уходило. Оно висело в воздухе, как запах чужого парфюма. Он был счастлив. И часть этого счастья, пусть маленькая, была связана с тем, что принадлежало мне. Вернее, не принадлежало, а было частью моего падения.

Я вышел из раздевалки одним из последних. В коридоре было тихо. И я вдруг с абсолютной ясностью представил себе: он пишет ей сообщение. Прямо сейчас. И улыбается своей тихой улыбкой, глядя на экран.

Мне резко захотелось... не знаю, чего. Узнать. Прервать. Вернуть всё как было. Но как было? Было только одиночество и боль. А теперь у него было что-то иное. И это «иное» было выстроено на обломках моего самого жалкого вечера.

Я вышел на улицу, на холодный воздух. Нужно было ехать домой. Ждать визита Джулии. Существовать в этом шатком мире тихого перемирия. А где-то в этом же городе, возможно, уже договаривались о встрече за кофе два человека, чьи жизни коснулись моей в самые разные, но одинаково значимые моменты. И от этого становилось не по себе. Потому что я был лишним в этой новой, складывающейся истории. Застрявшим в прошлом, в то время как другие двигались вперёд.