444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 15)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 22

Десятое лето Судимир Микулич ходил в посадниках Устья, и всё время жил меж двух жерновов.

Нижним жерновом была крикливая, жадная до зрелищ и дармового мёда площадь, готовая утром нести на руках, а к вечеру с тем же азартом бить окна и требовать на плаху. Верхним – тихая горница, где четверо стариков без имён и должностей решали, кому в этом городе богатеть, а кому тихо сгинуть в речной воде. Судимир вышел не из боярской кости – поднялся из средних торговых родов своей глоткой, цепкой памятью на десятки имён и редким умением чуять, куда качнётся толпа, за вздох до того, как она качнулась сама. Он знал цену слову. Умел бросить в ревущее вече одно имя – как давеча на казни Глеба бросил имя покойного Лобана, – и повернуть ярость пяти сотен глоток в нужное русло. Он считал себя мастером этого дела.

Но сейчас Судимир сидел за главным столом собственных палат, сжимая в побелевших пальцах резной посадничий посох, и чувствовал, как у него сохнет во рту.

Палата молчала.

Слово «Тумен» висело под сводами, тяжёлое и смрадное, как дым над горящим посадом. Шесть тысяч сабель по первому льду. И последнее, брошенное Кормчим так буднично, словно он погоду на завтра называл: «К тому я приду раньше Тумена».

Судимир скосил глаза влево, на простенок со свечами. Сонный больше не спал. Тяжёлые веки его были подняты, руки сняты с живота и лежали на коленях ладонями вниз. Гордята сидел белый как полотно, и сухие губы его беззвучно жевали воздух. Они тоже услышали. Месяц назад они думали, что купили себе цепного волкодава расчистить реку от мытарей. А волкодав вырос с медведя, сел во главе стола и только что объявил им всем, что старая жизнь кончилась.

Тишина натянулась до предела – и лопнула.

– Да ты… ты в своём ли уме, воевода⁈ – первым не выдержал Творимир, грузный верховой боярин, которого ещё у крыльца осадил Волк. Он вскочил с лавки, багровый, брызгая слюной на чистую столешницу, и страх перед давешней угрозой в нём перешибла простая боярская жадность. – Какой кулак⁈ Какая общая казна⁈ У меня вотчина от дедов! Грамоты жалованные! С какой стати мои мужики должны на твоё войско горбатиться⁈

И словно плотину прорвало – страх перед далёкой зимой уступил место страху за сегодняшний карман. Купеческий и боярский ряды взметнулись разноголосым воем:

– Чем ты шесть тысяч сабель встречать собрался⁈ Баграми да рогатинами⁈

– Казны не хватит! Город и так после пожара в убытках!

– Разоришь! До нитки всех пустишь со своей войной!

– А реку кто стеречь будет, пока ты со всей дружиной на Стрелку уйдёшь⁈ – перекричал всех купец первой руки, тыча трясущимся перстом в сторону верхнего стола. – Третьего дня у Овсеевой деревни купца посреди бела дня разули, твоим же именем прикрывшись! Ты пять сотен мечей вниз уведёшь – а тут из каждого куста лихие люди да голотьба полезет! Амбары пожгут, караваны перережут!

– Верно орёт! – подхватил Творимир, оглядываясь на соседей в поисках поддержки. – Покуда ты там с ханом меряешься, нас тут свои же холопы да пришлые пограбят!

Судимир поднял было посох, набирая в грудь воздуха, чтобы рявкнуть и осадить гвалт по уряду, но рука его замерла на полпути.

Кормчий поднимался из-за стола.

Он вставал неспешно, без суеты, и в том, как он расправил плечи и положил обе ладони на тёмный дуб столешницы, было что-то такое, отчего у самого Судимира холодок пробежал под лопатками. Посадник повидал на своём веку всяких крикунов и воевод. Одни брали горлом, другие стучали железом, третьи начинали юлить и считать на пальцах, выторговывая по резане.

У этого человека лицо было спокойное, жёсткое, будто вырубленное из серого берегового камня. Он даже не смотрел на орущего Творимира – он смотрел сквозь всю палату, поверх бобровых шапок и мужицких голов, и ждал.

