444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 11)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Ужинали в гриднице, за длинным столом, и стол у Давыда был поставлен по чести. Мясо в трёх видах, рыба в двух, пироги, брага в кованых ендовах. Челядь бегала бесшумно, со стен глядели тёмные образа, и всё было бы чинно, если бы не одно. Хозяева ели так, будто поминали покойника. И покойником этим был мыт.

Борис держался до второй чары. На второй его прорвало.

– Не, ты погляди на него, – сказал он, обращаясь вроде к Давыду, но на всю гридницу. – Сидит. Кушает. Благодетель наш. Мыт он нам отменил. Радость-то какая нечеловеческая, деды в гробах поют… Ты мне, мил человек, одно растолкуй. Купчишки твои вольные по реке побегут, любо-дорого. А стеречь эту вольную реку кто будет? Даром? Дружина, она, прости господи, кушает. Коня ей подавай, бронь подавай, жалованье клади. Всё это с мыта шло со времён дедовых! А теперь откудова, со святого духа?

Я ел пирог и слушал с удовольствием. Вопрос был правильный.

– Дальше давай, князь, – подбодрил я. – Вижу же, у тебя их там целый ларь, как серебра.

– А ты не скалься, ты слушай! – Борис грозно навис над столом, и пузо его легло на столешницу, как мешок с мукой. – Вот у тебя войско, слов нет, страшное. Одно войско! А река длинная! Ты нынче тут, а завтра на стрелку пошёл, а послезавтра в Устье тебя ждут. И выйдет из лесу ватага попроще твоей, без выдумок, с одними топорами. Весь пожжёт, купца твоего вольного на волоке общиплет, баб сведёт. Покуда ты со своим громом обернёшься, от вольной торговли одни головёшки! Купец, он ведь что? Он один раз битый на эту реку больше не придёт, и десятерым закажет! Испокон так: купец платит, князь стережёт. На всяком куску реки свой сторож, за свою денежку. Худо стерегли? А ты спроси, когда у нас тут последний раз весь горела!

А ведь хорош, думал я, дожёвывая пирог. Вот тебе и скряга в кольчуге с чужого плеча. Про растянутое войско он мне сейчас выложил то, над чем я сам голову ломал, слово в слово. Сидит на своих ларях, дальше покосов носу не кажет, а ухватил самое узкое место всей моей затеи с ходу, со второй чары. Этакую голову да на дело бы, а не на межевые свары. Ну погоди, толстый, будет тебе дело. Ты ещё сам не знаешь, как я тебя сосватаю.

– И ещё спрошу! – Борис разошёлся, тыча в меня куриной ногой. – Крепость ты разбил? Разбил. Мостки, мытный двор по брёвнышку? Раскатал. А чинить кому? Нам? С каких шишей, с отменённых⁈

– Всё, князь? – спросил я весело.

– Покуда всё!

– Ну, тогда и я скажу. Только не про мыт, – я отодвинул тарелку и неспешно обвёл глазами гридницу. – Я ведь, пока ехал да пока за столом сижу, всё на хозяйство ваше гляжу. И знаешь, чего наглядел, князь? Жалость меня взяла.

– Чего-о? – Борис аж куриную ногу опустил.

– Жалость, – повторил я. – Бедно живёте.

Над столом повисла тишина погуще давешней. Василько уткнулся в тарелку, и у него подозрительно тряслись плечи. Давыд медленно поднял на меня тяжёлый взгляд. А Борис побагровел и начал надуваться, как кузнечный мех.

– Это МЫ бедно⁈ – он грохнул ладонью так, что подпрыгнули ендовы. – Да у нас стол ломится! Да у меня в ларях серебра!.. Да богаче нас на всей нижней реке!..

– Вот-вот, – согласился я. – Богаче вас тут нет никого, чистая правда. Три кочки на болоте, и ваша выше всех. С кочки оно, конечно, гора. Это пока с горы настоящей не поглядел.

– Ты мне загадками не говори! С чего бедно-то⁈

– А давай посчитаем, ты же счёт любишь, – я загнул палец. – Серебро у тебя в ларях лежит. Сколько лет лежит? Дедово, поди, на самом дне. И что оно там делает?

– Как чего… Лежит. Хранится.

