Текст книги "Усобица триумвирата (СИ)"
Автор книги: AlmaZa
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Глава тринадцатая. «Купало»
Всеслав и Нейола сидели на другом конце стола. Киликия приняла их с почётом, устроив обед с пышными яствами. Специально позвала побольше люда, чтобы все свидетельствовали о каждом слове и жесте приезжего князя, очень уж она переживала за его возможные выходки и проделки, какие позволял он себе в Киеве. Возле себя усадила старшего сына, как главного – хозяина. Боярыня Мария сидела по другую руку, за нею – её муж, боярин Илья Севый. Потом и другие, пара из которых происходила из некогда княжьего рода, местного, северского, подчинившегося ещё Святославу Игоревичу. Их пращур Претич спас саму княгиню Ольгу[1], от чего они считали не безосновательным держаться достаточно высокомерно.
– Не обессудьте, если плохо приветим, – улыбчиво сказала Киликия, – не предупреждены были о вашем приезде.
– Всё в порядке, княгиня, нам пиршеств не надобно – мы только недавно на свадьбе отгуляли, любезно пригретые и накормленные, так что теперь по-простому, по-родственному, – пытаясь ловить её взгляд, произнёс Всеслав. Но голубые глаза гречанки не стремились пойматься его чёрными очами.
– Какое же дело завело вас к нам? Вроде не по пути…
– Письмо, – Всеслав достал его и положил перед собой на стол, – мы уже отъезжали из Киева, когда туда прибыли купцы из Царьграда и сказали, что есть у них для тебя весточка, княгиня.
– Для меня? – оживилась она, впрочем, не сильно удивляясь, ведь семья ей нет-нет, да писала. – Скагул, будь ласков, подай, – попросила она отрока. Тот подошёл к полоцкому князю и протянул руку. Делать было нечего и, лишённый возможности передать лично, Всеслав вложил в ладони крепкого и сосредоточенно-хмурого парня письмо. Натянуто улыбнулся:
– Держи.
– Стало быть, проездом и ненадолго? – приняла Киликия переданное, и действительно узнала почерк одного из братьев. Что ж, прочтёт позже.
– Мне, признаться, любопытно посмотреть здешние места, ведь я тут никогда не был. Если не выгоните – я бы задержался.
Жене Святослава хотелось что-нибудь швырнуть в его наглое лицо. Разве могла она после такой формулировки сказать, чтоб уезжал поскорее? Да, действительно, не выгонишь, некрасиво будет.
– Тут особисто смотреть нечего, – пробасил Алов, оставленный охранять семью своего князя. – Те же реки, леса да поля, что и всюду.
– Верно, – подхватила Киликия.
– Как бы то ни было, – словно не поняв намёка, продолжил Всеслав, – сегодня у нас праздник, и мы не привыкли находиться в дороге в этот день.
– Что за праздник?! – радостно-любопытно всполошился Глебушка возле матери.
– Как это у вас здесь его называют… – пошевелил полоцкий князь пальцами в воздухе, приманивая нужное слово. – А! Купало.
– Ох, – перекрестилась боярыня Мария. Киликия посмотрела на присутствующих черниговских нарочитых. Не у всех на лицах отразилась оскорблённость, кто-то и вовсе продолжил есть, будто ничего не заметив. За Нейолой и Всеславом стояли их дружинники в серых плащах из волчьих шкур, многим должно было быть ясно, что они язычники.
– А как его отмечают? – продолжил княжич с совсем детским интересом. Всеслав улыбнулся мальчику, посмотрев на него так тепло, что Лика похолодела, невольно положив ладонь сыну на плечо.
– О! Это довольно весело! Мы зажигаем костры и поём песни до самого утра, а девушки плетут венки и запускают их по воде…
– Я бы хотел запустить венок! – загорелся этой фантазией Глеб.
– Бесовство, – шепнул кто-то из старых бояр.
– Глебушка, – осадила сына княгиня, – это не наш праздник, не христианский, мы в нём не будем участвовать…
– У нас, княгиня, – поправил её Всеслав, – нет запретов, как у вас. Не надо быть язычником, чтобы праздновать с нами. Что такого мы делаем, чтобы это напугало вас? Вы ходите в храмы, а мы – под чистое небо. Но разве небо не создание вашего бога? Разве вода и огонь созданы не им же, по вашей вере? Чем же может осквернить созданное богом других божьих созданий?
– А ты поднаторел в нашем учении, – подметила Киликия.
– Ваши ритуалы… – процедила Мария.
– Признаться, – вмешался её муж, Илья, – вниз по Десне есть Святая роща[2]. До смерти князя Мстислава там даже открыто собирались люди, я ещё помню это… Потом, когда Ярослав стал присылать своих наместников да греческих попов, их выгоняли оттуда. Возможно, вам подойдёт сие место для Купалы?
– Илья… – хотела возразить ему женщина, но он посмотрел на неё грозно, и она замолчала. Бояре, которые скептично восприняли появление полоцких язычников, услышав слова Севого переглянулись. Напоминание, что христианство пришло вместе с потерей независимости и подчинением Киеву, заставило их по-другому взглянуть на вещи. Киликия поняла это. Если она позволит боярам найти общий язык с Всеславом, то неизвестно к чему это приведёт. Они могут устроить заговор с целью свержения Святослава Ярославовича и влияния всех Ярославичей. «Как же не хватает тебя уже, любезный и любимый муж!» – подумала Лика. Но ей надо было решать что-то и брать инициативу в свои руки.
– Что ж, – улыбнулась и она, – вы правы, славные мужи. Закон гостеприимства велит угождать гостям. Дадим же им соблюсти свои обычаи и отпраздновать, как следует.
Если княжеская семья будет заодно с черниговцами, им незачем будет против них злоумышлять, боярство всегда держится того князя, которых блюдёт их интересы, а не заезжает из Киева, чтоб установить свои порядки и служить выгоде стольного града. Хотят больших свобод? Киликия позволит почувствовать их, сама становясь во главе любых перемен. Так легче будет направить их обратно под контроль Святослава.
Они с Всеславом, наконец, встретились взглядами. Не отводя своего, он поклонился ей головой, благодаря. Киликия надеялась, что не вызовет осуждения черниговцев, ведь не она первой пошла навстречу. А в ней жило любопытство не меньшее, чем в сыне. Уставшая за эти годы от христианской аскетичности и суровости, она хотела взглянуть на языческий праздник. Многое она о них слышала, но никогда толком не видела, а рассказам церковников верилось мало, у тех все, кто не почитал Иисуса, были если не людоедами и поедателями младенцев, то колдунами и варварами.
– Ура! – воскликнул Глеб. – Мы будем запускать венки! А какие песни поют при этом? О походах, о подвигах?
– Обо всём, о чём попросит душа, – сказал Всеслав, – девушки поют о любви, например.
– О любви – скука! – поморщился княжич. – А на кострах будут жарить мясо?
– Это священный огонь! – не удержалась Нейола от замечания. Её чёрные глаза вспыхнули им самым, упомянутым. – На нём нельзя готовить!
Мальчишка испугался её грозных очей, и чуть вжал голову в плечи. Киликия потрепала его волосы, приободряя, и он пролепетал:
– Как огонь может быть священным? Его покрестят?
– Тебе это не нужно знать, Глебушка, совсем не нужно, – заверила мать, посмотрев на него с лёгкой грустью. Всё больше и больше походил он на отца, вот и любовь для него – скука, и все мысли только о ратных делах да сражениях. Запретил бы Святослав праздновать Купалу, будь он здесь? Наверняка бы запретил. С годами он делался строже, а после смерти Ярослава всё меньше думал и говорил о чувствах, всё меньше считался с ними; волновали его только дела, управление, политика и переговоры. А женщины ко всему этому не допускались. Почему же не воспользоваться случаем и не посвоевольничать немного?
***
Узнав, что праздновать язычники собрались ночью, Киликия попыталась отговорить старшего сына от участия, но тому сделалось лишь ещё любопытнее. Ночь! Дети видели в этом времени суток что-то сказочное и мистическое, взрослое. С трудом удалось уговорить его не болтать хотя бы при Романе, который всё поймёт и тоже захочет поехать.
Спустившись вниз по течению ещё по свету, они вместе с полочанами достигли Святой рощи, изрядно заросшей и неразличимой в лесном массиве.
– Вырубить тут поляну? – достав меч, спросил Алов, идущий перед ступившей с лодки на землю княгини. Она не успела ответить, потому что вмешался Всеслав:
– Не нужно! Мы найдём луговины и разведём костры там, должно быть, где-то здесь осталось что-то подобное. Мы не убиваем природу, чтобы славить её после, – отметил он. Нейола шла за ним, удовлетворённая этим. Она касалась деревьев, будто здоровалась с давними друзьями, ласково гладила кору стволов и, осторожно перешагивая валежник, иногда награждала улыбкой цветок или травы. Для Киликии это было странным. Полоцкая княгиня всегда была такой отчуждённой и презрительной с людьми, и вдруг расцвела, идя в глухую чащу.
Альвхильд, дочь Алова, найдя яркие васильки и сиреневые грозди кипрея, принялась сплетать их с бело-жёлтыми ромашками в летний головной убор, и судя по её движениям, действие это было ей давно знакомо:
– Ты… уже бывала прежде на Купале? – спросила её, приблизившись, Киликия. Девушка покосилась на отца, но тот позволяюще кивнул.
– А вы не поругаетесь, княгиня?
– Нет, всё в порядке.
– Мама... хоть и крестилась, и нас крестила, – Альвхильд достала из-за пазухи деревяный крестик на шнурке в подтверждение, – но придерживается старой веры. Я христианка, княгиня, правда! Но мне нравится… нравятся эти забавы.
– То-то и оно, это всё забавы. А вера – более глубокая, она должна жить в сердце, – сказала Киликия, прекрасно понимая юную девушку. Но язычники, как объяснял ей Святослав, создавали много проблем князьям: они поклонялись своим местным идолам, верили только в то, что видели и осязали, а потому и подчиняться могли лишь местному своему вожаку, а далёкий князь в городе, где они никогда не были, не существовал для них точно так же, как и незримый христианский Бог. Поэтому, чтобы подчинить все эти разрозненные племена и объединить их под своей властью, им нужно было объяснить единую религию. Через неё они лучше воспринимали пришлых владык и распорядителей. И ради крепкого княжения требовалось избавляться от местных культов и местных князьков.
– А научи меня! – подалась Лиза к Альвхильд, тоже пожелавшая заиметь красивый цветочный обруч. Лика огляделась, идя среди остальных. Пели где-то в ветвях птицы, но темнело стремительно, солнце едва просачивалось лучами сквозь кроны. Чтобы избежать общество Всеслава, княгиня решила укрыться возле его супруги.
– Нейола, – подошла она к той, и полоцкая княгиня, потревоженная и оторванная от любования лесом, неохотно к ней повернулась, – расскажи о ваших поверьях.
– Зачем тебе? – поглядела та подозрительно, словно у неё это со злым умыслом спрашивали.
– Мне интересно. Правда.
Посомневавшись, Нейола повернулась к Киликии.
– Сегодня самый долгий день в году. День Солнца, день Сварога. Завтра он начнёт отдаляться, и чтобы он не покинул нас совсем, мы должны чествовать его. Показывать, как рады ему. Подносить ему дары.
– Дары?
– Думаешь, мы принесём в жертву человека? – ухмыльнулась Нейола.
– Нет, я не подумала об этом…
– Если бы мы были не здесь… – многозначительно сказала девушка и, посмотрев вперёд, воодушевлённо воскликнула: – Рябины! Мы на месте!
Это действительно оказалось заброшенное капище, где деревья образовывали круг. В народе верили, что рябина защищает от злых духов, и обсаживали ею священные для себя места. Мужчины быстро приготовили места для костров. Дружина Всеслава привезла с собой много мёдов, и вскрывала теперь бочонки. Когда огни стали разгораться, словно из неоткуда появились из леса люди; сохранявшие преданность вере предков, местные по-прежнему приходили сюда под покровом ночи, и вдруг обнаружили, что кто-то открыто отважился жечь костры, бражничать и воспевать Солнце! Сначала они робко выглядывали из-за деревьев, прячась и боясь ошибиться, но, ободрённые Всеславом и его людьми, постепенно отбросили страхи. Протянутые чаши со сладкими пьянящими нектарами манили не меньше.
Глеб был тут единственным ребёнком, и Киликия винила себя, что не отговорила его от присутствия, не удержала в тереме. Мальчишка на равных пытался болтать с Всеславом, считая того старшим братом, заслушивался историями хмелеющей свиты полоцкого князя. Несколько прибывших сюда из Чернигова бояр с любопытством наблюдали, и разливаемые напитки делали их с каждой минутой всё более расположенными и дружелюбными. Нейола, оставаясь отделённой от других, безучастная к пиршеству, зашептала над самым большим костром непонятные речи, язык которых Киликии был неизвестен. «Есть ли у язычников молитвы?» – задалась она вопросом, завороженно наблюдая, как кидает что-то из поясной сумы в огонь Нейола, и тот шипит, вспыхивает, загорается ярче и выше. Искры взметались к самым макушкам вязов, и чудилось, что они не потухают, а превращаются в звёзды над головами.
Она затянула странную воющую песнь своим низким, вызывающим в воздухе и по земле вибрации голосом. Полочане подхватили её, поднимая лица к небу, вздымая к нему руки. Потом положили их на плечи друг другу и образовали круг вокруг костра. Это подвижное кольцо, хоровод задвигался по направлению движения солнца, перейдя на более весёлые напевы, вскидывая одновременно то правые, то левые ноги, перебирая ими довольно умело и не сбиваясь. Пришедшие из ближних поселений девушки подхватили и взялись водить хоровод у другого костра. Лиза и Альвхильд присоединились к ним.
– А ты, княгиня? – оказался возле Киликии Всеслав. – Не хочешь сплясать?
– Нет, князь, благодарю.
– Но, может, ты уважишь меня, и прыгнешь со мною через костёр?
– У вас принято через него прыгать?
– Да. Это защищает от злых духов. Прыгнувший через костёр на Купалу не будет знать горя весь год! – Он протянул ей руку, приглашая. Лика не решалась, хотя выдвинулась вперёд на полшага. Всё было таким стремительным, заводным, искромётным! Люди пили и подпевали друг другу, смеялись и выстукивали ритм. Кто-то из людей Всеслава достал музыкальные инструменты: рожок и бубен. В звоне, топоте и задорном насвистывании рожка тело само рвалось участвовать в празднике. Киликия уже подходила к костру, взявшись за руку Всеслава, когда к ней подбежала Альвхильд, оставившая хоровод, и зашептала ей горячо на ухо:
– Княгиня! Вдвоём костёр перепрыгивают лишь те, кто хочет соединиться! – едва произнеся это, она отступила. Жена Святослава ошарашено и резко вырвала свою ладонь из ладони Всеслава и воззрилась на него. Он не мог не знать! Хотел провести её и осрамить перед народом? Все, кто пришёл сюда, знают, наверняка знают, что бы это означало!
– Я зря решила, что ты лишён недоброго умысла! – бросила ему Киликия и, отвернувшись, пошла прочь: – Глеб! Мы возвращаемся домой!
Всеслав указал глазами одному из сородичей на Альвхильд и поспешил за княгиней:
– Лика!
– Не смей обращаться ко мне! – не успев дойти до сына, остановилась она. – Как ты смел, Всеслав?
– Прости меня, княгиня… Я только хотел, чтобы ты присоединилась к нам…
– Присоединилась к тебе! – не дала она ему ввести себя в заблуждение. – Я замужем за твоим родичем! Я бы сказала тебе «побойся Бога!», но раз ты веришь во что-то другое, то уважай хотя бы родство!
– Как мне загладить свою вину?
– Прекрати вести себя подобным образом!
– Как? Свободно? Никому ничего не запрещая? Радуясь жизни и желая того же другим?
Киликия посмотрела в его глаза. Оглядела его гладкое лицо, заметив, что уже привыкла к этому и не видит в отсутствии бороды странности.
– А что, если кому-то нравятся запреты? Что, если я вижу нечто правильное в том, чтобы ограничивать себя? Если мне не нужны твои свободы?
– Не лги мне и себе, – подался он вперёд, но она опять отступила, – ты тяготишься этой жизнью, Лика. Тебе хочется гулять по ночам, смотреть на звёзды и вдыхать дурманящий запах дыма, петь и плясать, снять платок с головы и всей кожей почувствовать ночную прохладу, мягкость травы…
– Прекрати, Всеслав, – снова осадила она его. Да, он говорил правду, он озвучивал её мысли, но даже если она мечтала о подобном, любовь со Святославом была для неё важнее. Её муж и её дети – вот чем дорожила она больше свободы. – Чего бы ты не добивался, у тебя ничего не выйдет. Я верна Святославу.
Сын подошёл к ней, и они прервали разговор. Всеслав улыбнулся мальчику:
– Ну, как тебе наши праздники, княжич?
– Лепо! – восхищенно признал тот, не отрывая глаз от кружащихся у костров людей.
– А ну-ка, что это? – принюхалась Лика. – Глеб, ты что, браги испил?!
– Я совсем немного!
– Тебе и немного рано! – княгиня с ещё большей злобой воззрилась на Всеслава. Её восьмилетний сын захмелел! – Мы уходим.
– А как же венки…
– Это для девушек занятие, – строго отрезала она и потянула его за руку, – Алов, отвези нас назад!
Воевода поклонился и обернулся, покличив свою дочь. Но Альвхильд не отозвалась, и видно её нигде не было.
– Где ж она? – растерялся отец и загнанно посмотрел на княгиню. Та не стала настаивать:
– Хорошо, давай подождём её.
– Я поищу её, я быстро, – сказал он и двинулся в темноту за костры. Всеслав вздохнул:
– На Купало никому не хочется возвращаться домой до рассвета.
– Да! – согласился Глеб. Киликия дёрнула его, чтоб успокоился:
– Нам хочется.
– У тебя такая строгая мама, княжич!
– Это не строгость, это правильность, – ответила она, глядя, как девушки потянулись к реке, держа в руках венки, сплетённые так, чтобы в центре образовывалась сетка из колосков, на которую клали листья лопухов или подорожников, а поверх ставили маленькие свечки. Целая плеяда огоньков опустилась на воду, и сквозь прибрежный кустарник было видно, как они мигают и сверкают, покачиваясь на Десне и растворяясь постепенно в темноте.
Алов показался из леса, ведущий за руку старшую дочь:
– Кто позволил тебе уходить с мужчиной?! Ты с ума сошла?! Поглядела на праздник и хватит! Ты – не язычница! Ты должна выйти замуж и жить с мужем лишь после венчания! Бесчестья хочешь? – отчитывал он её, озирающуюся назад. Там, на кромке луговины, стоял статный молодой человек с острыми чертами и желтоватыми при отблесках костров глазами.
Княгиня со своими людьми погрузилась в лодки и отчалила от берега. Скрестив руки на груди, Всеслав смотрел им вслед. Закончившая свои обряды Нейола подошла к нему, положив ладонь ему на плечо:
– Не пора ли забыть об этом глупом увлечении, брат, и заняться нашими делами?
– Я ими занимаюсь, не беспокойся. Переплут! – позвал он того, упустившего Альвхильд. – Что это было?
– Прости, Всеслав, но что я мог сделать? Не насилу же её взять? Будь хоть на одну песнь больше времени…
– Ладно! – отмахнулся князь. – Проучим её в любом случае, чтобы не совалась не в свои дела. У тебя будет ещё два-три дня, пока мы здесь.
– За два-три дня, будь спокоен, она за мной уйдёт хоть на край света.
Всеслав ухмыльнулся. В Полоцке он привык, что и за ним любая шла, стоило только захотеть. Он был там единственным господином! Все подчинялись ему. Женщины и девицы были рады разделить с ним ложе, и только с Киликией никак не получалось. Купало тоже заканчивался тем, что все охмелевшие молодые делились на пары и, сбрасывая с себя одежды, сплетались в любовном упоении, взбудораженные, возбуждённые возлияниями и плясками. Скидывающие рубахи разгорячённые девушки прыгали в воду, плескались в ней и, выходя на берег, тотчас оказывались в объятьях жаждущих удовлетворения мужчин. Стоны и сладострастные крики разносились по Святой роще и вдоль Десны, и только хладнокровная Нейола смотрела на это свысока, храня обет вайделотки, да Всеслав, разочарованный очередной неудачей, не имел никакого желания совокупиться с первой попавшейся. Здесь, пока Киликия была так близко, он не мог думать ни о какой другой.
Примечания:
[1] ПВЛ (Повесть временных лет) упоминает воеводу Претича, пришедшего со стороны Чернигова, когда печенеги осадили Киев, в котором находилась княгиня Ольга с внуками; её сын Святослав был тогда в походе на Болгарию (967-968 гг.). Появление Претича заставило печенегов отступить, и хотя в ПВЛ он называется воеводой, представившимся человеком Святослава, некоторые историки видят в нём отголоски независимого и самостоятельного Чернигова
[2] Действительно существовала неподалёку от Чернигова
Если хотите продолжения работы, не забывайте оставлять отзывы! Пишу только активно читающиеся произведения!
Глава четырнадцатая. «На расстоянии»
Расчёсывая свои непокорные кудри самшитовым гребнем, Киликия смотрела в небольшое оконце. Во дворе Всеслав лично упражнялся с Глебом, тренируя того наносить ловкие удары мечом. Дрался полоцкий князь явно не хуже её мужа – это она могла заметить и оценить. Ей хотелось посетовать кому-нибудь, что этот так называемый Чародей вошёл в доверие к её первенцу и очаровал его небылицами и поддельно простым нравом, но поделиться этим было не с кем. Никому она не может поведать о том, как досаждал ей Всеслав. Сидевшие в светлице Мария и Софья молчаливо были заняты своими делами: одна читала Псалтырь, другая вышивала. Девицы приглядывали за детьми. Младший сын Киликии, Олег, ещё не вырос из люльки, и она, отвернувшись от окна, улыбнулась ему, севшему и хлопающему глазками.
– Что, моя радость? Тебя тоже причесать? – смеясь, она провела по коротеньким волосикам ребёнка. Они были светлее её собственных, русые, в Святослава. Мальчонка загугукал, пытаясь поймать гребень. На неё больше походили средние сыновья, Роман и Давыд. Рома уже в свои шесть был чернобров и кудряв, как маленький дьяволёнок, так что только и успевали подстригать его лохматую шевелюру. А ещё он был таким же непоседой, как мать. – Лиза, заплети меня, – попросила Лика и села на скамью. Чем ещё занять себя, чтобы отвлечься и не думать о Всеславе? Он раздражал её и притягивал. Он говорил вещи, которые нравились ей, с которыми она была согласна, но не могла она поступать, как заблагорассудится! Хорошо ему – мужчине, что с ним станется? Кто его осудит? Виру заплатит в худшем случае. А для женщин в лучшем случае монастырь.
Когда причёска была готова, княгиня надела на неё повойник, а сверху покрылась расшитым византийским платком.
– Пойду, распоряжусь насчёт обеда, – сказала она и двинулась на выход. Мария поднялась:
– Давай я, княгинюшка!
– Не стоит, я сама, ты читай!
Её угнетало нахождение в четырёх стенах. Когда рядом был Святослав или только дети, то ничего страшного, время пролетало незаметно, весело, легко. Но теперь, когда она в Чернигове стала княгиней, положение обязывало вести себя подобно Гертруде в Киеве, окружать себя боярынями, чтобы уважить и заодно не упустить их настроений или важных сплетен. Впрочем, великая княгиня в Киеве вряд ли думает о подобном, женщины у неё в светлицах только рукодельничали да молились, прерываясь на обсуждение чадушек, хворей и церковных служб. А Киликия с детства была допущена отцом к его торговым делам, она училась подсчитывать, управляться с товаром и договариваться с покупателями, помогая братьям. Но с тех пор, как вышла замуж, ей это вовсе не пригодилось. Однако как бы ей хотелось заниматься чем-то, помогать и Святославу, а не праздно сидеть в тереме! Скука и томление духа. Скука, скука!
Брат написал ей, что дома всё хорошо, что у него родилась недавно дочь – третий ребёнок, что отец с самым старшим братом отправились в Каппадокию, закупиться на тамошних рынках. Закрывая глаза, Киликия представляла эти жаркие земли, где росли вечнозелёные деревья, каких здесь не бывает, где круглый год у всех были свежие персики, виноград, финики, где на подносах лежали россыпи миндаля и кунжута. Каменистые горы, пыльные дороги, неустанно катящиеся куда-то груженые телеги, плеск волн. И грело, опаляло солнце. Там от него хотелось укрыться, а тут тянуло ловить каждый момент тепла. Ей нужно было ответить брату, и она вошла в княжеские покои, где лежали письменные принадлежности. Ей встретился Алов, как раз прощавшийся с одним из бояр. Тот поклонился княгине и ушёл.
– Случилось что, княгиня? – озаботился воевода Святослава.
– Да нет, я письмо шла написать. – Посмотрев назад, в сторону выхода, Киликия произнесла: – Глебу так нравится компания Всеслава!
– Скагул за ним приглядывает, – заверил верный воин и, поняв что-то во взгляде женщины, развёл руками: – Но его компания не нравится тебе?
– Он… ведёт себя не так, как здесь принято. И я боюсь, как бы люди не стали судачить насчёт дружбы с язычником.
– Святослав Ярославич считает, что так лучше.
– Как?
– Водить дружбу с полочанином.
– Да, я знаю. Но мне неуютно с таким гостем. Может, я стала суеверной?
– Они завтра уезжают, княгиня.
– Правда? Добрая весть, – Киликия почувствовала, как свободно выдыхает. Всеслав уезжает! И его тёмная спутница, при которой он ведёт себя, будто не супруг ей, тоже. Нейола не нравилась Лике даже больше, чем Всеслав. Почти безмолвная, она смотрела на всех, испепеляя глазами, словно в воображении сжигала каждого. И вся свита их, от которой исходил псиный дух – странные люди! И вовсе уже не из-за отсутствия щетины на лицах. Какие-то не такие они были, как здешний народ. Их белоснежные улыбки напоминали оскалы, хоть и были красивы.
Написав письмо брату, Киликия запечатала его и отдала Алову, попросив отдать купцам, когда те двинутся в Киев. Ступив на лестницу, чтобы наконец пойти в кухни и распорядиться об обеде, княгиня встретила Альвхильд.
– Не видела тебя сегодня, где это ты с утра пропадаешь? – улыбнулась, вовсе не ругаясь Лика, но девушка вспыхнула, покрывшись краской стыда, и потупилась:
– Я… я… я гуляла…
– Что с тобой? Я вовсе не злюсь и не собираюсь тебя отчитывать, – Лика погладила её по плечу, показывая, что говорит искренне: – Я бы на твоём месте тоже предпочла гулять, а не сидеть с нами! Пока лето и такая чудесная погода, лучше наслаждаться ею!
– Да, княгиня, – поклонилась она и шмыгнула дальше. Посмотрев ей вслед, женщина пожала плечами и отправилась по своим делам.
На следующий день полочане действительно простились со всеми и, поблагодарив за кров и пищу, хорошей рысцой направились прямиком на север, в свои холодные, дремучие и болотистые земли, лежащие на середине пути к Новгороду. Киликия возрадовалась, но расслабиться ей удалось всего на несколько часов. Поздним вечером, сбившийся с ног Алов со старшими сыновьями, отроками и гридями пришёл к ней и сказал, что Альвхильд пропала и никто не знает, куда она подевалась.
Ростов
Святослав с Перенегом и небольшой дружиной добирался больше трёх недель до новой вотчины братанича. Почти две из них поднимались они по Днепру. В Смоленских землях не стал князь заглядывать к Вячеславу, чтобы не задерживаться. Потом волоком, по проторенному сквозь лес пути ехали они до Волги, а там, вниз по течению, сплавились к Ростову.
И вот, стоял он перед Ростиславом, единственным сыном своего старшего брата, покойного Владимира, и смотрел будто бы в знакомые глаза. Юноше исполнилось шестнадцать, но был он высок и широкоплеч, выглядел взрослее.
– Ну, здравствуй, Ростислав! – поклонился слегка Святослав. Племянник ответил ему незначительным кивком, какого не подобало отвешивать стрыю[1]. Поняв, что настроения тут далеко не мирные, и обида живёт в сердце лишенного Новгородского стола Ярославова внука, едва не скрипящего зубами в ущемлённой гордыне, черниговский князь посмотрел за его спину, где стояло трое: двое зрелых мужей, одного из которых Святослав знал, и почти безбородый ещё, как Ростислав, молодец. – Ну, здравствуй, Вышата, – поклонился князь знакомцу, сыну того самого Остромира, что написал претенциозное письмо Изяславу, будучи новгородским посадником.
– Здравствуй, Свят, – ответил тот ему более учтиво, нежели братанич. Но не удержал язвительности: – Или тебя теперь князем лучше величать? Какими судьбами выбрался ты в наши края? В такую неведомую даль!
«Вот кто науськивает Ростислава, – подумал князь, – не стал бы юноша сам отваживаться на злобу против стрыев! Эх, Вышата, Вышата, а ведь вместе ходили на Царьград! Ты, я, Владимир, царствие ему Небесное! Хотя рыба гниёт с головы и, скорее всего, первым зачинщиком является старик Остромир, которому не дают покоя почести пращуров».
– Не такая уж и даль, – слукавил Святослав, опуская длительность пути, который пришлось преодолеть, и пропуская мимо ушей замечание об обращении, – да и, смотря откуда глядеть. У вас Булгария[2] под боком! Я ехал через город от пристани, людно и такие купцы ходят, каких я в Киеве не видал!
– И что же с того, Свят? Али вы хотели совсем в глушь нас услать?
– То-то и оно, Вышата, что никто не усылал вас. Ростов – славное и богатое место…
– Населённое сплошь чудью[3]! – хмыкнул воевода.
– А чем тебе чудь не люба?
– А ты сам оставайся, поживи бок о бок с этими дикарями.
– Надобно будет – останусь и поживу, – прекратил Святослав угодничать, памятуя, что Вышата уважает только силу, и чем более грозным он сделается, тем скорее они достигнут понимания. – Ростислав, ты уже муж и воин, тебе и престало оборонять неспокойный край, за которым лежит неведомое. Возникнет опасность – и я плечом к плечу с тобой встану и буду здесь столько, сколько потребуется! И ты, Вышата, опытен в боях, потому и доверено вам в этой земле порядок держать.
– Ты, Свят, басен мне не расказывай…
– Я с братаничем приехал говорить, а не с тобой, воевода. Будь же ласков ему дать слово.
Ростислав, растерявшись, посмотрел на дядьку-воспитателя. Потом на другого. Повернулся к стрыю.
– Чего ты хочешь от меня услышать, Святослав Ярославич? Вышата сказал тебе всё.
– Ты недоволен бытием здешним?
– Мне от отца Новгород достался. По какому праву отобран он у меня?
– Да ещё кому отдан! – подлил масла второй дядька. – Ублюдку Изяславову!
– Порей! – шикнул на того Вышата. Святослав напряг память и припомнил это имя. Да, он тоже был воеводой Владимира.
– Ты наше общее право знать должен, – спокойно сказал черниговский князь племяннику, – престолы занимают все по очереди…
– Тогда Новгород должен был занять ты! Или Всеволод. Почему Мстислав? Он младше и… вот именно что, Порей правду сказал…
– Ростислав, пойми же, что мы не обидеть тебя хотели или унизить! Так всем нам будет лучше. Позволь говорить с тобой наедине.
– Что ты ему такого нашептать собрался, князь? – прищурился Порей.
– Ничего. Только смелости хочу ему прибавить без ваших взглядов.
– Они меня не смущают! – защитился Ростислав. Покосился на дядек и, набравшись решимости, указал в дальний угол Святославу: – Отойдём.
– Али ты боишься, что я зло тебе причиню?
– Если вы попытались изгоя сделать из братанича, кто знает, что ещё у вас на уме? – ядовито выдал Порей. «Как они обижены за своё положение! – подумал Святослав. – Им дела нет до положения Ростислава. Ну, может, Вышата любит его, потому как был искренним другом Владимира. Но в Новгороде, конечно, им было лучше, там, при Остромире, они чувствовали себя истинными хозяевами, Ростислав зависел от них, а тут скорее они от него. И тем подтверждается наша с братьями правота, что мы поменяли им место».