И палата, захлёбываясь собственным криком, начала замолкать. Первыми замолчали ближние к верхнему столу. За ними оборвали лай купцы в середине. Последним, поперхнувшись на полуслове, плюхнулся обратно на лавку Творимир – потому что оставаться стоять одному под этим взглядом оказалось выше его боярских сил.

Кормчий выдержал ещё три долгих удара сердца, пока в гриднице не стало слышно, как гудит за окном ветер с Молгвы.

И тогда он заговорил.

– Разорю, говорите? – голос Кормчего прозвучал тихо, но в вымершей палате каждое слово упало, как гиря на весы. – Казны не хватит?

Судимир невольно подался вперёд. Он ждал крика, ждал кулака по столу, а Кормчий говорил вполголоса, заставляя всю сотню людей затаить дыхание и тянуть к нему шеи, чтобы не прослушать ни звука.

– Вы сидите на золотом дне и плачетесь о бедности, – продолжал Ярослав, медленно обводя взглядом купеческие и боярские ряды. – У вас под сапогами – сто вёрст рыжих болот, набитых рудой до самого края. У вас за околицей – вековой корабельный бор, какого ни в Булгаре, ни в степи в глаза не видывали. А чем вы торгуете⁈

Он вдруг выпрямился, и голос его резко, на полтона пошёл вверх, набирая звонкую, злую силу:

– Вы гоните вниз сырую шкуру за одну резану, чтобы булгарин выдубил её и продал вам же сапогом за три! Вы сплавляете за гроши круглый лес и сырую крицу, чтобы чужие кузнецы ковали из неё сабли, которыми вас же потом и режут! Сто лет вся эта река горбатится, как батрак на чужом поле, отдавая добро за бесценок и покупая обноски втридорога!

На купеческой лавке кто-то крякнул и опустил глаза. Попал, отметил про себя Судимир с холодным восхищением. Не в бровь, а в самую печёнку попал.

– Этому – конец! – кулак Кормчего обрушился на столешницу так, что подпрыгнули медные чары, и весь верхний стол вздрогнул. – С нынешнего дня с нашей воды на сторону не уйдёт ни одно сырое бревно! Ни один пуд некованой крицы! Ни одна неделаная шкура! Сырьём торгуют нищие и холопы! Мы будем делать из этого куска реки крепость – и эта крепость сама себя накормит, оденет в сталь и озолотит каждого, кто не прячет рук!

Он не дал им опомниться и начать считать вразнобой. Пошёл вдоль стола, чеканя шаг и поворачиваясь от ряда к ряду. Слова его летели как удары боевого цепа.

– Спрашивали, откуда взять железо на войско и чем занять голодных мужиков, чтоб на купеческие лодьи не кидались⁈ – он ткнул пальцем в левое крыло, где сидели Овсей и деревенские старосты. – Вот ответ! С завтрашнего утра вся округа выходит на болота! За каждый короб мытой руды, за каждый воз древесного угля казна платит мужику чистым серебром прямо в руки! Таскать болотную грязь за десятки вёрст мы не станем – у каждой большой мшары, как уже заложено у старосты Овсея, встанут малые сыродутные печи! Деревня даёт крицу на месте – и деревня с первого дня при хлебе и при деньге!

По старостиному ряду прошёл жадный выдох. Мужики закивали, переглядываясь – Овсей сидел прямой, как свеча, и сжимал бороду в кулаке.

– Дальше – ковка! – Кормчий уже смотрел на суровые лица старших кузнецов устьевского ряда. – Ручным молотом на войско брони не накуёшь, руки отвалятся! Ковать за нас будет вода, а зимой лошади! В Хлынове у Микулы, здесь под Устьем и на быстрых притоках мы ставим запруды и водяные колёса! Вода не устаёт и каши не просит! Колёсные меха раздуют большие домны, а многопудовые водяные молоты погонят то, чего эта земля ещё не видала! Кованую вразгон полосу и широкий железный лист!

Старший кузнец устьевского ряда, привстал с лавки, забыв, где находится, и глаза у него под нависшими бровями горели, как два горна:

– Листом, говоришь, воевода?.. Водой тянуть⁈

– Водой! – отрубил Кормчий. – И весь ваш кузнечный ряд с сегодняшнего дня садится на это железо! Половина пойдёт в ратную казну – мы оденем пехоту не в дедовские кольца, а в цельные стальные брони, которые ни стрела, ни сабля не берёт! А вторая половина пойдёт в торг! Только продавать чужим купцам мы будем не чушку за медяк, а готовый железный лист, полосу, сошники, топоры, котлы и кованый гвоздь бочками! Для своих артелей и своей стройки – по своей, малой цене! А на вывоз, за Новый Волок и вниз – втридорога! И оторвут с руками, потому что другой такой стали ни у кого на триста вёрст нет!

На купеческой половине ахнули. Купец первой руки, ещё минуту назад кричавший про разорение, вдруг замер с полуоткрытым ртом, и Судимир увидел, как в его глазах страх мгновенно сменяется лихорадочным счётом. Гвоздь бочками. Листовое железо на север через новый волок, без мыта… Да это же не убыток. Это такие барыши, каких и деды во сне не видали!

А Кормчий не сбавлял хода – он уже бил в другой край стола, туда, где сидели Гудим со сплавщиками, древоделы и низовые князья:

– Второе наше золото – лес! Кругляк за гроши больше с реки не уйдёт! На протоках рядом с молотами встанут колёсные пильни! Водяное колесо поведёт пильные рамы – бревно само пойдёт в чистый брус и корабельную доску! Плотники и столяры сядут резать на продажу готовые барочные наборы, срубы, добротную мебель, лари и сани! Князь Борис на низах уже ставит канатные и бондарные дворы – вся рыба, соль и смола пойдут в наших дубовых бочках!

– Уже ставим! – громыхнул за верхним столом толстый Борис, багровея от гордости и стукнув кулаком по дубу так, что зазвенели ложки. – Дуб с увалов валим, коноплю заложили!

– И ни одна щепка в лесу не сгниёт даром! – голос Ярослава звенел под самыми сводами, вгоняя палату в тяжёлый, как поступь пехоты, ритм. – Сучья, пни и кору – в смолокурни, дегтярни и поташные буды! Нам нужны сотни бочек вара, дёгтя и чистого поташа! И даже опил из-под водяных пил пойдёт в дело до последней горсти: ольховый и дубовый опил – в большие коптильни холодного дыма! Будем гнать копчёную рыбу и мясо, которые не тухнут месяцами – и войску в поход, и купцам в дальние караваны за чистое серебро!

Гудим на своей лавке шумно, во всю богатырскую грудь выдохнул и хлопнул лапищей по колену:

– Вот это по-нашему! Вот это дело!

Судимир смотрел на палату и не узнавал её. Ещё десять минут назад здесь сидела перепуганная, разрозненная толпа, готовая перегрызть друг другу глотки из-за старых привилегий и страха перед степью. А сейчас этот человек в простом чёрном кафтане сшивал их всех – князей, купцов, старост, кузнецов – одной стальной ниткой. Он не просил у них подаяния на войну. Он бросал им под ноги целую державу, где каждое колесо крутило соседнее и сыпало серебром в общий котёл.

И прежде чем этот горячий гул успел вылиться в крик, Кормчий сделал полшага назад и коротко кивнул сухому старику в прожжённом кафтане, стоявшему за его плечом.

Грек вышел к столу вразвалочку, с таким лицом, будто его оторвали от хорошего сна ради стада баранов, и без всякого почтения грохнул на столешницу длинный ящик с перегородками. В гнёздах звякнули пузатые глиняные склянки, залитые разноцветным воском, подпрыгнули тёмные куски мыла и тугие связки какого-то сушёного бурьяна.

По рядам пополз брезгливый шепоток. Устьевские знали этого типа как полоумного чернокнижника, у которого вечно что-то взрывалось, воняло тухлыми яйцами и палёной шерстью, а сам он крыл соседей такими словами, что у извозчиков уши сворачивались в трубочку. Видеть его в посадничьих палатах рядом с князьями было дико. Даже седой протопоп в красном углу нахмурил кустистые брови и покрепче перехватил посох.

– А теперь о тех, кто не рубит лес и не стоит у горна, – сказал Кормчий, давая старику место. – В каждой деревне есть бабы, старики и мелюзга. И вокруг каждой деревни – вёрсты болот и боров. С нынешнего дня в Устье и Хлынове под рукой Грека встают Зелейные дворы и первая большая Аптека.