– Хранится, – кивнул я. – А у меня, князь, серебро работает. Каждая резана при деле: одна лодью строит, другая кузнецу плачена, третья зелье варит, и к осени из каждой выходят две. Твоё лежит и тихо худеет, потому что ларь не курица, яиц не несёт… И ладно бы одно серебро. У тебя же ВСЁ лежит. Лес по увалам, строевой, дубовый – лежит. Покосы дальние, за которые вы с братом межуетесь который год, – лежат. Вода быстрая, что полвека мимо крепости бежит, – считай, тоже лежала, покуда я не пришёл. Мужики твои, сорок здоровых лбов, год за годом тын сторожат, который никто не берёт. Богатство у вас есть, тут ты прав. Только оно всё СПИТ. А спящее богатство, князь, от бедности отличается только названием.

Борис открыл рот. Закрыл. Поглядел на свою куриную ногу, будто впервые её увидел.

– Ну а теперь про твои вопросы, – сказал я, подливая ему браги. – Кто реку стережёт, кто дружину кормит, кто мытню чинит. Вопросы хозяйские, правильные, я такие люблю. Ответ у меня на все три один, только длинный. Рассказывать? Или притомились, князья, утром доскажу?

– Рассказывай уж, – медленно сказал Давыд. Он за весь спор не проронил ни слова, только смотрел, и сейчас смотрел так же, тяжело, не мигая. – Какой теперь сон.

– Тогда слушайте, – сказал я. – Начну издалека, с чужих краёв, а то вы тут на своей кочке сидите и думаете, что весь свет так живёт. Не так.

Я отодвинул ендову и на освободившемся месте стал строить из посуды реку. Солоница у меня встала Глоткой, пирог лёг стрелкой, а дальше, за пирогом, я поставил чару.

– Вот Булгар. Слыхали же про булгар? Ниже стрелки, по большой воде. Богатый город, каменный, с банями, со своей монетой. Вопрос вам, князья, на засыпку. С чего булгарин богат? Ну?

– Знамо с чего, – пожал плечами Борис. – На торгу сидит. Место такое.

– Место, – кивнул я. – А вы на каком сидели? Теснина, вся река в кулаке, мимо никто не пройдёт. Место у вас не хуже булгарского, но булгарин богат, а ты вон в кольчуге дедовой сидишь, несмазанной. Стало быть, не в месте дело… Я тебе скажу, с чего он богат. Вот ты, князь, шкуры куда деваешь? С покосов твоих, со скотины.

– Как куда. Продаю вниз, сырьём. Куда их ещё.

– За сколько?

– Ну… по резане за добрую, – Борис насторожился, чуя подвох.

– А теперь гляди, что с твоей шкурой дальше. Булгарин её за твою резану берёт. Мочит, квасит, дубит, мнёт, красит. Руки прикладывает, уменье прикладывает. И выходит из твоей шкуры юфть, мягкая, крашеная, духовитая, её на всём юге так и зовут, булгарской кожей, нарасхват идёт. И продаёт он её за три резаны. Бывает, что тебе же и продаёт, на сапоги. Ты ещё и кланяешься, что уступил, – я постучал пальцем по столу. – Шкура чья была? Твоя. А две резаны сверху чьи? Его. Вот эти две резаны, князь, промеж твоей шкуры и его сапога, это и есть всё богатство на свете. Кто их берёт, тот богат. Кто отдаёт, тот беден, хоть ты ларями обложись.

Борис смотрел на солоницу, и губы у него шевелились. Он считал. Давыд не считал, Давыд смотрел на меня.

– Дальше, – сказал я. – Хлеб. Худые по урожаю года бывали и не раз. И куда в худой год за зерном ездили? А к булгарам и ездили, кланялись. У лесовиков лес, вода, руки, а хлеб у чужих. Почему так? Потому что у булгарина земля пашет и возит, а у вас лежит да межуется… Теперь ещё ниже возьмём, за море. Паволоки у купцов видали? Вон, у Ермолая давешнего полтрюма их. Стекло цветное, вино, златники ихние, которым вся земля верит. Это всё они ДЕЛАЮТ, князья. Руками. И сарацинов возьми, у тех клинки булатные, каким цены нет, бумага у них есть, ткани такие, что князья за них вотчины закладывают. Весь юг, весь восток, все делают товар и возят его друг дружке, и серебро у них не лежит, а бегает, как вода в колесе. А теперь угадайте с одного разу, что с нашей реки на все эти богатые торги едет.

Стало тихо. Гридница слушала так, что слышен был огонь в печи. Не только князья, челядь застыла у дверей с кувшинами, дружинные, что ужинали с краю стола, развернулись все.

– Мех едет, – сказал я. – Сырьём. Воск едет, сырьём. Шкура сырьём, пенька сырьём, мёд бочкой… И люди. Люди, князья. Единственный товар, который наша река научилась делать сама, из своих, готовым к продаже. Единственный, прости господи, передел, который тут налажен как следует, это из живого человека в серебро, по весу, с биркой. Этим и торгуете. Этим и знамениты от Булгара до Царьграда, спросите любого купца, чем славна наша земля. Мехом, воском и рабами, скажет. Вот и вся ваша торговля, вот и вся цена вашим ларям.

Борис сидел красный, но уже не от злости, я видел. Давыд медленно крутил в пальцах пустую чару.

– Складно говоришь, – сказал он глухо. – Будто сам те края глазами видел. Ты откуда всё это знаешь, Кормчий?

– То моё дело, откуда я всё это знаю, – сказал я.

И не стал больше ничего говорить, а они не стали переспрашивать. Гриня при этих словах только огладил бороду, а по гриднице прошёл этакий тихий холодок, который мне был сейчас очень кстати. Пусть. На чём стоит слава, на том и стоим.

– Ну а теперь от чужого к вашему, – я вернулся к солонице. – Ты, Борис-князь, спрашивал, кто дружину кормить станет да реку стеречь. Отвечаю, как обещал. Дружина теперь на реке одна, общая, моя. Стеречь она будет всю реку, от верховий до стрелки, и ватага твоя лихая из леса сто раз подумает, прежде чем выйти, потому что ответ ей придёт не от сорока дворовых, а от всей силы разом. А кормить эту дружину будете вы. Все, кому она служит. Только не мытом, а долей с дела.

– С какого ещё дела? – тут же напрягся Борис. – Нет у меня дела!

– Вот! – я поднял палец. – Нет. А будет. Слушай сюда, князь, я тебе сейчас твоё богатство из ларей будить начну, ты только успевай… У меня на Твердце волок строится, деревянный, с воротами. Тот волок, как задышит, будет жрать канат. Вёрстами, каждый год, канат на воротах перетирается, его не напасёшься. Плюс флот мой растёт, снасти, якорные концы. Покосы твои дальние, за которые вы с братом межуетесь, под коноплю в самый раз. Ставь канатный двор. Весь мой канат твой будет, за первый год плачу серебром вперёд.

– Вперёд?.. – Борис подобрался, как кот у мышиной норы. – Это сколько ж?

– А это мы с тобой завтра посчитаем, на трезвую голову. Дальше. Вся новая торговля поедет в бочках. Соль, рыба копчёная, смола, дёготь, брага. Бочек на реке вечный голод, добрый бондарь на вес серебра. А у тебя дуб по увалам стоит, его и возить никуда не надо. Бондарный двор ставь, клёпку, обручи. И смолокурни в борах, мне флот смолить дважды в год, да волоку дёготь на лежни бочками… Понял теперь, князь, что я с тобой делаю? Я тебе не милостыню раздаю. Я тебе заказ привёз. Моя река строится, стройка жрёт канат, бочку и смолу, и покупать я это буду у того, кто первым дело поставит. Хочешь, у тебя. Не хочешь, поставлю сам, и тогда уже ты у меня покупать станешь. Втридорога, по-булгарски.

Борис глядел на солоницу, на пирог, на чару, и я почти слышал, как у него в голове с лязгом, с искрами, после многих лет лежания, раскручивается главное его колесо. Потом он поднял голову, и глаза у него были уже не злые. Голодные у него были глаза.

– Канат, говоришь, вёрстами… – сказал он медленно. – А доля с канатного двора чья? Вот с этого места, мил человек, давай-ка подробно.

Ну вот и всё, подумал я, пряча усмешку в чару. Куплен. И заметьте, не я его купил. Сам пришёл, сам спросил, где касса.

* * *

Выехали назад на другое утро, и прощание вышло такое, что я его, пожалуй, запомню.

Борис тряс мою руку обеими своими и заглядывал в глаза, как купец, боящийся, что сделка расстроится. За ночь он, по-моему, не спал вовсе, за завтраком у него из рукава торчала бирка с зарубками, и зарубок было много. Серебро на содержание дружины оба князя отсыпали тут же, не торгуясь, Давыд степенно, Борис почти весело, я такого чуда ещё не видал. Остатнее серебро, судя по горящим Борисовым глазам, уже было мысленно вложено в пеньку, дуб и смолу до последней резаны.

– Канатчиков из Устья жду! – кричал он нам вслед с тына. – Ты уж не забудь, Кормчий, слово дадено! И про задаток уговор помни!

– На сход приезжайте! – крикнул я в ответ. – Оба! Там и задаток, и бумаги!

– Прибудем! – пробасил Давыд. – Указания раздам, и следом тронемся!

Дорога назад шла тем же гребнем, и ехалось по ней легко, как всегда едется от сделанного дела. С полверсты все молчали, потом Гриня подвёл коня ближе и поглядел на меня искоса.

– Лихо ты их, Кормчий. Я, признаться, думал, неделю торговаться будешь. Борис-то у нас такой, с него зимой снега не вытрясешь.

– А я и не тряс, – сказал я. – Что с него трясти? Ты пойми, воевода, я у них не брал ничего. Я им дал. Сидели два мужика на своих ларях, здоровые, с головами, с землёй, и им заняться было нечем, окромя как межеваться да четверть на мыто накидывать. Богатство спало, и они при нём спали. Я их просто разбудил. Теперь гляди, что будет: Борис через месяц сам себя загоняет, и всех вокруг загоняет, и через год я его буду уговаривать отдохнуть. Жадность, воевода, это ведь сила. Как вода в теснине. Пока бесхозная, она берега жрёт. А поставь на неё колесо, и она тебе муку молоть станет.

Гриня покрутил головой, но спорить не стал. Он вообще за эти дни спорил всё меньше, а записывал в свою седую голову всё больше, я видел.

Ехали дальше. Лес редел, к полудню пахнуло рекой, и я, покачиваясь в седле, катал в голове мысль, которая грызла меня со вчерашнего застолья. Про две резаны промеж шкуры и сапога. Про передел. Потому что самый главный передел, какой мне предстоял, был не кожаный и не пеньковый, и затевать его надо было уже сейчас, до межени, до стрелки, до всех громов, которые впереди. Я покосился на Волка, ехавшего рядом, на его кольчугу.

– Волк. Вопрос тебе. Вот представь, не кольчуга на тебе, а цельный доспех. Грудь и спина, железо листом, кованое, гнутое по телу. Топор держит, копьё держит, стрелу в упор держит. Сулица скользит, не вязнет. Весу как в твоей кольчуге с поддоспешником, может, чуть больше. Тебе бы такое, лучше было бы или нет?

Волк поглядел на меня с подозрением. Он мои «вопросы» знал давно и знал, что просто так я их не задаю.

– Цельный, говоришь… – он прикинул, по привычке тронув своё плечо. – В сече лучше, чего спрашивать. Кольчуга от доброго удара спасает наполовину, кости всё одно мнёт, сам знаешь. А тут, выходит, как в скорлупе… Грести в таком тяжко. И дорого, поди, как полконя.

– Дорого, – согласился я. – Пока дорого.

– Что значит «пока»? – Волк прищурился. – Ярик. Я эту твою рожу знаю. У тебя опять что-то в голове крутится. Ну-ка говори.

– После скажу, как додумаю, – пообещал я.

Впереди, за урезом леса, открылась река, теснина, крепость на круче. Над Глоткой вился мирный дым, у разбитой пристани, aж отсюда видать, копошились люди, чинили мостки, и выше по теснине ползла первая купеческая лодья, которую вели по вешкам. Река работала.

– Домой, – сказал я. – День на сборы, воевода, крепость на тебе. А нам в Хлынов. Потом в Устье, на сход. Дел до межени, как воды в реке.

Глава 17

Домой уходили всем войском, и Глотка провожала нас с кручи полутора сотнями глоток.

Грине я оставил его собственную крепость, его людей и наказ мытню починить, вешки наладить, купцов водить, учёт вести. Полторы сотни рук на это за глаза, разбомбили мы его хозяйство больше для звону, чем всерьёз. «Разящий» тоже остался при Глотке, таскать этакую тушу вверх-вниз смысла нет, а с его пушками крепость теперь стоила трёх прежних. Сам Гриня шёл с нами, на сход. Ну и дом мой поглядеть, чего уж теперь таиться, он про град в протоках ведал давно, только найти не мог. Вот пусть поглядит, почему не мог.

А остальных я вёл домой, и домой я их вёл не отдыхать. Войско в походе это сила, а войско на постое это триста здоровых мужиков, жрущих кашу даром. У меня же полгорода по сей день в землянках, срубы недостроены стоят, сараев нет, самострелы надо собирать. Неделя-полторы, пока мы на сходе, да триста пар рук, это ж до двух десятков изб можно поднять, если с умом развести. Я всю дорогу сидел над берестой и разводил. Плотницкие десятки отдельно, подносные отдельно, Дубине старшинство, Бурилому общий догляд.

В протоке Гриня прилип к борту, как смола к ладони.

– Так вот она какая… – бормотал он, крутя головой. – Мелкая, кривая, сто лет никто не ходит… Это ж кто мне такое пел? Я сам такое и пел! Русло-то доброе, гляди, караван с грузом идёт и не чешется!

– Твои рыбаки прошли же, – сказал я.

Гриня глянул косо и промолчал. Про рыбаков ему было больно до сих пор. Он их послал ровно туда, куда надо, догадался раньше всех на реке, и за ту догадку они у меня теперь харчи проедали.

А протока тем временем сама показывала ему, почему его догадка была обречена. Профессионала носом тыкать не надо, он всё увидел сам. Бон из топляков поперёк рукавчика, с виду случайный завал, какие река сама наносит. Новую вышку в соснах, которую не всякий лесной разглядит. На развилке проток он долго смотрел на неприметный тихий плёсик, потом повернулся ко мне.

– Тут брали?

– Тут. Мы, как раз, из мшары вышли. Знатно за ними пришлось побегать.

– И много у тебя этаких секретов?

– А вот это тебе, воевода, знать рано. Ты у меня без присяги ходишь, забыл?

Перед самым городом я подвёл его к борту и показал на кручу. Он честно глядел, щурился, пожимал плечами, круча как круча, сосны да дёрн. А когда разглядел наконец два орудийных гнезда, сидящих в круче под дёрном, сектором ровно на ту воду, по которой мы шли, его дёрнуло, как от тычка под ребро.

– Мать честная. Это я, выходит, весь путь был бы у тебя под стволами… У тебя везде так, Кормчий? Чтоб ничего не видать, а всё есть? А стволы-то где?

– Не везде. Но я стараюсь. А стволы с нами едут. У меня не такое пока хозяйство, чтобы и тут и там.

– Вот и я теперь стараться буду, – проворчал он. – Не спать ночами да гадать, где я ещё чего не разглядел.

Помолчали.

– Скажу тебе одно, Кормчий, раз уж мы теперь в одной лодке, – он не повернул головы. – Ты, поди, думаешь, я от слухов по реке всполошился. Рыбаки рыбаками. А ждал я тебя давно. Мне грамотка приходила. Писано было: завёлся наверху Кормчий, град тайный в протоках ставит, силу копит, и придёт он по твою душу, воевода, готовься.

– С Устья писано? – спросил я.

– С Устья.

Я хмыкнул. Вот тебе и новость. Удивляться тут, по совести, было нечему, мы готовились открыто, а город есть город, тысяча глаз, и среди тысячи всегда сыщется пара чужих. Гадал я только, чья эта пара. Теперь хоть стало ясно, где искать.

– Ну что ж, – сказал я. – Понятно. Сидит, стало быть, в Устье человечек и пишет вниз. Писал тебе, теперь, надо думать, ищет, кому писать дальше… А кто таков, знаешь?

– Имени не знаю, – Гриня покачал головой. – Грамотки без подписи ходили, через третьи руки. Но человека этого я видел, Кормчий. Приезжал он к нам, годы тому, с купцовым обозом, и приметил я его тогда крепко, служба такая, рожи запоминать. Вот этой самой рожей и клянусь: увижу – узна́ю. Хоть в толпе, хоть на торгу, хоть на твоём сходе.

– Вот на сходе и поглядишь, – сказал я. – Походишь, посмотришь. Торопиться не станем, пуганая крыса в два раза глубже роет.

– Это я умею, – согласился Гриня. – Походить да посмотреть, это, почитай, вся моя служба и была… И второе тебе скажу, до кучи, чтоб после не забыть. От Изяслава ведь тоже грамотка приходила. Предлагал князь объединяться против тебя. Про Глотку он покуда не ведает, вести вверх супротив воды ползут, не бегут. Так что время у тебя есть. Только ты его зря не трать, Кормчий. Волок твой на Твердце он не спустит, волок у него кусок изо рта рвёт. Воевать в открытую он после вашей «музыки» не полезет, пуган. А вот пакость чужими руками, лихих людишек нанять, пожечь, попортить, артельных перекалечить, это евонное ремесло, он им всю жизнь кормится. Я бы на твоём месте тамошним сторожам отписал, чтоб спали вполглаза.

– Отпишу, – сказал я. – Благодарствую, воевода. С тобой говорить, что с лоцманом идти. Все мели наперёд.

– На том стоим, – проворчал Гриня, довольный. – Мелей-то я на своём веку повидал поболе твоего. Я об них, почитай, всю жизнь и тёрся.

А потом Хлынов высыпал навстречу.

Пристань чернела от народа. Мальцы сыпались с кручи горохом, не разбирая тропок, впереди нёсся Карасик со всей артелью. Сёмка шёл за ними, и вот это я увидел сразу, потому что он не ковылял следом, как всю жизнь, он шёл, в своих сапогах, торопливо, вперевалочку, но на обеих ногах, и свистел в два пальца так, что птицы поднимались над лесом.

Дарья стояла у сходней, вытирала руки о передник и улыбалась.

– Живой, – сказала она, когда я сошёл. – Слава богам.

Семь лодей вставали к берегу одна за другой, и тут я увидел самое интересное.

Бабы стояли по мосткам, по круче и считали глазами, каждая своего. По толпе катился страшный шёпот, который громче крика. Все?.. Да неужто все?.. Потом молодуха какая-то первой нашла своего, живого, с мешком на плече, и завыла в голос, от счастья. Тут пристань и прорвало.

С войны не приходят все, так от веку заведено. А мы привели каждого, и когда берег это понял, Хлынов взревел так, что в Глотке, поди, слыхать было. Мужиков рвали со сходней, тискали, передавали по рукам.

А потом сквозь толпу к воде протолкался Линь, и за ним остальные четверо.

Рыбаки наши жили тут вторую седмицу и вот по сходням сейчас спускался человек, которого они увидеть здесь не ждали никак. Линь встал на мостках, как гвоздём прибитый.

– Батюшка… – выговорил он. – Гриня… Ты как здесь⁈

Гриня тоже встал, потому что сам их схоронил. Я видел, как его дёргало от всякого слова про рыбаков, он их судьбу носил в себе, как камень. Ну а я и не говорил, что живые они. Сюрприз портить не хотелось. Теперь они стояли перед ним живые, целые, отъевшиеся на хлыновской каше до круглых щёк.

– Я-то? – сказал Гриня сипло. И вдруг шагнул и сгрёб Линя в охапку. – Я, Линь, тем же ветром, что и ты. Утопленнички вы мои… Я ж вас отпел уже. Всех пятерых отпел…

– Прости, батюшка, – бубнил Линь из его бороды. – Не уберёгся… Они нас на стрежне взяли, чисто взяли, пикнуть не успели…

– Мне ли тебя прощать. Я послал, мне и виниться.

– Батюшка, – Линь отстранился, и лицо у него стало серое. – Ты здесь, стало быть… Стало быть, Глотка?..

– Стоит Глотка, – сказал Гриня. – Целая. И люди целы. Все до единого, Линь. И Васильковы, и мои, и береговые. Ни один не убит.

– Как это… – Линь хлопал глазами. – Крепость взяли, и ни один?..

И тут вперёд шагнул Окунь. Он один из пятерых не ахал и не крестился, он смотрел на Гриню тем особым взглядом, каким мастер смотрит на мастера, у которого стряслось то самое, к чему оба готовились.

– Батюшка. Гром был?

– Был, Окунь.

– По крепости били? – Окунь подался вперёд. – Сколько молчал? Сто вздохов?

Гриня поглядел на него, и в бороде у старика шевельнулась горькая усмешка.

– Восемьдесят, Окунь. Восемьдесят, вздох в вздох, я сам считал, как ты учил.

– Брешешь, – сказал Окунь недоверчиво. Потом до него дошло, что он говорит воеводе, и он поправился, не меняя голоса: – Брешешь, батюшка. Сто. Я на воде считал, за доску держамшись, мне с перепугу не до вранья было. Сто вздохов.

– То под Устьем было сто, а у меня под стеной уже восемьдесят, – Гриня кивнул на меня через плечо. – Вон у хозяина спроси, с чего так. Они, вишь, за эти полмесяца быстрее стали. Наука у них, Окунь, не стоит. Это у нас с тобой она стояла.

Окунь повернулся, посмотрел на меня внимательным взглядом и ничего не спросил. Только шапку снял, поскрёб затылок и сказал задумчиво, себе под нос:

– Восемьдесят… Это ж сколько мне теперь мужиков с носилками гонять…

– Никого тебе больше не гонять, – хмыкнул Гриня. – Отбегались, брат. Теперь на этот гром не камни готовить надо. Теперь с ним жить надо.

* * *

Город гулял, а я с этой гульбы сбежал.

На пристани мы с Зоей только глазами и встретились, да обнялись коротко. Она стояла за Дарьиным плечом, смотрела на меня через весь этот орущий берег и улыбалась. Потом было начало праздника, где мы посидели с людьми и послушали Гнусовы байки. Потом Дарью унесло командовать столами, вся гульба на ней держалась, а Зоя первой ушла домой. Ну а я тихо двинулся следом.

Она ждала на крылечке.

Я не успел ничего сказать, да и не надо было. Она встала мне навстречу, взяла за ворот обеими руками, притянула и долго стояла так, уткнувшись лбом мне в грудь, и я слышал, как она дышит. Потом отстранилась и начала меня деловито осматривать, как воротившуюся из похода лодью. Руки, плечи, бок, шею. Пальцы у неё были быстрые и тёплые. Я не утерпел и поцеловал эту серьёзную девчонку.

– Цел, – сказала она наконец, будто точку поставила. – Весь цел. Садись, кормить буду, у Дарьи там всё одно до ночи не дождёшься.

Я сел на ступеньку, и она вынесла мне хлеба с салом и квасу, и села рядом, вплотную, плечом к моему плечу. С крыльца был виден кусок улицы и до нас долетал гул гульбы, а тут было тихо. Я ел, Зоя взяла своё шитьё, игла у неё пошла ровно, и так мы сидели, и лучше этого со мной за весь месяц ничего не случалось.

– Нитку-то сними, – сказала она, не отрываясь от шитья. – Отслужила.

Я вытянул из-под ворота красную нить, застиранную, выгоревшую добела. Зоя взяла её, повертела в пальцах, поглядела на свет. Что она там видела, я не спрашивал никогда. Спрятала за пазуху.

– Все воротились, – сказала она. – Все до единого. Бабы воют от счастья, слышишь?.. А я ведь знала, Ярик.

– Откуда?

– Оттуда, – она подняла на меня глаза и усмехнулась одним уголком рта. – Всё время ко мне они ходили. Придёт, сядет, где ты сидишь: Зоюшка, погадай, живой ли мой. Я не гадаю, ты знаешь. Я им всем одно говорила: твой с Кормчим ушёл. И всё. Утрётся баба и домой идёт, спать… Вот и думай теперь, что ты такое есть, коли твоё имя заместо гаданья работает.

– А сама? – спросил я тихо. – Сама-то гадала?

Зоя помолчала. Игла у неё на вздох остановилась и пошла снова.

– А мне нельзя, – сказала она ровно. – Я ежели как все начну, кто ж тогда им говорить будет… Ешь давай. Ишь, спрашивать он научился.

– А ещё что про меня говорят? Тебе же всё сносят.

– Всё сносят, – она откусила нитку. – Старухи крестятся, что душу продал. Крестятся, заметь, на твою сторону, вот и пойми их. Мужики брешут, что воду слышишь. А бабы, те умней всех. Бабы говорят просто: при нём не убивают. Понял? Не «сильный», не «страшный». При нём не убивают. За это тебе простится всё, что про тебя ещё набрешут… А хуже всех мальцы. Мальцы в тебя играют. Жердину в руку и по оврагам верещать. Смоляк третьего дня с кручи сверзился, уж больно натурально верещал. Цел, не охай. Штаны вот дошиваю.

Так вот чьи штаны. Я поглядел на ровные стежки, и стало смешно и тепло разом.

– Растим смену, Зоя.

– Растим, – сказала она без улыбки. – Все бабы как бабы. Сыновей растят, приданое шьют. А у меня, глянь, воеводы по лавкам, пушкари в драных штанах, да ты ещё, – она глянула искоса, – самый драный из всех. Рукав-то. Снимешь потом, зашью.

– Зоя.

– Ну.

– Я ведь опять уйду скоро. Вниз. Большое дело будет, больше Глотки.

– Знаю, – сказала она спокойно. – Весь город шепчет… Ты мне вот что. Ты мне скажи наперёд, когда срок станет ведом. Не со всеми, раньше скажи.

– Зачем?

– Затем, что ниток накрасить надо, – она сказала это буднично, как про квас. – Триста ниток, Ярик. Это тебе не один ворот. Загодя крашу.

Я поставил квас и обнял её, прямо с шитьём, с иглой, со всем. Она поворчала для порядку, что уколю вот сейчас сам себя, дурень, и затихла, и мы сидели так, сколько было можно.

Вскоре из переулка уже летел звонкий, деловой голос, и голос этот звал меня по всем дворам подряд.

– Иди, – Зоя отстранилась первой, как всегда. – Ищут тебя. И до завтрева, слышь, чтоб к Дарье за стол сел, а то обидится насмерть… Иди, иди. Навоюешься, приходи рукав чинить.

* * *

Искал меня Карасик, и гулять этот человек не умел в принципе. Шёл он по-взрослому, степенно, с берестой в руке, а следом тянулась вся артель, умытая до подозрительного блеска.

– Товар готовый, – доложил он, подавая бересту. На бересте был список: мыла дегтярного столько-то, белого столько, мази горшочков столько. Наварена была гора. – Лежит сухо. А ты в Устье идёшь, дядька Гнус сказывал.

– Иду, – согласился я. – Ну что, купцы. Собирайтесь, завтра отплываем. Товар ваш, торг ваш, цену сами держите. С меня место на торгу.

Степенность слетела с артели, как шапка на ветру, орали и колотили друг дружку по спинам, а Карасик стоял посреди безобразия и держал лицо из последних сил.

– И Сёмка едет, – добавил я. – Лежак на лодью возьмём, нога выходных не знает. Никодиму скажите, пусть снасть собирает.

– А я⁈ – взвился из-за спин Смоляк в свежезаштопанных штанах.

– И ты. Куда ж мы без верещальщика. Только с борта не сверзись, там круч нет, зато воды вдоволь.

Смоляк просиял и не спросил даже, откуда я знаю. А через толпу уже пробивался малец из мелюзги и орал так, что оборачивалась улица.

– Кормчий!!! На берегу лесные!!! Сам Корч приехал, с дарами!!!

Я отдал Карасику бересту и пошёл к воде.

Лесные стояли на берегу, и выглядело это как посольство.

Впереди Корч, сухой, как жердина, в лучшей свитке, с резным посохом. За ним старики рода, за стариками горка даров: связки мехов, туеса дикого мёда, лубяные короба. А чуть в стороне стоял Кряжев десяток, уже переодетый в своё, лесное, и по тому, как эти десятеро держались среди родни, видно было, что дома их встретили героями.

– Здрав будь, Кормчий, – Корч поклонился с достоинством, словно хозяин леса хозяину воды. – Люди мои воротились. Все десятеро, целы, при добыче, при чести. Сказывают, без них тебе через мшару было не пройти.

– Правду сказывают, – ответил я на весь берег. – Без них не прошёл бы никто. Они дорогу держали, они войско через гиблое место провели, как нитку сквозь иглу. Вся Глотка на их следу стоит. Кланяюсь роду.

И поклонился, тоже не низко, но при всём городе. Старики огладили бороды, по лесным прошло довольное движение, а Кряж сделался лицом ещё деревяннее обычного, что означало у него высшую меру смущения.

Дары приняли, своими отдарились, всё чин чином. А потом, когда посольская часть отошла и Корча усадили на почётное место, я подсел к нему с делом.

– Уговор у меня к тебе, Корч. Новый, большой.

Старик степенно кивнул и приготовился торговаться, это у него было написано на лице.

– Твой десяток ходил со мной третий раз. И всякий раз делал то, чего не умеет больше никто на реке. Я не про сечу, сеча у меня есть кому. Я про другое. Пройти, где хода нет. Всё увидеть и самим не показаться. Посчитать чужую силу с опушки и воротиться живыми, до единого. Это отдельное ремесло, Корч, редкое, и в нём каждый твой стоит десятка моих.

– Складно поёшь, – осторожно сказал Корч. – А ведёшь к чему?

– К тому, что десятка мне отныне мало. Война моя растёт, сам видишь. Мне надобна не горстка на один поход, а постоянная служба. Своя, отдельная, под Кряжем. И школа при ней, где старые учат молодых.

– Школа? – он пожевал губами. – Это как у попов, грамоте?

– Лесной грамоте. Той, что твой род знает от дедов, а мой не знает вовсе. Чему учить, Кряж с ветеранами сами разберут, их наука, им и передавать. Моё дело простое: кров, харч, жалованье, почёт. Твоё – учителя да молодые с верным глазом. Набирать твоих в первую голову, у них это в крови, но и моих ловких возьмём, пусть ваше с нашим перемешается. А зваться им, – я подумал, подбирая слово по росту, – лесной сторожей. Глаза мои и уши по всем берегам.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю