Текст книги "Запрещённый приём (СИ)"

Автор книги: Anastaysha Frost

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

Глава 61. Ана

Глава 61. Ана

День после первой победы в плей-офф был похож на вдох после долгой задержки – глубокий, сладкий, но с лёгким головокружением от смены давления. Я пришла в зал, ожидая привычной взбучки от Мэри, её саркастичных замечаний о моей «стальной улыбке». Но зал был пуст. Только она сидела на стуле в центре, глядя куда-то в пространство перед собой, и на её лице не было обычной ярости. Была усталость. Не физическая. Стратегическая.

– Садись, Ана, – сказала она, не глядя на меня.

Я села на пол напротив, поджав ноги. Тишина тянулась непривычно долго.

– Они выиграли один матч, – наконец заговорила Мэри. Её голос звучал низко, без обычной огранки. – Один. Впереди – чёрт знает сколько. Может, две недели. Может, месяц. А может, – она посмотрела прямо на меня, – всё закончится в следующий четверг.

От её слов по спине пробежал холодок. Мы все жили от игры к игре, не позволяя себе заглядывать дальше. А она уже смотрела на финишную черту, которая могла оказаться в двух шагах.

– Но мы, – она ткнула пальцем себе в грудь, а потом в мою, – мы должны быть готовы ко всему. К долгой войне. И к... внезапной капитуляции.

Она встала и начала медленно ходить по залу, её шаги отдавались гулким эхом.

– Шоу на игру – это тактика. Точечный удар. А нам нужна стратегия. На весь оставшийся путь. И на его конец. Победоносный или... не очень.

Она остановилась передо мной.– Я хочу сделать не просто выходы. Я хочу сделать историю. Целую программу. Несколько песен, которые поведут зал от первой игры плей-офф до... до последней. Каким бы он ни был. Чтобы даже если всё рухнет, у людей осталось в памяти не чувство провала, а чувство... пути. Борьбы. До самого конца.

Идея была такой огромной, такой всепоглощающей, что у меня перехватило дыхание. Это был уже не перформанс. Это был эпос.

– Но для этого, – продолжала Мэри, – мне нужен не просто твой голос. Мне нужен звук. Настоящий. Живой. Глубокий. Тот, который бьёт в грудину и заставляет сердце подстраиваться под свой ритм.

Она достала телефон, прокрутила его и протянула мне. На экране было два контакта.– Джеймс Ллойд. Ударные. Играл в «Steel Pulse», сейчас на фрилансе. Мэттью "Мэтт" Восс. Электрогитара. Работал с половиной инди-групп в городе. Они оба – гении в своём деле. И оба... немного сумасшедшие. Как и мы все тут.

Я смотрела на имена, и в голове уже начали рождаться звуки. Не синтезированный бит, а настоящий, рвущийся удар барабана. Не записанный гитарный рифф, а живой, пронзительный вой струн, который можно было бы направить, как луч.

– Моя задача – хореография, концепция, общая картина, – сказала Мэри, забирая телефон. – Твоя – музыка. Ты будешь связующим звеном. Ты знаешь, что нужно команде. Что нужно этой арене. Ты чувствуешь её пульс. Ты встретишься с ними, объяснишь, что нам нужно. Создашь с ними материал. Не просто аранжировку. Саундтрек к нашей войне.

Она говорила, а я уже слышала это. Первая песня – как «Dotter», но... мощнее. Обманчивый вход, а потом – удар, сметающий всё на своём пути. Что-то для середины серии, когда силы на исходе – медленное, гипнотическое, на грани отчаяния и надежды. И финал... Финал должен был быть таким, чтобы от него дрожали стены. Победный гимн или... реквием. Но в любом случае – оглушительный.

– Я... я не знаю, смогу ли, – прошептала я, но в голосе не было сомнения. Был трепет.– Сможешь, – отрезала Мэри с той самой, старой уверенностью. – Потому что иначе зачем я тебя вообще терплю? Ты не просто певица, Джонс. Ты – дирижёр эмоций. Пора дирижировать оркестром побольше.

Она назначила первую встречу на завтра. В подвальной студии в старом промышленном районе, которую Джеймс арендовал под репетиции. «Там можно орать, бить во что попало и никто не вызовет копов», – сказала Мэри своим обычным, бесстрастным тоном.

Я вышла из зала, и мир вокруг казался другим. Больше не было просто «следующей игры». Была миссия. Страшная, амбициозная, почти невозможная. Создать что-то, что переживёт сам сезон. Что останется в умах и сердцах, независимо от того, поднимут ли «Дьяволы» над головой тяжёлый, Кубок, или разойдутся по домам с пустыми руками.

Я шла по пустому коридору, и в голове уже звучали накладывающиеся друг на друга ритмы – стук коньков, свист клюшек, удары барабанов, рёв толпы и мой собственный голос, плывущий поверх этого всего. Теперь мне предстояло найти два других голоса, которые смогли бы превратить этот шум в музыку. В нашу музыку. В музыку пути, который мы все вместе прошли. До самого конца. Какой бы он ни был.

* * *

Студия была не подвалом, а продолжением их личности – таким же прямым, шумным и немного хаотичным. Джеймс, за своей внушительной, но потрёпанной барабанной установкой, оказался невысоким коренастым парнем с взрывом тёмных кудрявых волос и быстрыми, весёлыми глазами. Ему было двадцать пять, и энергия от него исходила почти осязаемая, как жар от раскалённого мотора. Мэттью, прислонившийся к стене с гитарой наперевес, был его полной противоположностью – высокий, худой, с острыми скулами и спокойным, оценивающим взглядом. Тот же возраст, но другая вселенная. И в то же время – одно целое.

– Привет, Ана, – сказал Джеймс, его голос оказался удивительно мягким, почти бархатным, контрастируя с его неугомонными движениями. – Мэри намекала, что ты собираешься устроить тут нечто эпическое. Мы только за. Надоело играть на свадьбах и в пабах.

– Если это будет эпично, то это уже не для пабов, – сухо добавил Мэттью, пожимая мне руку. Его рукопожатие было крепким и быстрым, как удар медиатора по струне. – Показывай, что у тебя. Без вступления.

Разницы в возрасте не было. Не было и дистанции «заказчик-исполнитель». Мы были тремя людьми на одном поле, с одним вопросом: «Что мы можем создать?» Я почувствовала это сразу, как только включила «Bad Romance» в кавер-версии Halestorm. Джеймс не просто слушал – его тело стало продолжением музыки. Плечи дёргались в такт, нога отбивала ритм по педали бас-бочки, которой ещё не было под ногой. Мэттью же стоял недвижимо, только его глаза сузились, будто он сканировал трек на молекулярном уровне, раскладывая его на составляющие: гитара, бас, ударные, вокал.

– О, вот это да, – выдохнул Джеймс, когда трек закончился. – Это не песня. Это – высадка десанта. С такой и начинать.– Начинать-то с чего? – Мэттью оторвался от стены и сделал пару шагов. – У тебя есть план или просто набор крутых треков?

И тут я вывалила на них всё. Не как на подчинённых, а как на соратников. Про сезон «Дьяволов». Про падения и взлёты. Про ледяную ярость, которую нужно было передать, и про ту хрупкую, обжигающую уязвимость, что прячется под бронёй.– Мне нужно не шоу, – сказала я, глядя то на одного, то на другого. – Мне нужна дуга. От первого крика до последнего выдоха. Каким бы он ни был.

Наступила пауза. Потом Мэттью кивнул, коротко и чётко.– Понял. Значит, строим историю. С началом, серединой и концом.– С эмоциональным взрывом посередине, – весело уточнил Джеймс, уже листая плейлист на своём телефоне. – Окей, после вторжения... давление. Все смотрят. «All Eyes On Me». Можно сделать это мрачным, гипнотическим. Как ловушку.– Я уже слышу басовую линию, – сказал Мэттью, беря гитару и извлекая несколько низких, гудящих нот. – Что-то такое. Давящее. Без выхода.– А потом – БАМ! – Джеймс вскочил и отбил дробь по воображаемым тарелкам. – Готовность к войне! Взрыв! «Ready for War»! Тут я разорвусь!

Мы говорили нараспев, перебивая друг друга, но не перекрикивая. Я пела фрагменты a cappella, показывая, где нужен надрыв, а где – ледяной шёпот. Мэттью подхватывал на гитаре, находя удивительно точные, нервные рифы, которые раскрывали песню с новой стороны. Джеймс аккомпанировал нам тихими, сложными ритмами на рабочем барабане, его пальцы летали с невероятной скоростью.

– А вот здесь, – я сделала паузу, когда мы дошли до середины списка, – нужно что-то... обжигающее. После всей этой брони – просто голый нерв. «I Am».– Контраст, – мгновенно откликнулся Мэттью, меняя тональность на гитаре на что-то более акустическое, но не менее напряжённое. – Резко сбавляем темп, но не интенсивность. Интенсивность уходит внутрь.– И потом – взрыв, – продолжил Джеймс, его глаза горели. – Не физический, а эмоциональный. Катарсис. «Beggin'». Но не с мольбой, а с... яростью. С вызовом.– Да! – вырвалось у меня. – Как будто ты на пределе, и из этого предела рождается новая сила. И сразу, на этой волне – «Fear for Nobody». Уже без страха. Только чистая агрессия.– А кульминация... – Мэттью задумался, перебирая струны. – Должна быть не о победе. О силе. О той, что остаётся, когда всё отдано. «Little Girl Gone». Это же про трансформацию.– Мощно, – присвистнул Джеймс. – И финал? После такой мощи нельзя просто «досвидания».– Финал должен быть... лёгким, – сказала я. – Но не простым. Освобождающим. С горьковатой сладостью и безумием внутри. «Honey». Как будто после битвы ты выпиваешь что-то крепкое, усмехаешься и идёшь дальше.

Мы замолчали, осознавая масштаб. Восемь песен. Восемь разных состояний, которые должны были сложиться в единое, живое полотно.– Вау, – тихо сказал Джеймс, откидываясь на спинку стула. – Мы только что придумали, по сути, рок-оперу для хоккейной арены.– Не оперу, – поправил Мэттью, но в его глазах читалось то же возбуждение. – Эпос. В современной обработке. – Он посмотрел на меня. – Ты серьёзно готова на это? Это выжмет из тебя всё.– Я готова, если вы готовы, – ответила я, не колеблясь.– О, мы всегда готовы к эпическому взрыву, – засмеялся Джеймс, вставая и протягивая руку для высокого пяти. Я шлёпнула по его ладони, потом так же – по протянутой ладони Мэттью. Это был не договор. Это было братание. Трое одержимых, нашедших друг друга.

– Ладно, – сказал Мэттью, уже записывая что-то в блокнот. – Завтра в это же время. Я приду с набросками аранжировок для первых трёх треков. Джеймс, подумай над ударными для «War» и «Little Girl Gone». Аня... отдохни связки. Потому что с завтрашнего дня мы будем рвать их в клочья. В хорошем смысле.

Я вышла из студии, и городской воздух после спёртой атмосферы бетонного гаража показался невероятно свежим. В ушах стоял гул от нашего совместного творческого безумия, но в груди было спокойно. Я смотрела на список песен в телефоне, и теперь каждая строчка дышала, пульсировала, звала к жизни.

У меня появились не просто музыканты. Появились соавторы. Люди моего поколения, моей одержимости, моего понимания, что искусство должно бить наотмашь, даже если это искусство для спортивной арены. И вместе мы собирались создать нечто, что переживёт и победные сирены, и горечь поражений. Мы собирались создать саундтрек к нашей с ними, общей, выстраданной правде. И это было страшнее и прекраснее всего, что я делала до этого.

* * *

Тим вернулся поздно, когда город уже утонул в синих сумерках, а я, сидя на кухонном острове, в сотый раз прокручивала в голове наброски Мэттью к «All Eyes On Me». Я слышала, как ключ щёлкнул в замке, как тяжёлые шаги замерли в прихожей. Он стоял там, скинув куртку, и я чувствовала его взгляд на своей спине.

– Земля Ане, – сказал он наконец, его голос был хриплым от усталости, но в нём не было напряжения. – Приём.Я обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. На его лице читалась та же глубокая, мышечная усталость, что и у меня, но под ней – странное, почти мирное спокойствие. Мы оба сегодня выложились. Он – на льду, я – в звуках.

– Как дела на фронте звуковых волн? – спросил он, подходя и целуя меня в макушку. Его губы были прохладными.– Эпический взрыв в стадии разработки, – выдохнула я, откладывая телефон. – В прямом смысле. Мы с парнями сегодня чуть не разнесли студию. В хорошем смысле.

Он фыркнул, доставая из холодильника бутылку воды.– Парни? Мэри приставила к тебе охрану?– Музыкантов. Джеймс и Мэттью. Барабаны и гитара. Мы... – я запнулась, пытаясь найти слова. – Мы не просто песни подбираем. Мы строим целую историю. От и до. На восемь треков.

Тим присел на соседний табурет, выпил половину бутылки залпом.– Восемь? На весь плей-офф?– На весь путь. Какой бы он ни был. – Я посмотрела на него. – Это будет... не просто шоу перед игрой. Это будет как... саундтрек. К нашей борьбе. К вашей борьбе.

Он молчал, переваривая. Его взгляд блуждал по моему лицу, по моим рукам, сжатым вокруг кружки с остывшим чаем.– Ты серьёзно в это погружаешься, – констатировал он. Не вопрос. Констатация.– Да. Потому что иначе нет смысла. Иначе я просто декорация. А я не хочу быть декорацией. Я хочу быть... частью повествования.

Тим медленно кивнул. Он понимал. Он сам сейчас был частью другого повествования – жёсткого, мужского, на грани физического срыва. Но суть была та же: быть не винтиком, а автором.– И что за история? – спросил он тихо. – Если не секрет.

Я взяла телефон, открыла список. Прошлась по нему пальцем.– Начинаем с вызова. «Bad Romance» – вломиться и заявить о себе. Потом давление, контроль – «All Eyes On Me». Потом точка кипения – «Ready for War». Потом... срыв. Обнажение. «I Am». Потом отчаяние и ярость – «Beggin'». Потом бесстрашие – «Fear for Nobody». Потом сила, которая приходит после всего этого – «Little Girl Gone». И в конце... лёгкость. Освобождение. «Honey». Как глоток после долгой битвы.

Я говорила, а он слушал, не перебивая. Его взгляд стал отстранённым, будто он примерял эти состояния на себя, на свою команду.– «I Am»... – повторил он. – Это про... усталость? Когда уже не можешь?– Про то, что остаётся, когда снимаешь всю броню. Про ту самую, обжигающую правду о себе. Которая и есть самая большая сила.

Он снова кивнул, потянулся через столешницу и взял мою руку. Его ладонь была шершавой, тёплой, настоящей.– А «Little Girl Gone»... это про тебя, да? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.Меня ёкнуло внутри. Он прочитал между строк. Как всегда.– Про ту, которой я была. И про ту, которой стала. Да.

Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал костяшки пальцев.– Мне нравится эта история. Она честная. – Он замолчал, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. – Знаешь, сегодня на разборе Брукс показывал нам момент, где Дин просто замер в обороне, пропустил двоечку мимо, и они чуть не забили. Все думали – ошибка. А он потом сказал: «Я их заставил думать, что есть слабое место. Они клюнули. И полезли туда, куда я их ждал». Это ведь тоже... история. Только рассказанная на льду.

Мы сидели в тишине, и эта тишина была наполненной. Двумя разными, но параллельными вселенными, которые только что соприкоснулись. Его – тактики, силы, выносливости. Моя – звука, эмоций, трансформации.– А «Honey» в конце, – сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая улыбка. – Это как наш штрудель после тяжёлой игры. Сладкий, дурацкий, и от него становится тепло и хорошо. Даже если игра была дерьмовой.

Я рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно громко в тихой кухне.– Да. Что-то вроде того.

Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки.– Ладно, дирижёр мой эпический. Я мёртвый. Мне нужен душ, еда и твои холодные ноги, чтобы уснуть. Ты как, ещё будешь с парнями мысленно студию крушить?– Нет, – сказала я, тоже вставая. – На сегодня хватит. Теперь нужно всё это уложить в голове и... начать рождать.

Пока он был в душе, я наскоро разогрела оставшуюся пасту. Мы ели молча, плечом к плечу, уставившись в одну точку на стене, каждый в своих мыслях. Но эти мысли теперь были не разрозненными. Они были частями одного целого. Его борьба на льду питала мою историю в звуке. А моя история, я надеялась, могла бы стать тем самым «глотком мёда» или «криком ярости», который им нужен.

Перед сном, когда мы уже лежали в темноте, и его дыхание стало ровным, он прошептал, уже почти во сне:– Спой мне завтра что-нибудь из этого. Когда будешь репетировать. Хочу услышать... начало нашей истории.

– Спою, – пообещала я, прижимаясь к его спине.

И засыпая, я уже слышала не тишину. Я слышала первые, робкие аккорды «Bad Romance». И видела, как они, преломляясь через призму льда, адреналина и нашей общей усталости, превращаются во что-то новое. Во что-то наше. И в этом была странная, необъяснимая надежда. Не на победу. На то, что какой бы конец ни был написан, мы пройдём этот путь не как слепые исполнители, а как авторы. Каждый на своём поле. Но одной кровью.

Глава 62.Тим и Дин

Глава 62.Тим и Дин

Тим

Тренировка после победы – самая противная. Тело ноет от вчерашних перегрузок, голова гудит, а Брукс, будто назло, выжимает из нас все соки. Кажется, он хочет, чтобы мы забыли вкус победы, пока он не стал слишком сладким. «Расслабление – это смерть в плей-офф», – бубнит он, пока мы, обливаясь потом, гоняемся за шайбой в упражнении «три на два».

Я ловлю себя на том, что ищу глазами Фроста. Он, как обычно, вне этой суеты. В углу, с тренером по броскам, методично отрабатывает кистевые – один и тот же угол, снова и снова. Его лицо под козырьком шлема не выражает ничего, кроме сосредоточенности. Но сегодня в этой сосредоточенности есть что-то... ожидающее. Как будто он не просто отрабатывает бросок. Он готовит инструмент для чего-то конкретного.

В перерыве, глотая воду у борта, я слышу, как молодой защитник Сэм говорит напарнику:– ...а её новое шоу, слышал? Говорят, она с какими-то рокерами колдует в студии. Целую программу готовит. Типа, на весь плей-офф.– Серьёзно? А «Dotter» была огонь. Особенно, когда она так посмотрела...

Они не договаривают, переглядываясь. Но я вижу, как несколько других парней поблизости настораживаются. Их тоже зацепило. Не просто выступление. Послание. То самое, что она вложила в «Dotter».

Я смотрю на Дина. Он тоже слышит. Он откручивает бутылку, делает глоток, и его взгляд на секунду становится отсутствующим. Не равнодушным. Анализирующим. Как будто он только что получил важные разведывательные данные и теперь обрабатывает их. Потом его глаза находят меня. На долю секунды. И в них я читаю не вопрос, а что-то вроде: «Интересно, что она придумает на этот раз».

Дин

Разговоры в раздевалке – информационный шум. Но некоторые его частоты несут полезные данные. «Программа на весь плей-офф». Это не спонтанность. Это расчёт. Джонс не просто реагирует на игру. Она опережает её. Создает нарратив, в который нам предстоит вписаться. Рискованно. Но эффективно, если сделано правильно.

Я наблюдаю за Ридом. Он пьёт воду, но взгляд его блуждает. Он слышал. И он думает о ней. Не как о девушке. Как об элементе стратегии. Хорошо. Значит, его голова не застряла во вчерашней победе. Он уже смотрит вперёд, на следующую точку напряжения. И её шоу становится для него ещё одним ориентиром.

На льду, отрабатывая силовое вытеснение у борта, я ловлю себя на мысли, что моделирую не просто игровую ситуацию. Я представляю, как это будет выглядеть со стороны. Под какой звук? Под какую энергетику? «Bad Romance» в её исполнении, если верить слухам о начале программы, – это агрессия с первого аккорда. Значит, и наша первая смена должна нести ту же энергию. Не разведка. Удар.

После тренировки, в душевой, Рид оказывается рядом. Он молчит, что уже стало нашей новой нормой общения – без лишних слов. Потом, натягивая штаны, говорит, не глядя на меня:– Слышал, она с музыкантами работает. Целую историю затеяли.– Логично, – отвечаю я, проверяя шнуровку ботинок. – Единичные выстрелы эффективны, но серия создаёт давление.Он кивает, будто я сказал что-то очевидное. Может, для него так и есть.– Интересно, что за история получится, – произносит он уже скорее для себя.

Тим

«Интересно» – это мягко сказано. Во мне сидит жгучее любопытство. И не только потому, что это она. Потому что её «история» в каком-то смысле – и про меня. Про нас. Про то, через что мы пролезли. И я хочу услышать, как она это облечёт в звук. Хочу понять, совпадут ли её акценты с моими ощущениями.

Вечером, когда мы с Аней ужинаем, я не выдерживаю:– Ну что, дирижёр, можно хоть намёк? На «Bad Romance» это как будет? Ты же не будешь, как Halestorm, орать.Она улыбается, загадочно, по-кошачьи.– Орать – нет. Но будет... жёстко. И немного грязно. Как будто не песня, а предупреждение. Джеймс на барабанах там такое вытворяет... а Мэттью на гитаре будто проводами под током играет.От её описания по спине пробегают мурашки. Именно это я и хочу услышать. Не чистенькую попсу. Что-то с зубами. Что-то, от чего сожмутся кулаки ещё до выхода на лёд.

Дин

Рид рассказывает об этом утром, пока мы переодеваемся перед легкой, восстановительной тренировкой. «Жёстко. Грязно. Как провода под током». Информативные эпитеты. Они рисуют картину контролируемого хаоса. Идеальная звуковая картинка для начала серии, где нужен не просто настрой, а переключение в боевой режим.

Я думаю об этом, катаясь на пустом льду в конце дня. Отрабатываю резкий старт с места. Представляю, что первые такты её шоу – это и есть сигнал к началу. Не просто музыка. Команда. И если она будет достаточно точной, то может стать для команды тем самым коллективным триггером, который выводит на пик концентрации быстрее, чем любая речь тренера.

Когда я уезжаю с арены, я вижу, как к служебному входу подъезжает потрёпанный минивэн. Из него выгружаются двое: парень с кудрями и тощий, с гитарным чехлом за спиной. Музыканты. Они что-то оживлённо обсуждают, их лица горят энтузиазмом. Они несут с собой не оборудование, а заряд. И этот заряд, пропущенный через фильтр её воли и нашего общего контекста, может стать серьёзным оружием.

Я завожу машину. В голове уже строятся планы на следующего соперника. Но теперь, в уголке стратегической карты, есть пометка: «Время синхронизации – начальное шоу». Нужно будет проследить, как команда реагирует. И, если реакция будет правильной, использовать этот новый, неучтённый фактор как точку сборки перед игрой. Потому что в войне важен не только меч. Важен боевой клич. И похоже, наш клич обретает голос. Интересный голос.