– Чего-о встаёт? – вытянул шею кто-то из дальних старост. – На кой-нам его варево бесовское?

Грек медленно повернул голову на звук, прищурил один глаз и смачно сплюнул на чистый пол.

– На кой, спрашиваешь, пень ты лесной? – голос у старика оказался скрипучий, едкий, как купорос, и говорил он так, будто каждого в этой палате лично презирал за непроходимую тупость. – А на то, что вы, идиоты немытые, после каждой драки мрёте не от железа, а от собственной дури! Вас саблей чиркнут на палец, а вы в рану паутину с избы суёте да конским дерьмом прикладываете! А через три дня – жар, рука синяя, вонь на всю весь, и несут вас, дураков, вперёд лаптями на погост!

В купеческом ряду кто-то подавился кашлем. Судимир хотел было стукнуть посохом для приличия, но раздумал – уж больно хорошо старый чёрт приложил.

– У вас под лаптями лекарство ковром растёт, только вы по нему ходите и не видите ни хрена! – Грек выдернул из ящика пучок седого болотного мха и потряс им перед носом толстого Бориса. – Вот эта трава гной из раны тянет чище любого заговора! В борах живица сосновая по стволам течёт, зверобой да ивовая кора от горячки под каждым кустом! Мы ставим варницы и перегонные кубы! Каждая деревенская баба, каждый сопляк получат от казны живую монету за сбор мха, трав, кореньев, и медвежьего сала по моему списку! Только пусть собирают то, что велено, а не поганки свои, иначе я эти поганки им же и засуну!

Он бросил мох обратно в ящик и вытащил чёрный, пахнущий дёгтем брусок:

– А вот этим мылом будете мыть свои паршивые задницы и раны промывать, чтобы ни вошь вас в походе или на работах не жрала, ни гниль не брала! Что сверх войска и своей нужды наварим – мази, настойки от лихоманки, вытяжки – пойдёт в купеческие караваны. В больших городах за чистую склянку без обмана платят серебром по весу глины, потому что подыхать от чирья ни одному боярину неохота! Всё сказал. Кто не понял – тот дурак, пусть помирает так.

Грек запахнул свой прожжённый на груди кафтан, развернулся и преспокойно потопал обратно к стене, ворча себе под нос что-то про стадо непуганых ослов.

В палате повисла ошарашенная тишина, а потом на лавке старост кто-то хохотнул. Следом крякнул Гудим, затрясся животом чернобородый поп с погоста и прогудел на весь красный угол:

– Языкаст старик, прости Господи, ровно крапивой высек! А только правду режет: траву да корень Господь человеку на исцеление дал. Коли без бесовских шептаний варить – доброе дело!

Смешок прошёл по рядам, сбивая давешнюю остолбенелость, люди задышали вольнее. И в эту передышку со скамьи снова поднялся боярин Творимир. Гонор с него уже слетел, но осторожная хозяйская сметка заставила сказать:

– Складно всё у тебя, Кормчий. И печи, и пильни, и зелья этого безумного… Да только плотины с колёсами да домны за неделю не рубили отродясь. Такое хозяйство, дай бог, к осени раскачаем, к Покрову. А ты через седмицу пять сотен лучших мечей на Стрелку уведёшь! В города и на стройки со всех концов повалит пришлый сброд! Кто реку и амбары наши сейчас стеречь будет? И что делать, ежели беда не станет ждать твоей осени⁈

Усмешки на лавках разом погасли. Судимир видел, как при этих словах переглянулись купцы и как нахмурился за верхним столом князь Давыд.

Кормчий шагнул к самому краю стола.

– К осени⁈ – переспросил он так жёстко, что Творимир невольно отшатнулся. – Забудьте это слово! Нет у нас никакой осени! Сейчас конец весны – и никто не даст нам всё лето вальяжно раскачиваться да чесать затылки!

Он ударил ладонью, отсекая саму мысль о передышке:

– Вы думаете, у нас один враг – хан за зимним льдом? Оглянитесь вокруг! Мы сидим посреди волчьей стаи! Наверху, в трёх верстах от нашего нового волока, сидит битый князь Изяслав с пятью сотнями гриди и ждёт любого нашего промаха, чтобы вцепиться в горло! За лесами и на соседних реках сидят другие князья, которые спят и видят, как бы прибрать к рукам богатую воду! Да со Стрелки в любой день могут пойти вверх отряды людоловов! Враг может ударить и с юга, и с севера, и через месяц, и через две седмицы!

В гриднице снова стало тихо – той звенящей тишиной, когда до людей доходит, что земля под ногами уже горит.

– Поэтому строить к осени мы не будем! – чеканил Кормчий, и каждое его слово падало в ряды приказом. – Первые печи у болот, первые запруды, пильни и молотобойни должны встать и дать железо в ближайший месяц! За четыре седмицы! Мы выгребем все запасы, поднимем все артели, поставим плотников и землекопов работать! И ждать, пока кто-то принесёт вам готовое на блюде, никто не станет – каждый, кто сидит за этим столом, вкладывает в дело всё, что может! Вы на своей земле эти мельницы и кузни поднимаете, для своего же барыша! У кого есть лошади и подводы – даёт подводы! У кого есть хлеб в амбарах, инструмент и железо в клетях – открывает клети сегодня же! А главное серебро – самое большое, какое эта река видала, – вложу я! Мы уходим на Стрелку через считанные дни! Там к межени со всего юга свезли лари с серебром – покупать нашу кровь! Через две седмицы я вернусь оттуда с этой казной – и за каждую подводу, за каждую ночную смену, за каждый пуд руды и каждое срубленное бревно будет плачено полновесной монетой до последней резаны!

Он повернулся к Творимиру и купеческому ряду:

– А про пришлых и разбой за моей спиной – слушайте уряд! Голодный мужик с кистенём на дорогу не полезет, потому что уже завтра получит в руки лопату и серебро за руду! А для тех, кто захочет поживиться в мутной воде, река от Нового Волока до Глотки запирается намертво! С каждых десяти дворов сегодня же встаёт береговая стража и ополчение! На каждом плёсе – дозорные лодки и маяки со смолой! Заставы Гудима, Третьяка, Первуши и воеводы Грини перекрывают русло – ни один чёлн без учётной бирки не проскочит!

Судимир краешком глаза уловил, как в полутёмном простенке у свечей впервые за весь Сход чуть приподнял голову Молчун.

– И сверх видимой стражи, – голос Ярослава стал сухим, как треск ломаемой кости, – в каждом городе, на каждом перевозе, в каждой корчме и у каждых ворот с нынешнего дня стоят мои глаза и уши. Каждого пришлого просветим до подноготной. Кто пришёл работать в три пота – тому хлеб и серебро. А кто выйдет на берег с разбоем, кто тронет купеческий воз или вздумает шептаться с Изяславом за моей спиной… – Кормчий сжал пятерню в кулак, – того к суду возить не станут. Поймали с поличным – вздёрнули на первом же суку у воды!

Творимир медленно сел на лавку и утёр рукавом мокрую шею.

А Судимир Микулич смотрел на Кормчего и чувствовал, как от этого бешеного, беспощадного напора у него самого перехватывает дух. Четыре седмицы вместо полугода. Работа ночью при факелах. Война на все четыре стороны света. Любой другой правитель таким разговором вогнал бы палату в смертную тоску – а этот только раздувал в них злой, отчаянный кураж. Когда времени бояться нет, остаётся только брать топор и рубить.

– Времени на раскачку у нас нет! – грянул под своды голос Кормчего, собирая всю палату в одну натянутую струну. – Сегодня выходите из этих дверей – и с рассвета вся река встаёт к горнам, на болота и на плотины! Мы оденем наши берега в сталь быстрее, чем враги успеют сообразить, откуда пришёл гром! Кто с нами в одном кулаке⁈

Полвздоха тишины.

И первым с грохотом, отшвырнув назад лавку, во весь свой медвежий рост поднялся плотогон Гудим:

– Замошье – в кулаке! Завтра же лес погоним!

За ним, как по команде, рванулись с мест Овсей, смолокур и все деревенские старосты, ударяя мозолистыми кулаками по столешницам.

– Кузнечный ряд – в три смены встанет! – взревел кузнец, потрясая над головой чёрным кулачищем. – Давай колёса, воевода, за месяц сделаем!

За верхним столом поднялся седобородый Давыд с Глотки, рядом с ним вскочил молодой Василько, а с самого края, путаясь в длинной отцовой кольчуге, звонким, срывающимся мальчишеским баском выкрикнул Вячко:

– Каменный ручей – в строю, Кормчий!

И палату прорвало. Вскочил толстый Борис, колотя ладонями по дубу, поднялся чернобородый поп с погоста, перекрывая общий крик своим медвежьим рёвом, повскакивали купцы – и суконщики, и даже боярин Творимир, бледный, с трясущейся бородой, вскочил вместе со всеми и застучал кулаком по столу, потому что остаться сидеть сейчас значило стать врагом всей этой ревущей, неостановимой силы.

Сто глоток били под своды в один такт, как вёсла на боевом разбеге:

– В кулаке! В кулаке! Любо-о!

Судимир Микулич повернул голову к простенку со свечами.

Там, среди всеобщего грохота, Сонный поймал взгляд посадника и медленно, веско опустил голову один раз. Лари Устья открывались прямо сейчас.

Судимир выдохнул, чувствуя, как по спине бежит злой мороз, поднялся во весь рост и со всего маху вбил окованный конец посадничьего посоха в плахи пола.

Времени на раскачку больше нет.

Глава 23

Большой Сход разошёлся за полдень, но в посадничьих палатах всё ещё стоял тяжёлый, нагретый сотней тел дух – пахло дегтем, овчиной, воском и речной сыростью. Снаружи, на залитой солнцем площади, громыхали телеги, ржали кони и перекликались старосты: люди разъезжались по берегам как оглашенные, торопясь до темноты развернуть обозы и с утра погнать мужиков на болота.

А в гриднице остались восьмеро.

Когда за последним из купцов захлопнулась створка, Волк молча подошёл к дверям и с лязгом загнал в скобы засов. Во дворе под окнами и у крыльца уже встали его парни – отсечь любую любопытную душу, которой вздумается приложить ухо.

Я сидел во главе длинного стола, пил остывший взвар из глиняной кружки и смотрел, как в косых солнечных лучах, бьющих сквозь слюдяные оконницы, медленно оседает пыль. Голос после утреннего крика сел и першил, спина под рубахой взмокла, но главная работа на сегодня только начиналась. То, что я вбивал в головы на Сходе, было для всей реки – чтобы сбить оцепенение, дать веру и связать круговой порукой. А теперь предстояло говорить с теми, кто будет делать всё это руками.

Рядом, закинув ногу на ногу, устроился Щукарь. Дед смотрел на посадничьи хоромы без всякого почтения и только косился на меня из-под кустистых бровей – знал уже по опыту, что если я велел ему остаться, то спокойной жизни не предвидится и сейчас опять начнётся какая-нибудь «задумка». Рядом с ним сидел Домаш, старшой устьевского кузнечного ряда, – кряжистый, широкоплечий, с седой клочковатой бородой и руками, от пальцев до локтей покрытыми старыми белыми ожогами. За Домашем спокойно сложил на коленях сухие узловатые ладони носатый дед Векша, голова плотницкого конца, а четвёртым жался к краю плечистый, старый мельник Михей с верхних городских запруд – его по моему слову привёл Судимир.

По правую руку от меня сидели свои: Гостомысл, сам посадник Судимир Микулич, всё ещё слегка ошалевший от того, во что за одно утро превратился его город, и вернувшийся от дверей Волк.

А из тени простенка, где в углу догорали четыре свечи Братчины, бесшумно вышел к столу Молчун.

Мастера на лавке разом подобрались. Мельник Михей невольно отшатнулся, Домаш нахмурил жжёные брови, и даже невозмутимый Векша чуть прищурил глаза – в Устье этого тихого человека в сером кафтане по имени не окликали, но кто за кем стоит в городе, ремесленные старшины чуяли шкурой.

Молчун положил перед собой стопку тонко выделанной бересты, разгладил её сухой ладонью и поднял пустой, немигающий взгляд на лавку напротив.

– Сразу скажу, мастера, чтобы после обид не было, – начал я негромко, ставя кружку на дуб. – На Сходе я говорил про водяные кузни и пильни для всей реки. Людям надо было показать размах. Но то, что мы сейчас разложим на этом столе, на сторону уйти не должно. Ни сегодня, ни через год, ни через десять лет.

Я обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом лице.

– Первый же лазутчик Изяслава с волоков, первый соглядатай из Булгара или со Стрелки, который пронюхает, как устроены наши валы, молоты и самоходные пилы, увезёт эту науку к себе. И через год наше же железо придёт резать нас. Поэтому с сегодняшнего дня вы – не просто посадские старшины. Вы – головы закрытых дворов.

– Закрытых – это как же, батюшка воевода? – басовито спросил Домаш, скрестив на груди обожжённые руки. – С дугами твоими самострельными понятно было: мы отковали, а твой Микула у себя в Хлынове за запертой дверью до ума довёл. А водяную кузню в мешок не спрячешь. Она гремит на две версты, и уголь с рудой к ней обозами возят.

– Спрячешь, Домаш, – ответил я. – Каждая водяная молотобойня и каждая пильня, которую мы заложим здесь, на быстрых речках под Устьем, и у меня в Хлынове, ставится как отдельная крепость. У этих дворов даже прозваний не будет – только счёт по числу. Первый двор, Второй, Третий. Вокруг запруды и сараев ставим глухой тын в два обхвата, с воротами и дозорной вышкой. Руду, уголь и кругляк возчики сваливают на внешнем выгоне, за сто шагов от ворот. Внутрь, за тын, к колёсам, валам и горнам, не ступит ни один чужой человек – ни купец, ни боярин, ни подвозчик. Даже Судимир Микулич без моего знака туда не войдёт.

Посадник сбоку только крякнул и развёл руками – мол, сами слышите, каков порядок.

– Стеречь каждый номерной двор днём и ночью будет военный караул, – продолжил я, кивнув на Волка и Гостомысла. – А людей в свои артели вы отберёте сами. Только самых рукастых и надёжных, без пьяниц и пустобрехов. Жить они станут прямо внутри тына, с семьями – срубим им там чистые избы и бани. Жалованье вам и вашим мастеровым я кладу тройное против любого городского заработка. Хлеб, мясо, соль – от казны без счёта. От всех посадских податей и берегового ополчения ваши люди освобождаются насовсем.

Мельник Михей крякнул и заёрзал на лавке, но Домаш с Векшей даже бровью не повели, а Щукарь только хмыкнул в бороду. Тёртые были старики – понимали, что за тройное серебро и спрос будет тройной.

– А теперь про спрос, – я повернул голову к Молчуну.

Тот не стал повышать голоса. Просто поддел ногтем верхний лист бересты и заговорил своим тихим, пустым голосом, от которого в солнечной гриднице сразу потянуло холодным погребом:

– У тебя в кузнечном ряду, Домаш, младший подмастерье у Сысоя, Гришка Рябой, третью седмицу бегает за старые склады к вдове-корчмарке. Пьёт в долг, а спьяну хвалится, какую снасть вы для Кормчего по ночам ковали. Долгу на нём – четыре гривны серебром, а у той вдовы родной брат на волоках у князя Изяслава в конюхах ходит.

Домаш медленно налился дурной, тёмной кровью. Пальцы его на груди сжались так, что побелели старые шрамы от окалины.

– У тебя в плотницком конце, Векша, – Молчун перевернул лист, даже не глянув на побагровевшего кузнеца, – племянник третьего дня с чужими лодочниками у перевоза в зернь продулся. А у тебя на верхней мельнице, Михей…

– Поняли они, тихий человек, не стращай дальше, – хмыкнул рядом со мной Щукарь и хлопнул сухой ладонью по столу. – Тут не мальцы сопливые сидят, у каждого за спиной свой ряд. Ты им, Кормчий, прямо скажи, чего за длинный язык будет, да к делу перейдём.

– Спрос военный, – подал голос Гостомысл. – Мы через считанные дни уходим на Стрелку. Сотни мужиков пойдут под сабли и стрелы, чтобы вы здесь могли спокойно пилить лес и ковать сталь. Поэтому всякий, кто войдёт за тын номерного двора, целует крест и даёт роту. Что видел внутри – забыл у порога. Кто вынесет со двора хоть щепку с разметкой, кто пустит за ворота чужака или спьяну своей же бабе на перине проболтается, как устроен вал и пила, – тому суда не будет.

– Вовсе не будет, – подтвердил Молчун, аккуратно выравнивая стопку бересты. – Мои люди возьмут тихо, в ту же ночь. И болтуна, и того, кто слушал. Поутру найдут под яром в воде – пошёл купаться да судорога свела.

В палате повисла тишина. Мельник Михей перекрестился, а Домаш мрачно сплюнул под ноги:

– Гришку Рябого я нынче же сам батогом вдоль хребта огрею и с кузнечной улицы взашей вышибу – пущай за воротами навоз гребёт. А за остальных своих мастеров головой поручусь. Нешто мы дурни, батюшка воевода? Коли ваши парни за нас на Стрелку кровь лить идут, мы что ж – из-за корчмарского трёпа им в спину нож сунем?

– Дерево молчком растёт, – спокойно добавил носатый Векша. – Мои лишнего не сболтнут, воевода. У нас народ смирный, языком тесать не приучен.

– Ну вот и славно, – Щукарь довольно крякнул и повернулся ко мне, прищурив глаз. – Слыхал, Кормчий? Люди понятливые. Мы с твоими чертежами ещё с первого «Плясуна» да с «Нави» секреты держать научились, теперь и устьевских к делу пристегнём. Давай, выкладывай свои художества, пока солнце не село. Поглядим, чего ты там опять для моих старых костей удумал.

Я усмехнулся и одним движением сгрёб в сторону блюда и кружки, освобождая широкую середину столешницы. Волк молча положил передо мной горсть чёрных берёзовых углей из жаровни и кусок белого мела.

– Слушайте внимательно и глядите в оба, – сказал я, наклоняясь над столом. – Потому что я вам сейчас нарисую, как оно должно работать. Но я кормчий, моё дело – корабль и вода. А как собрать эту машину в нашем дереве и в нашем железе, пока мы ходим на Стрелку, чтобы она не развалилась к лешему с третьего удара, – додумывать будем вместе, прямо сейчас. Моей головы тут мало. Мне ваша сметка нужна.

Щукарь первым подвинулся ближе, навалившись локтями на стол, а следом за ним через столешницу подались вперёд и трое устьевских стариков, уставившись на уголёк в моих пальцах.

Уголь с сухим шорохом побежал по светлому дубу столешницы.

Я начал с самого простого – с того, что мельник Михей и плотник Векша знали с малолетства. Круг водяного колеса с лопастями. От него через стену сарая тянется толстое бревно – главный вал.

– Воду сверху на колесо пускаем, по деревянному жёлобу, – пояснил я, прочерчивая стрелку над лопастями. – Так силы втрое больше выйдет, чем если снизу течением крутить. Колесо вертит вал. А в сам вал, вот тут, вбиваем выступы – кулаки. Четыре штуки по кругу, крестом.

Я быстро набросал рядом с валом массивную деревянную балку на стойках – рычаг молота. Короткий его хвост заходил прямо под кулаки вала, а на длинном конце висела башка молота над наковальней.

– Глядите сюда, – я постучал углём по чертежу. – Вал крутится. Кулак набегает сверху, бьёт по короткому хвосту молота и давит его вниз. Нос с башкой взлетает вверх. Потом кулак проворачивается дальше, соскакивает с хвоста – и молот всей своей тяжестью ухает вниз на наковальню. Следом идёт второй кулак, снова давит на хвост, снова поднимает и бросает. Колесо сделало один оборот – молот ударил четыре раза.

За столом стало тихо.

Мельник Михей навис над рисунком, шевеля губами и поводя заскорузлым пальцем по воздуху – прокручивал колесо в уме. Носатый Векша прищурился так, что глаз почти не стало видно. А кузнец Домаш смотрел на угольные линии и медленно багровел от закипающего в нём спора.

– Ладно нарисовано, воевода, – первым нарушил молчание Михей, почесав затылок. – По-мельничному ежели глядеть – вертеться оно будет. Только вот закавыка. На мельнице жёрнов крутится ровно, без рывков. А тут твои кулаки со всего маху бьют в хвост бревну, да ещё и колесо на валу тяжёлое висит. Знаешь, что через полдня станется?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю