444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Голова у Гнуса звенела, как пустой котёл, по которому стукнули поварёшкой.

Он стоял у речных ворот, привалившись плечом к столбу, и смотрел на двор. Верещалки догорели, дым осел, и в крепости настала такая тишина, что от неё хотелось сглотнуть. Вдоль стен, рядами, как снопы на току, лежали связанные. Полторы сотни мужиков в добром железе, целёхоньких до единого, только мокрых от слёз и соплей. Они кашляли, ворочались, таращились из-под сетей, и в красных глазах у них плескалось что-то такое, от чего Гнус первый раз за ночь отвёл взгляд.

Руки у него мелко дрожали. Это было привычное, отходное, после всякого дела так. Непривычным было другое. Ему не хотелось шутить. За всю ночь, за дозоры, за дым он отпустил, почитай, ни одной шутки, а теперь, когда всё кончилось, они и вовсе куда-то запропали. Он поискал в себе хоть завалящую, про улов, про сети, про то, что рыбка нынче пошла кольчужная. Шутка не шла. Двор был слишком тихий.

И думалось в этой тишине тоже непривычное.

А дальше-то что, думал Гнус, оглядывая ряды вдоль стен. Вот они, лежат. Жрать им дай, стеречь их поставь, а потом? С Глебовой гридью тогда просто вышло. Глеба народ сам на плаху свёл, деваться сироткам было некуда, целовали крест да шли к ним, и служат ведь, не жалуются. А у этих князья живые. Вон, за рекой сидят, на ларях, целёхонькие. И хан у них где-то в соседях, и на стрелке им каждый торг родня. Этих на какой крючок брать? Отпусти – завтра же против встанут, не по злобе, так по приказу. Держи – это ж полторы сотни ртов и две сотни глаз, за ними своих сторожей не напасёшься. Гнус перебирал так и этак, как перебирают снасть с гнилью, и всё у него расползалось в пальцах.

Ладно, решил он наконец. Не моего ума узел. Сейчас Кормчий говорить начнёт.

Вот это Гнус знал твёрдо и даже заранее устроился поудобнее, как устраивался всякий раз. Говорить Кормчий умел так, что заслушаешься. Гнус своими глазами видел, как он попа с крестом осадил, как князя Изяслава при двух сотнях мечей в собачью конуру словами уложил, как лесных дикарей взял глоткой да грозой. Сейчас начнётся, думал Гнус с удовольствием. Сейчас он этому седому разложит, что к чему, про реку вольную, про мыт, про то, куда ихним князьям дорога. Болтовни на полночи, зато к утру старик будет наш. Он всегда так делает.

Кормчий пошёл через двор.

Шёл он от строя неспешно, через всё поле ночной путины, мимо связанных рядов, мимо брошенных щитов, и двор провожал его глазами, обе стороны разом. Гнус тоже смотрел. По походке он знал Ярика, как знают своего кормщика по скрипу потеси, и походка была обычная, хозяйская. Сейчас остановится в пяти шагах, помолчит для весу, подумал Гнус. И начнёт.

Кормчий на ходу сдёрнул с лица мокрую тряпку и бросил её в грязь.

В левой руке у него был щит. В правой топор. И вот тут он сделал то, чего Гнус не понял вовсе. Кормчий развёл руки в стороны. Широко, во весь мах, топором в одну сторону, щитом в другую, грудью нараспашку на восьмерых мужиков с железом, как мать навстречу детям. Белый череп на его роже глядел на Гриню пустыми глазницами, и шёл он так, раскрытый, доступный любому копью.

Да что ж ты творишь, похолодел Гнус и оттолкнулся от столба.

И Кормчий запел.

Он ударил песню во всю глотку, во всю грудь, так, что в небе с испугу заорали галки, и звенящая крепость наполнилась его голосом до краёв.

Ой, не жди меня, мать родимая,

в чистом поле легла кость рубимая.

Ты не стой, не гляди с околицы,

за меня водичка помолится!

Гнуса как в прорубь макнули.

Он знал эту песню. Он пел её сам, той ночью, на горящем струге, задрав голову к чёрному небу, когда вокруг свистело и некуда было деваться, кроме как петь. Она была смертная, бродницкая, её тянут перед тем делом, с которого не возвращаются, и у Гнуса она навсегда теперь пахла смолой, палёной паклей и ледяной водой. Её не поют стоя на ногах посреди взятой крепости. Её не поют, победив. Так не делает никто, нигде, никогда.

Губы у Гнуса шевелились.

Он поймал себя на этом с третьей строки. Стоял, вцепившись в столб, и шептал слова следом, сам того не зная, потому что тело помнило их лучше головы. А Кормчий шёл и пел один, и весь двор, полторы сотни связанных, восьмеро с железом, седой воевода, чёрные черепа вдоль стен, все окаменели, как окаменел Гнус. Люди ждали чего угодно. Торга. Угроз. Милости. Топора, наконец. Песню не ждал никто.

На втором куплете Гнус услышал собственный голос.

Обвенчала меня сталь калёная,

постелила постель вода тёмная.

Вместо свечек зори закатные,

Вместо молитв ветра перекатные.

Он не решал вступать. Оно само вступило, из груди, в голос, и рядом тут же лёг второй, хриплый голос Беса, как лёг тогда, под Устьем, между стрел. Бес стоял в десяти шагах, и Гнус, не оборачиваясь, знал, какое у него сейчас лицо под черепом. Такое же, как с той ночи.

А на третьем куплете поднялась вся крепость.

Кому чёрная ночь, кому красная,

эх, гори-полыхай, свеча ясная!

Разливайся, смола, да пожарами,

заплатили мы смертью за старое!

Глотки грянули из-под мокрых тряпок, страшно, в один мах, и снизу под всеми голосами пошёл гулом бас Рыжего, как подо льдом большая вода. Пели черепа у проломов. Пели черепа у сетей. Пел, выпрямившись во весь рост, седой Гостомысл, и его борода тряслась над нарисованными зубами. Связанные вдоль стен лежали, не дыша. Гнус видел, как у ближнего, молодого, со слипшимися волосами, ходит горло. Парень слушал песню, словно приговор.

И на четвёртом куплете, на самом разгуле, случилось то, от чего у Гнуса сперва дёрнулся в глотке смешок, а потом умер, не родившись.

Так гуляй, душа, покуда не продана,

напоим допьяна чёрна ворона!

Из щели амбара, из чёрной продухи под кровлей, где хоронился кто-то из крепостных, сипло со страху, подтянул чужой голос.

Свой подтянул. Здешний. Их мужик, спрятавшийся от нечисти за брёвнами, не выдержал и запел с нечистью её смертную песню, потому что знал её, потому что она была и его тоже, одна на всю реку. Гнус стоял, держался за столб и чувствовал, как по хребту, от загривка до пояса, продирает мороз. Крепость пала не тогда, когда внесло ворота, понял он. Вот сейчас пала.

Нас качала волна да не вынянчила,

ай да чёрна вода, мать горемычная!

Песня кончилась разом, как обрубили.

Кормчий стоял в пяти шагах от Грини, с раскинутыми руками, грудью на топоры. Потом медленно опустил руки. Тишина легла такая, что слышно стало, как за стеной, под кручей, ворочается река.

Гриня смотрел на него долго. Потом перехватил топор, и Гнус подобрался. А старик повернул его обухом вперёд, вдавил лезвие в землю у своих сапог и выпрямился, оставив топорище торчать.

– Пой не пой, – сказал он хрипло, на весь двор. – А говорить-то всё одно придётся, Кормчий.

– Должен ты мне, воевода, – сказал Кормчий.

Сказал негромко, после всего ора песни даже ласково, и оттого слова упали на двор, как камни в тихую воду. Гнус аж крякнул про себя. Вот тебе и переговоры. Старик сам только что, кряхтя, повернулся к разговору, сам топор в землю воткнул, сам шагнул навстречу, как равный к равному. А его с первого слова взяли и поставили к долгу.

– Это чем же? – Гриня прищурился. – Крепостью? Так ты её уже взял.

– Крепость я взял, верно. Крепость моя, – Кормчий кивнул легко, будто речь шла о лукошке грибов. – А должен ты мне не крепость. Слышишь?

Он поднял палец. Двор молчал, и в этом молчании было слышно всё. Кашель вдоль стен. Всхлип молодого под сетью. Сиплое дыхание восьмерых. Скрип чьих-то вязок.

– Полторы сотни глоток дышат, – сказал Кормчий. – Про меня вся река поёт, будто я мёртвых беру. Врёт река. На кой-мне мёртвые? Мёртвый лежит, мёртвого корми землёй, толку с него. Я живых беру. У тебя было полторы сотни войска, воевода. Посчитай поутру. Все полторы сотни и насчитаешь, до последнего сопляка, что под сетью плачет. Я за них этой ночью заплатил. Дымом платил, воем платил, четырьмя днями болота, в котором твои рыбаки хода не нашли. Теперь каждый, кто в этих сетях дышит, дышит мне в долг. А долги на реке отрабатывают.

Гнус смотрел на Гриню и видел, как у старика ходят желваки. Возразить было нечего, вот в чём штука. Гнус сам попробовал, про себя, за старика. Скажешь «не просил тебя миловать» – выйдет брехня, жить-то все просят, не словами, так глазами. Скажешь «побил бы ты нас честно» – ещё хуже, выходит, сам на смерть своих просишься. Старик всё это, видать, перебрал тем же порядком, потому что молчал долго, а когда заговорил, заговорил о другом.

– Складно считаешь, – хрипло сказал он. – Только недосчитал. У меня у воды ещё люди. Три десятка с луками, за засекой. Услышат, что тут тихо, полезут глядеть. Прольётся кровь, вся твоя ночная цена псу под хвост.

– Три десятка и четверо, – сказал Кормчий. – Хвощ с воды глядит на них в упор, с заряженными орудиями.

Гриня медленно повернул голову к речной стене. Из-за стены, снизу, от чёрного плёса, по воде шёл ровный скрип уключин. «Разящий» подходил к разбитой пристани.

– Пошли к ним человека, – сказал Кормчий. – Своего, кого послушают. Пусть сложат луки у воды и сидят смирно. Тогда к полутора сотням прибавишь ещё три десятка живых. Тоже в долг.

И вот тут Гнус увидел то, чего не видел ещё никогда. Старый воевода взятой крепости поднял руку, подозвал своего человека и отдал приказ, который ему продиктовал враг. Посыльный, серый от извёстки, выслушал, поклонился обоим сразу, не разобравшись, кому кланяется, и побежал к речным воротам. А Гриня стоял и смотрел на Кормчего, как на реку в ледоход. Страшно, а глаз не отвесть.

– Дудки твои, – сказал он вдруг. – Которые выли. Я ордынские стрелы слыхал, молодым ещё. Визжат, плюются, а вреда на грош. Думал, и твои такие. Орал своим, что дудка, что люди вы.

– Правильно орал.

– Правильно, – Гриня усмехнулся. – Только от ордынской визгухи войско не сыплется. А от твоей посыпалось, как жито из худого мешка. Знаешь, почему?

– Скажи сам.

– Потому что ордынская визжит и мимо летит. А твоя визжала и не летела никуда. Стояла и визжала. Со стрелой человеку понятно, чего бояться. А с твоей непонятно. Непонятного боятся сильней смерти, – старик покивал своим мыслям. – Ты всю ночь так воевал, Кормчий. Непонятным. Гром, который никого не бьёт. Дым, который не жжёт. Нечисть, которая вяжет, а не режет. Я всю жизнь воюю, я на всякий ход ответ знаю. На твои ходы ответов нет ни у кого. Одно мне скажи, уважь старика. Топью ты как прошёл? С дудками, с войском. Там же хода нет. Мои прадеды знали, что нет.

– Ногами, воевода.

– Ногами, – повторил Гриня. Пожевал губами, поглядел на пушку, через пролом ворот, на её колёса в болотной грязи, и о чём-то своём договорился сам с собой. – Стало быть, и это у тебя не чудо. Стало быть, и это работа… Ладно. Твоя взяла, считай дальше. Что с людьми моими будет? Долги, говоришь, отрабатывают. Чем отрабатывать велишь? В холопы их? Так они дружина, они с позора переколются раньше, чем холопами жить станут.

– Холопов у меня нет, – голос у Кормчего построжел впервые за разговор. – И не будет. Я с Холопьим городком воевать иду, воевода, мне своих заводить не с руки. Люди твои будут делать то же, что делали. Реку держать. Только по-другому держать. Мыта тут больше нет. Есть учёт, есть караул, есть вольная вода для всякого честного купца, и за эту воду им будет плачено. Спросишь, веры моей им сколько? Сейчас каждый выпьет речной воды и реке скажет слово. Кто слово сдержит, живёт и служит. Кто соврёт, того пусть река сама ищет. Она найдёт.

По рядам связанных прошёл шорох. Гнус видел, как мужики переглядываются, как молодой под сетью перестал всхлипывать и слушает, открыв рот. Речной человек клятву реке понимал нутром, без толмача. Крестом клянутся попу, крест далеко. Вода вот она, под кручей, и в кружке она, и в колодце, и всю жизнь по ней ходить.

– А князь? – спросил Гриня. – Василько. Жив ли?

– У которого кольчуга побогаче? Целого князя спеленали, – Кормчий усмехнулся. – Жив. В сетях сопит, у колодца. Злой, кусается, – Кормчий чуть усмехнулся. – Этот пока погостит у меня. Не в обиде будет, слово даю.

– А я? – спросил Гриня.

Спросил просто, по-стариковски устало, и весь двор подобрался. Гнус поймал себя на том, что не дышит. Вот он, главный узел, про который Гнус тоже думал. Полтораста повяжешь водой, князя запрёшь гостем. А этого куда? Этого не повяжешь, этот сам кого хочешь повяжет, дай срок. И за реку ему дорога заказана, Гнус видел, как старик давеча глянул за воду, в сторону своих князей, и как у него дёрнулась щека. Поняли они оба с Кормчим, что там его теперь ждёт. Сдавшему крепость воеводе у князей одна награда, и не серебром её платят.

Кормчий помолчал. Потом сказал то, от чего Гнус второй раз за ночь забыл все свои шутки.

– А с тебя, воевода, я клятвы не возьму.

Гриня моргнул.

– Это как же?

– А так. Вода твоих людей свяжет, страх их подержит, выгода приучит. А ты мне нужен без принуждения. Ты мне нужен в ясном уме. Послужишь, поглядишь на моё хозяйство изнутри, сам всё посчитаешь, ты считать умеешь. Понравится счёт – останешься. Не понравится – придёшь, скажешь в глаза, отпущу на все четыре стороны, с оружием и с честью. Одно условие. Говорить мне правду. Всю.

Вскоре Рыжий принёс с реки воду в окованном ведре.

Двор к тому часу перестал быть полем боя. Кормчий дозволил огонь, и по стенам снова горели факелы, только теперь под ними ходили черепа. Сети снимали рядами, по десятку, перерезали вязки, поднимали мужиков на затёкшие ноги. Оружие сносили в гридницу, в общую кучу, и куча эта росла, как стог в страду. От речных ворот привели заслон, три десятка лучников с пустыми руками, и старшой их, жилистый мужик в серой свитке, шёл первым и смотрел под ноги.

Гнус стоял при ведре и чувствовал, что шутки к нему возвращаются. Это был верный знак, вернее петуха. Покуда в нём шутки молчали, дело было страшное. Заговорили, стало быть, пошло житейское.

– Ковша-то нет, – сказал он Рыжему вполголоса. – Чем поить будем, пригоршней? Так они нам всё ведро обслюнявят.

Ковш нашёлся в гриднице. Добрый, липовый, с конём на рукояти. Гнус оглядел его, хмыкнул и подумал, что где-то он такое уже видал. У нас мёд по строю, вспомнил он. Братина атаманская, кто пил, тот брат. А тут вода по рядам. Кто пил, тот… Он поискал слово и нашёл. Тот наш. По-другому, не братом, а всё одно наш, намертво.

Кормчий вышел к ведру, когда первый десяток мятых, красноглазых, растирающих запястья, выстроили перед ним. Белый череп он с лица так и не смыл, и Гнус понимал, что это не забывчивость. Пусть глядят. Пусть запомнят, у кого пили.

– Слушай меня! – голос Кормчего пошёл над двором, и двор замер. – Мыта на этой реке больше нет. Глотка стоит, как стояла, служба ваша при вас. А чтоб между нами всё было крепко, целовать вы ничего не будете. Попы далеко, боги высоко. Поклянётесь тем, что всегда при вас. Рекой!

Он зачерпнул ковшом из ведра и поднял его, и вода в нём качнулась чёрным.

– Вода эта из-под вашей кручи. Та самая, что вас кормит, и та же, что топит. Пей и говори своё имя. И одно слово: служу. Боле ничего не надо. Река остальное сама запомнит. Кто слово сдержит, с тем она по-доброму, как досель. А кто соврёт… – он помолчал. – Врать будешь мне, а сыщет тебя она. Хоть в лодке, хоть в бане, хоть в кружке квасу. Думайте, покуда ковш идёт. Неволить никого не стану. Кто пить не хочет, отойди в сторону, посидишь в клети до размена, худа не сделаю.

Двор молчал, переваривая. Потом из первого десятка шагнул вперёд пожилой ратник с перебитым носом, взял ковш обеими руками и сказал сипло.

– Нежата, Голубов сын. Служу.

И выпил до дна.

За ним пошло. Десяток за десятком, ряд за рядом, мужики подходили к ведру, называли себя и пили, и Гнус, подливавший в ковш, нагляделся за эту ночь на людей, как за год. Кто пил жадно, в три глотка, и отходил, светлея, будто с него сняли мешок. Кто цедил через силу, зажмурившись, как будто горькое опркинул. Молодой, что всхлипывал под сетью, перед ковшом вдруг перестал трястись, сказал «Шумко, вдовий сын, служу» звонко, по-петушиному, и покраснел до ушей. Один, бородатый, перекрестился сперва на восток, потом выпил, потом перекрестился ещё раз, на воду, и Гнус не стал ему говорить, что так не делается. Кто его знает, как оно делается. Может, так и делается теперь.

В сторону не отошёл ни один.

Гнус ждал, что отойдут. По его счёту, человека три-четыре упрямых в полутора сотнях должно быть. Не отошёл никто, и, подливая, он понял почему. Эти люди ночью уже умерли. Все до единого, когда на них из дыма шли черепа и выла из темноты нечисть, каждый из них свою смерть увидел и обнял. А теперь им давали живую воду и обратную дорогу в мир, и цена была смешная. Имя да слово. За такое не торгуются.

Последними к ведру подошли восьмеро.

Гринины ветераны, что стояли с ним до конца, спина к спине. Старший из них, седой, с рубцом через всю щёку, поглядел на ковш, потом на Кормчего, и покачал головой.

– Не обессудь, – сказал он твёрдо. – Мы при воеводе. Куда он, туда мы. Его слово, наше слово. А порознь клясться не приучены.

Гнус подобрался. Кормчий поглядел на восьмерых, на их седины, на то, как они стоят, всё ещё строем, хоть строя давно нет, и кивнул.

– Добро. Такие слова я беру. Ступайте при воеводе.

И вот тут Гриня, стоявший поодаль всю клятву молча, вдруг шагнул к ведру сам. Двор ахнул шёпотом. Старик взял ковш из Гнусовых рук, зачерпнул, не дожидаясь, посмотрел на чёрную воду в нём странным взглядом.

– С меня клятвы не брали, – сказал он на весь двор. – Стало быть, что хочу, то и пью.

И выпил. Молча, без имени, без слова, по-своему. Поставил ковш на край ведра, вытер бороду и пошёл к гриднице, где его ждал разговор. Кормчий смотрел ему вслед, и под белым черепом, в самых углах глаз, Гнус разглядел то, что видел у него редко. Кормчий был доволен. По-настоящему, до самого дна.

Гнус выплеснул остатки из ведра на землю, по старой памяти, лесным, подземным, кому там ещё, пусть и им перепадёт. Потом глянул через реку и застыл с пустым ведром в руке.

На западной круче, в серой мгле, торчала чужая вышка. А от вышки, по гребню, на полуночь, уходил огонёк. Маленький, верховой, он нырял за деревья, выныривал, снова нырял. Конный шёл ходко, не жалея коня, и нёс он туда, в темноту, за реку, одну-единственную новость, дороже которой на этой реке нынче не было.

– Поскакал, – сказал Гнус вполголоса. – Ну, скачи, милок, скачи. Порадуй князей до свету.

Он поглядел на огонёк, пока тот не истаял за гребнем, и весело ему больше не было. Крепость взяли, полторы сотни напоили, старика уговорили, а война никуда не делась. Она просто переехала за реку, на тот берег, где сидели нетронутые пороки, целая караульня и два князя. Да и цепь, перегородившая Глотку, одним концом держалась за их кручу.

Гнус вздохнул, подхватил пустое ведро и пошёл к гриднице искать, где тут у них варят кашу. После такой ночи полагалась каша.

Глава 14

Утро над взятой Глоткой пахло кашей.

Котлы дымили прямо во дворе, в три огня, и у котлов толклась такая очередь, какой этот двор, поди, не видал и на престольный праздник. Вперемешку стояли все. Наши, Гринины, Васильковы, твердецкие. Ночью они друг друга душили, вязали и крестили, а теперь стояли с мисками, переминались и степенно переговаривались про то, что каша с дымком, что лето дождливое будет и сеять побольше надо. Мужик везде мужик. Напои его речной водой, напугай до седины, а к утру дай каши, и жизнь продолжится.

Я сидел на крыльце гридницы, ел со всеми и смотрел на своё новое хозяйство. Спать не хотелось, хотя не спал я почти сутки. После такой ночи сон не идёт, тело гудит, как снасть под ветром, и надо дать ему догудеть.

Рожа у меня была серая. Черепа мы с утра смывали всей ватагой у колодца, и выяснилось, что сажа на дёгте держится лучше, чем иная клятва. Отмылись вполовину. Теперь по двору ходили две сотни сизых, как голуби, мужиков, и вчерашние пленные смотрели на нас уже без ужаса, с одним сочувствием.

– Не трётся? – участливо спрашивал у Гнуса пожилой Гринин ратник, тот самый Нежата, что первым пил воду. – Ты золой потри. Зола берёт.

– Тёр я золой, – Гнус скрёб щёку пятернёй. – И золой тёр, и песком тёр. Всё, дядя, видать, прикипело. Так и буду ходить сизый, как утопленник. Хоть на ярмарке показывайся за куны.

– А чего. Я б дал куну, – степенно сказал Нежата. – Поглядеть, как ты воешь.

– Выл не я, выла труба. Я только страшный был.

– Ты и сейчас страшный.

Двор вокруг котлов заржал, и наши заржали, и Гринины, одним общим ржанием. Я ел кашу и слушал этот звук внимательнее, чем слушал ночью дозоры. Смеются вместе. Это дороже любой клятвы, вода водой, а каша с общим смехом вяжет крепче.

От пристани поднялся Хвощ, и его встречали, как владыку. Кувалда, как всегда, нес его на спине. Бывшие Гринины расступались перед ними с таким почтением, будто это они лично выломали ворота. В общем, так оно и было.

– Ну⁈ – заорал Хвощ ещё с ворот. – Где тут мои восемьдесят вздохов⁈ Кто считал⁈ Хорошо считал! Я уж думал, не дождусь, пока вы там прочухаетесь, у меня ядра стыли!

– Иди кашу ешь, музыкант, – сказал я ему. – Твои вздохи вся крепость до смерти запомнила.

А в стороне ото всех, на бревне у гридницы, сидел князь.

Василько сидел так, что мимо него хотелось ходить на цыпочках. Прямой, как кол, руки на коленях, подбородок вздёрнут. Перед ним на бревне стояла нетронутая миска, и каша в ней уже подёрнулась плёнкой. Развязали его ещё ночью, оружие, понятно, не вернули, но и не стерегли: куда ему бежать, за реку вплавь? Он и не бежал. Он сидел и ненавидел. Меня, кашу, двор, собственную дружину, которая вон, ржёт с чужаками, и больше всех, подозреваю, себя самого.

Бес с Гнусом, набрав по второй миске, двинулись мимо него нарочито медленным шагом.

– Гляди, Бес, – сказал Гнус задумчиво. – Сидит. С полуночи сидит. Я так полагаю, высиживает чего-то.

– Знамо чего. Обиду, – Бес прищурился со знанием дела. – Обида, она как яйцо. Посидишь на ней подольше, глядишь, чего и вылупится.

– И чего из обиды вылупляется?

– Из мелкой – злость. А из этакой, княжьей, – Бес поцокал языком, – цельный дракон может. Корми его, князь, корми. Вон каша стынет, а дракона кормить надо.

Василько побелел скулами и уставился в одну точку. Я посмотрел на это и пошёл к бревну сам, пока мои остряки не довысиживались до беды.

– Уйди, – сказал Василько, не поворачивая головы. – Без тебя тошно.

– Это ничего, – я сел рядом, на другой конец бревна. – Тошно, это пройдёт. Ты вот что мне скажи, князь. За что дуешься-то? Разложи по пальцам. Любопытно мне.

Он всё-таки повернулся. Глаза у него были красные, то ли от дыма ещё, то ли от усталости.

– За что?.. – он задохнулся. – Ты мою крепость взял!

– Взял. Честно взял, заметь. Войной.

– Ты меня… – вот тут его прорвало, и голос у него зазвенел совсем по-мальчишески. – Ты меня в сеть замотал, как… как курёнка! Я повоевать не успел! Я топор поднял единожды, и то по дыму твоему рубанул! Меня люди мои видели! В куле! Князь в куле, как поросёнок с торга! Да лучше б ты меня на стене достал, чем вот это вот всё твоё… непотребство!

Он выдохся и отвернулся. По двору украдкой оглядывались. Я помолчал, выдержал положенное, а потом сказал ему спокойно.

– Стало быть, подраться не дали. Вся обида.

– А мало⁈

– Да нет, не мало. Обида понятная, мужская, – я кивнул. – Только ты не по адресу дуешься, князь. Ты вот на них погляди.

Я показал ему миской на двор, на очередь у котлов, на его собственных ратников, пополам с моими.

– Каждый из них вчера вечером был живой. И нынче утром каждый живой. Твой воевода жив. Ты жив. У какой крепости на этой реке так бывало? Назови мне её. А подраться… – я поглядел на него сбоку. – Подраться, князь, это дело наживное. Это я тебе хоть завтра устрою, только скажи.

Он покосился на меня с подозрением. Обида в нём ещё сидела, но из-под неё уже выглядывало молодое, живое любопытство, из-за которого он ночевал при пороках, а не у себя в вотчине.

– Это где ж ты мне устроишь. Опять дымом своим?

– Не. Дым кончился, – сказал я. – Я к межени на стрелку иду, князь. На Холопий торг.

Двор у котлов притих. Не весь, ближние только, но слово побежало от огня к огню, как бежит огонёк по сухой траве, и я спиной чуял, как разворачиваются головы.

– На торг… – Василько моргнул. – Погоди. Как это идёшь. Воевать⁈

– Воевать.

– Ты… – он даже привстал. – Да ты хоть знаешь, ЧТО там? Там же тамга! Там ярлык ханский! Там нукеры при клетях, там к межени народу съедется, как сельдей в бочке! Туда соваться, это ж…

Он осёкся. Я смотрел на него и ждал. И увидел, как по молодой роже, точно тень от облака, прошла мысль, одна, другая, как сошлись у него в голове эта ночь, этот двор, эти сизые рожи у котлов, и дым, и вой, и сети. Он медленно сел обратно на бревно.

– … хотя, – сказал он совсем другим голосом.

– Вот тебе и «хотя», – согласился я. – Пойдёшь со мной? Там сетями брать не выйдет, да и нужды в том нет. Вот там и подерёшься.

Василько поглядел на меня недоверчивым взглядом. Потом молча подтянул к себе миску с остывшей кашей и начал есть. Ел он быстро, по-мальчишески, выгребая от края, и уши у него горели.

– Когда выходим? – спросил он с набитым ртом.

Я поднялся с бревна и оглядел двор. Двор глядел на меня. Две сотни моих, полторы сотни вчерашних, сизые рожи, миски в руках, и на всех лицах одно и то же, недоверие пополам с таким любопытством, что хоть черпаком его в котёл собирай. Таиться было поздно, да и, если по совести, незачем. Я усмехнулся про себя. Ну что ж. Хотел с головами в гриднице сидеть, а выйдет сход. Оно, пожалуй, и к лучшему, такие дела в тёмных углах не решают.

– А ну, народ! – сказал я на весь двор. – Доедай да подходи ближе. Разговор будет. Про Холопий торг разговор, про всех нас. Такое вполуха не слушают.

Двор сомкнулся кольцом быстрее, чем я договорил. Миски побросали, котлы забыли, задние напирали на передних, а на частокол полезли самые ушлые из молодых. Я подождал, пока уляжется шорох.

– Сразу скажу, как есть, – начал я. – Сам я на стрелке не бывал. Что за торг, знаю понаслышке, через третьи руки. А иду я туда войной, и идти войной понаслышке – это как ночью по мшаре без вешек. Вы тут рядом живёте. Кто торг знает, говорите. Мне всё надо. Как устроен, кто там сидит, сколько их, кто сторожит. Любая мелочь в цену. Кто знает лучше всех?

Двор пошевелился, помялся, и, как я и ждал, головы сами повернулись к одному человеку.

– Ну, стало быть, мне начинать, – Гриня вышел к крыльцу, встал вполоборота, как становился, видать, всегда перед строем. – Знаю не хвастаясь. Кое-что сам видал, кое-что от проезжих собрано, служба такая, слушать… Устроено там, Кормчий, всё просто. Проще мытни. Сидит на стрелке торговый дом, ордынский. У них зовётся ортак. Хан даёт серебро да ярлык, купцы торгуют, прибыль пополам с ханом.

– Погоди, – я поднял руку. – То есть это не князёк местный торгует? Над торгом сам хан стоит?

– Хан далеко. А ярлык его близко, – Гриня усмехнулся невесело. – В том вся и сила. Князёк там тоже сидит, берег его и пристани. Доля ему с каждой головы капает. Но торг не его. Торг ханских купцов. При них тамгачи, да не один, это который с каждой сделки ханскую долю стрижёт. При тамгачи весы, писаря, толмачи. И нукеры.

– Сколько нукеров?

– По зимнему времени десятка три, но к межени, как торг большой встаёт, подсылают ещё. Бывало, сказывали, и до полусотни, и поболе, – он поглядел на меня внимательно. – Только ты, Кормчий, нукеров не числом меряй. Их трогать нельзя. Они при ярлыке. Нукера тронуть, это всё одно что хану в калиту залезть.

– Угу, – сказал я. Про калиту я подумаю потом, сейчас меня интересовал берег. – Дальше давай. Товар откуда берётся? Кто возит?

Гриня помолчал. Вот тут, я видел, ему говорить не хотелось, но он уже выбрал говорить правду, этой ночью ещё выбрал, и отступать не стал.

– А все возят, – сказал он ровно. – Князь с князем усобится, полон куда? Туда. Мужик откупщику задолжал, чем платить? Им и платит, его со двором забирают. Ватаги лихие по верховьям людоловством кормятся, зашли в весь, похватали у воды, кто зазевался, и вниз. Там всегда возьмут. Цена твёрдая, спрос вечный… И я, Кормчий, чтоб уж до конца. Караван с живым товаром платил мне мыто, как всякий прочий. Я с того мыта стены ладил. Так что спросишь, кто в деле, отвечу, вся река в деле. И я не сбоку.

Двор молчал тяжело. Это была правда, которую тут знал каждый, а вслух, похоже, не говорил никто и никогда. Я не стал её ни подслащивать, ни пережёвывать.

– Принято, воевода. Дальше. Кто сам торг видел? Изнутри, глазами?

– Я видел, – сказал Василько.

Он поднялся с бревна, набычился на народ, непривычно ему было говорить при толпе. Но начал, и его быстро понесло.

– Третьим летом был, с дядей. Нас в долю звали, берегом войти… Ты знаешь, Кормчий, что там самое поганое? Что выглядит оно как торг. Обычный торг. Ряды стоят, лавки с харчем, кабак. Только в рядах не горшки, а клети. Жердяные, долгие, как для птицы, только в рост человека. И в клетях люди сидят рядами. Кормленые, их там кормят, товар гладким быть должен. Подходит купец, пальцем тычет, этого выводи. Выводят. В зубы ему смотрит, как коню на ярмарке. Плечи щупает. Присесть велит, пройтись. Девок отдельно смотрят… – Василько дёрнул щекой и не стал про девок. – Потом к весам. Серебро отвесили, тамгачи долю щипцами отщипнул, писарь на бирке черту резнул. Всё. Был человек, стала бирка. Его в колодку общую, к каравану. А потом караваны вниз уходят, за Волгву. Оттуда, сколько знаю, не ворочался никто и никогда.

– Клети где стоят? – спросил я. – На берегу, в городке? Тын вокруг есть?

– Тын есть, – Василько наморщил лоб, вспоминая. – Невысокий, от зверя больше. Клети от воды подальше, за рядами. А у воды пристани, там…

– Там у них счётный двор, – пробасили из толпы. Немолодой ратник из Грининых протолкался вперёд. – Я, Кормчий, тем летом брата искал, походил там. У воды счётный двор, где тамга сидит, при нём караулка нукерская. Днём они по торгу парами ходят, лениво, а к ночи все в караулку стягиваются, у клетей двое-трое остаются. Боятся-то им некого, кто ж полезет.

– Брата нашёл? – спросил я.

Мужик помолчал.

– Нашёл. Бирку евонную нашёл, – сказал он и отступил назад в толпу.

Двор загудел, и из этого гуда полезло, со всех сторон, вразнобой. У этих в Выселках по весне баб свели с полосканья. У тех сосед-бортник ушёл по борти и сгинул, а по осени его в клети видали. Третьи про откупщика, который за недоимку увёл со двора семью целиком, с детьми. Я стоял и слушал, не перебивая, и в голове у меня, помимо воли, складывалась картина. Каждый третий тут был задет. Каждый третий, а молчали все годами, потому что это считалось обыденным. Всегда было. Всегда будет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю