444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Корч долго молчал, глядя на воду. Торговаться хотелось ему по привычке, а выгоду он уже видел, старик был не промах. Но заговорил он о другом, и правильно сделал.

– Молодых от рода отрывать, Кормчий, это не мёд отдать. Это кровь отдать.

– А я и не даром прошу. За всякого, кого отдашь в науку, роду плата вперёд, как за работника. Сгинет на моей службе, роду вира, щедрая, по моему слову. А выучится, и будет у рода не десяток удалых, а полсотни, при серебре да при имени. Ты вот о чём подумай, Корч. Твои молодцы доселе дальше своих бортей не хаживали. А теперь про Кряжевых леших вся река говорит, от Устья до Глотки. Дальше больше говорить станут.

Вот это его и взяло. Он огладил посох, поглядел на своих десятерых, стоявших среди родни героями, и я видел, как он примеряет к картинке не десять человек, а пятьдесят.

– Кряжа, стало быть, старшим.

– Кряжа. Лучше нет.

– Кряж! – позвал Корч, не оборачиваясь. – Поди сюда. Про тебя речь, а ты стоишь, уши греешь.

Кряж подошёл, выслушал, помолчал, как всегда. А когда до него дошло, что ему дают, он сделал то, чего я не видал за три похода. Коротко, одними губами улыбнулся, той улыбкой, в которой у него пряталась зубная боль, означавшая высший восторг.

– Школу, значит, – сказал он. – Добро. А то помрём с дедами, и наука с нами помрёт. А так пущай живёт.

– Вот и сговорились, – я поднялся. – Подробности после обсудим.

* * *

Отходили через день, поутру, и пристань опять была полна, только теперь провожали по-доброму.

Грузились весело. Карасикова артель таскала свои короба и Карасик лично проверял каждый короб на сухость. Сёмкин лежак принайтовили на корме «Нави», под навесом. Никодим долго колдовал над снастью с колышками, чтоб держала на качке. Сёмка уже ходил вокруг, гордый, как князь на пиру.

Шли все, кому на сходе быть положено. Волк с малой дружиной, Гриня, Бурилом оставался на хозяйстве, зато Кряж шёл. Им закупить надо было веревки на сети. Гостомысл со своими твердецкими ждал у сходней, и вот тут случилась интересная картинка.

Старик стоял над артельными коробами и принюхивался. Потом поддел крышку, заглянул, и борода у него поползла набок.

– Мыло, – определил он. – Дегтярное… Эй, малой. Это же вы варили?

– Мы, – Карасик вырос перед ним, как из-под мостков, и подбоченился. – Артельное. На торг везём, в Устье. Дегтярное от гнуса и для ран, белое для бань, мазь в горшочках. Товар сухой, лёжаный, цену держим честную.

Гостомысл поглядел на него сверху вниз. Потом медленно полез в свою сбрую, в гнездо у пояса, и вытащил горшочек с неровными пальчатыми вмятинками по краю.

– А такое, – спросил он, – не ваших ли рук?

– Наших! – артель сгрудилась за спиной вожака разом. – Это походная мазь! Для войска варили! А ты, дяденька, только узнал⁈

– Я ещё с мшары узнал, – сказал Гостомысл.

И замолчал. Стоял старый воевода над мелюзгой, держал горшочек в ладони и смотрел на них так, что артель притихла. Я-то помнил, что он тогда сказал в мшаре, вертя этот горшочек: войско детвора снаряжает, и на совесть. Вот она и стояла перед ним, эта детвора, умытая, деловая, с коробами товара.

– Мазались всем войском, – проговорил он наконец. – От мошки спасала так, что любо дорого. Кланяюсь, стало быть, – и наклонил седую голову, всерьёз, как давеча Корчу. – Спасибо, мастера.

Артель онемела. Карасик покраснел до ушей, засопел и справился первым.

– Носи на здоровье, воевода. А как выйдет, приходи, ещё дадим. Тебе, – он помялся и махнул рукой, решившись на невиданную щедрость, – тебе даром.

– Даром? – Гостомысл поднял бровь. – Э, нет, брат. Даром нельзя. Товар добрый, за добрый товар платят, – он отвязал от пояса калиту, выудил резану и вложил Карасику в ладонь, как на большом торгу. – Вот. Почин вам. Первый покупатель я, запомните. С первого покупателя торг и стоит.

Вот теперь артель заорала. Резану передавали из рук в руки, разглядывали, пробовали на зуб, а Карасик держал её потом в кулаке до самого отплытия, и кулак не разжимал, по-моему, даже за кашей.

Отвалили с полуденной водой. Дарья насовала нам узелков с харчем на всю лодью. Наказала мне, чтобы я Зою берег, ведь она, на этот раз, со мной отправилась. Город кричал вслед, стучали топоры, недостроенная улица глядела свежими срубами.

А через час хода подали голос пороги – прорва ревела за поворотом. Гриня, услышав, вышел на нос и встал там, вцепившись в планширь. Он глядел на это кипение долго, во все глаза, а когда я повёл «Навь» в свой проход, вдоль самого камня, сквозь рёв и мокрую пыль, он, по-моему, не дышал вовсе.

Выскочили на верхний плёс, в тишину. Гриня отлепился от планширя, вытер мокрое лицо и оглянулся на котёл.

– Дверь, – сказал он. – Вот она, стало быть, какая, твоя дверь. Я ж в неё стучался, Кормчий. Людей слал, сам над картами сидел, всё гадал, где ж этот град хоронится… А ты, выходит, за этим вот и жил.

– За этим и жил, – согласился я. – Привыкай, воевода. Теперь и ты за этим живёшь.

Река распахнулась вверх, широкая, вольная, обжитая. Где-то там, за поворотами, лежала рыбацкая деревенька, где нас помнили по доброму делу. За ней Яр. А за Яром Устье, и сход, на который съезжалась вся река.

Я стоял у потеси и улыбался.

Шли наверх. С победой за спиной.

Глава 18

Деревню Овсееву я узнал издали, по корабликам.

У мостков, на тихой воде, качалась щепочная флотилия в пять вымпелов, и это означало, что у здешнего адмирала Нечайки всё по-прежнему. А вот дальше по-прежнему не было. У берега, где сохли чиненые-перечиненые снасти, теперь стояли вешала с добрыми неводами, у мостков прибавилось лодок, и над одним двором поднимался новенький сруб. Деревня, с которой сняли заставу, задышала, это было видно с воды.

Только встречали нас нынче не так.

Народ высыпал на берег, едва разглядели чёрный флаг, и бежали к мосткам с радостью, но радость была пополам с чем-то ещё. Бабы жались кучками, мужики переговаривались хмуро, а впереди всех, у самой чалки, подпрыгивал Нечайка и орал через воду, не дожидаясь сходней.

– Кормчий!!! Кормчий, а у нас худое!!! У нас купца пограбили!!! Твоим именем!!!

Вот так. Не здравствуй, не рыба ловится. С места в карьер.

Овсей ждал у сходней, с шапкой в руке, и кланяться ему я не дал, перехватил за плечи. Постарел старик или это забота его согнула. Он глянул на меня снизу, из-под седых бровей, и сказал тихо, раньше всех приветствий.

– Пришёл, батюшка. А я ведь ждал, что придёшь. Сеяное, оно всходит… Только всходы у нас тут нынче дурные пошли. Сам погляди.

На бревне у мостков, где когда-то сиживал сам Овсей со своей худой снастью, сидел чужой человек. Купец, по одёже видать, из средних, и выглядел он, как мужик, которого вынули из проруби: серый, мятый, с остановившимися глазами. При нашем подходе он поднялся, поглядел на мой флаг, на чёрное платье моих людей, и лицо у него сделалось такое, что я понял всё раньше рассказа. Он нас не боялся. Он нас узнавал.

– Ну, – сказал я ему. – Сказывай, мил человек. Как было, где было, когда.

– Да что ж сказывать… – голос у купца был прямо выжженный. – Нынче утром, в сумерках ещё. Ниже тут, в протоках, где острова. Вышли на лодке, тихо вышли, по-умелому. В чёрном все. Старшой поклонился этак вежливо и говорит: не обессудь, торговый человек, Кормчему на войско надобно. Река, говорит, вольная, а война дорогая… Лодью забрали со всем товаром, воск у меня был, кожи, соль обратная. Нас на долблёнку посадили, весло дали. Никого пальцем не тронули, вот те крест. Ступайте, говорит, и Кормчему кланяйтесь.

Он помолчал и поднял на меня глаза.

– Я, батюшка, свою резану завсегда платил, ещё при Глебе. И по-новому, по-вольному, ходил уже дважды, нахвалиться не мог. А коли теперь этак оно повернулось, что войску твоему моя лодья занадобилась, так ты хоть скажи, какой с меня ещё спрос будет. Я ж не знаю теперь, чего ждать-то.

Вот оно. Он не жаловался, а новые правила узнавал, потому что решил, что ограбил его я.

Сзади у меня стало очень тихо. Гнус не острил, Бес не скалился, и я слышал, как Волк медленно выдохнул сквозь зубы. А у меня внутри поднималось такое, чего не поднималось, пожалуй, с самой Глотки, только там оно было холодное, а тут горячее. Какие-то людишки где-то в протоках надели моё имя, как краденый кафтан, и ходят в нём грабить. И каждый отпущенный ими купец разносит по реке, что Кормчий начал брать. Вольная река тихо прогорала у меня на глазах, как фитиль.

– Посмотри на меня, торговый человек, – сказал я, и голос у меня сел сам. – Запомни, что скажу, и повторяй всякому. Я с купца не беру НИЧЕГО. Ни резаны, ни нитки, ни доброго слова даром. Кто берёт моим именем, тот мне не войско. Тот мне враг хуже хана. Лодью твою я тебе верну, товар верну, а не достанет товара, со своего доплачу, вот при всех говорю. А этих… – я поглядел на реку, вниз, где за плёсом начинались протоки. – Этих я найду, паскудников и всей реке покажу. Какие они мне «на войско».

– Батюшка, – Овсей тронул меня за рукав и понизил голос. – Наши их видали. Третьего дня Митяевы ребятишки за островами чужой дым приметили, думали, бортники. А вчера Фрол за мёдом ходил, говорит, на Глухой протоке лодья стоит чужая, и землянка свежая копана. Недалече они гнездятся, вёрст семь, восемь. По горячему-то следу…

– По горячему и пойдём, – сказал я. – Нынче же.

И повернулся к своим. Решение сложилось ещё на купцовом рассказе.

– Гостомысл. Караван на тебе. Веди всех в Устье. Мы вас догоним. Волк, Кряж с десятком, Гнус, Бес, Рыжий – со мной, на «Нави». Пойдём глядеть, что за войско у меня завелось, пока я воевал.

– А чего на него глядеть, – пробасил Волк, и по его голосу было ясно, что глядеть он собирается топором. – Семь вёрст. К вечеру управимся.

– Нет, – сказал я. – Управимся, да не так. Они мне живые нужны, все до единого. Их река судить будет, при народе. А мёртвых не судят, мёртвых жалеют… Нечайка, расскажи про протоки эти.

Военный совет у нас вышел на мокром песке, и докладчиком был человек восьми лет от роду.

– Вот, гляди, – Нечайка вёл прутиком, высунув язык от усердия. – Вот наша коса. Вот острова пошли, три штуки. Промеж первого и второго не суйся, там мель, об неё по весне купец сидел, орал – на всю реку слыхать было. А за третьим островом Глухая заводит. Вот этак, крюком.

– Почему Глухая?

– А туда никто не ходит, – он поднял на меня глаза. – Там камыш стеной, и вода стоячая, дух тяжёлый. И налим там, Кормчий, во-от такой! – руки у него разъехались на сказочную ширину. – Только его не взять, он под корягами сидит.

– Погоди ты с налимом. Протока сквозная? Или мешком?

– Мешком, – Нечайка прутиком замкнул крюк. – Входишь тут, а дальше камыш да топь, ходу нет. Ну, пешему нет. А вот тут, – он ткнул в берег заводи, – грива сухая, сосновая. Фрол-бортник там борти держит.

Фрол, топтавшийся тут же, закивал и присел рядом с нами на корточки, подоткнув бороду.

– Там и видал, батюшка. Пошёл борти глядеть, а на гриве землянка свежая копана, лапником крыта. И лодьи у берега вроде даже две, в камыш затянуты, да худо затянуты, корма видна. Я не казался, тихо ушёл. Душ десять видал, у огня сидели. А может, и поболе их, землянка-то просторная.

– Огонь днём жгут? – спросил Кряж. Он сидел на корточках с другой стороны песчаной карты и за весь доклад не проронил ни слова, только глаза у него ходили по Нечайкиным линиям, как по настоящей воде.

– Жгут, – подтвердил Фрол. – Дым я и учуял сперва, а после уж глазами нашёл.

– Днём жгут, лодьи кормой наружу, – Кряж поглядел на меня через карту. – Не лесные люди, Кормчий. Береговые. Сторожей, поди, и нет у них.

– Вот и проверим, – я поднялся. – Нечайка. Вход в заводь с воды просматривается? С плёса если идти.

– Не-а. Камыш же. Пока в самый крюк не завернёшь, ничего не видать… Кормчий, – он задрал голову, и глаза у него загорелись нехорошим огнём, – а возьми меня! Я же дорогу знаю! Я покажу!

– И меня!!!

Вот оно, началось. Из-за спин, раздвинув взрослых, уже лез Карасик, а за ним вся артель, и Смоляк впереди всех, с таким лицом, будто ему уже выдали весло и топор.

– Кормчий, мы же!.. Мы войско снаряжали! Мы мыло варили! Мы в Хлынове стражей стояли! Мы тебе на лодье пригодимся, я узлы все знаю, а Смоляк вперёдсмотрящим может, у него глаз!..

– Стоп, – сказал я, и стало тихо. Я осмотрел свою артель. – Слушай меня, стража. Отвечаю по-честному, как мужикам. Туда я вас не возьму, и вот почему. Там не игра и не торг. Там лихие люди, у которых всё одно на уме, и ежели хоть один из вас окажется у них под рукой, они возьмут вас заместо щита. И тогда я не смогу делать то, что должен. Поняли? Не потому что вы малы. Потому что вами меня можно бить. Вы моё слабое место, вся ваша орава. С собой таких не берут.

Артель молчала, переваривая. Это была правда, а правду они чуяли, как рыба воду.

– А кто ж тебе дорогу?.. – начал Нечайка упавшим голосом.

– Дорогу ты мне уже дал, – я кивнул на песок. – Лучше любого лоцмана. А теперь службу слушай, вся артель. Караван уходит в Устье, а вы остаётесь тут, при деревне, ждать меня. Товар ваш при вас, глаз с него не спускать. Сёмкин лежак перенесёте с «Нави» на берег, Никодим при вас, нога выходных не знает. И ещё одно, самое главное, – я понизил голос, и артель сама собой подалась ко мне. – Мы уйдём, а по реке всякое может плыть. Люди чужие, лодки чужие, слухи. Ваше дело – глядеть и запоминать. Не лезть, не казаться, только глядеть. Ворочусь – доложите. Хлынов вы так стерегли, что мимо вас мышь не прошла. Вот и тут так же.

– Тайная стража, – выдохнул Карасик, и плечи у него развернулись.

– Она самая. Нечайка у вас за лоцмана и за хозяина, он тут всякую корягу знает. Принимаешь, адмирал?

Нечайка посмотрел на Карасика. Карасик на Нечайку. Два вожака, деревенский и хлыновский, смерили друг друга, как купцы на торгу, и Нечайка первым протянул руку.

– У меня перемёт на два крюка, – сообщил он вместо присяги.

– А у нас мыло, – не остался в долгу Карасик. – И Сёмка грамоту знает.

Союз был заключён, и прочнее его, подозреваю, на этой реке в тот день не заключили ничего.

Отваливали двумя сторонами разом. Караван Гостомысла вытягивался вверх, с Зоей на корме головной лодьи. Нитку она мне повязала ещё утром. А «Навь» отвалила вниз, налегке, и на мостках осталась вся моя тайная стража в полном составе, и стояли они так важно, что деревенские бабы невольно обходили их сторонкой.

– Ну что, – сказал Волк, когда коса ушла за поворот. Он проверял снасть своего самострела. – Семь вёрст до Глухой. К сумеркам встанем?

– К сумеркам встанем в камышах, – сказал я. – А брать будем на рассвете. Сонных.

– Это по-нашему, – одобрил сзади Гнус. – Утро, оно вообще для злых дел самое доброе время. Все добрые дела по утрам и делаются, покуда злые люди спят.

Я встал к потеси и повёл «Навь» вниз, к островам.

* * *

К островам мы подошли в сумерках, а в камыши втянулись уже по темноте, и с этого часа лодью вёл не я. Вода вела.

Я стоял у потеси, опустив ладонь на мокрое дерево, и слушал. За всё время я так и не подобрал этому слова получше. Дар мой с каждым месяцем забирал глубже, и теперь тёмная заводь лежала передо мной вся, как двор перед своим крыльцом. Я слышал песчаную мель с рябью по правому борту. Видел старые, обросшие коряги на дне. Вокруг них ходила сонная рыба. Видел, что у дальней гривы, в камыше, стоят чужие лодьи, гружёные, осевшие, и вода обтекает их чуть иначе, чем пустые. Товар купца никуда не делся. Лежал себе и ждал хозяина.

– Жуть с тобой ходить, Кормчий, – шёпотом сообщил Гнус. Он сидел у борта и честно пытался разглядеть во тьме хоть что-нибудь. – Глаз выколи, а ты рулишь, как днём… Далеко они?

– Полверсты. – я повёл ладонью по потеси. – Лодьи в камыше. Кряж?

– Уже пошли, – отозвался Кряж из темноты, и по голосу было ясно, что двое его лесных уже за бортом, в долблёнке, и к утру у сонной ватаги лодей не станет. Без лодей из заводи дороги нет, Нечайка не соврал про мешок. Кругом топь да камыш, пеший увязнет на второй сотне шагов.

Делать до рассвета было нечего, только ждать. И вот тут, каюсь, я не удержался.

Потому что под самым бортом, в трёх саженях, под чёрной корягой, лежало оно. Я его увидел ещё на входе в заводь и сперва принял за топляк, таких размеров рыбы не бывает. Потом топляк шевельнул хвостом.

– Рыжий, – шепнул я. – Острогу возьми. И фонарь малый, под рогожей.

– Чего там? – насторожился Волк.

– Нечайкин налим там. Который во-от такой, – я показал руками, как показывал малец. – Врал, выходит, наполовину. Он поболе будет.

Что тут началось, описать трудно, при том что всё это безобразие происходило в полном молчании. Ватага, идущая брать разбойное гнездо, забыла про гнездо напрочь. Рыжий разделся до пояса и лёг на борт с острогой. Бес держал его за ноги. Гнус держал рогожу над фонарём и давал свет по моей руке, тонкой щёлкой. А я стоял у потеси и шёпотом наводил, как Хвощ пушку: правее пол-локтя… стой… он головой к коряге… бей под жабру, ниже…

Рыжий ударил.

Вода под бортом взорвалась. Налим оказался размером с хорошее бревно, но нравом в бревно не пошёл, потому что потащил острогу вместе с Рыжим, Бес поехал по палубе за его ногами, Гнус уронил рогожу, и фонарь осветил на вздох всю эту кучу малу, пока Волк не накрыл его шапкой. Втроём, сопя и ругаясь одними губами, они выволокли через борт этакое чудище, что даже Кряж подошёл поглядеть и уважительно потрогал его сапогом.

– Пуд точно, – оценил Волк шёпотом. – Я таких не видал отродясь. Куда его?

– Знамо куда, – я отдышался. Сердце у меня колотилось, как у мальчишки. – Адмиралу. За лоцманскую службу… В мокрую рогожу его, до утра доживёт.

– Это что ж выходит, – горько шепнул Гнус, выжимая рукав. – Этакую рыбину, пуд ухи, и дитю отдать? Кормчий, да Нечайка с ней не совладает, она его сама съест. Давай хоть хвост в котёл, а? Мы ж ловили!

– Ловил Рыжий, а ты фонарь ронял, – отозвался Бес. – Тебе хвост от фонаря.

Я прислушался – наша основная добыча спала. Всплеск наш туда, видно, не долетел, камыш глушит воду лучше всякой стены. А ночи до рассвета оставалось ещё много, и мысль, которая у меня вертелась с первого налима, оформилась окончательно.

– А ну, тихо снялись, – сказал я. – За остров отойдём, на дальний край. Гнус, не причитай. Будет тебе котёл. Деревне погулять привезём, попраздновать. Что ж мы, с одной рыбиной воротимся, как бедные.

За островом, в полуверсте от спящей гривы, можно было дышать вольнее. Там мы и развернули промысел, какого эта заводь не видала от сотворения. Устроено было так: я стоял у борта, слушал дно и наводил, под какой корягой стоит. Гнус светил фонарём, уже не роняя, наука впрок пошла. А Рыжий с Бесом били по очереди, и Волк таскал добычу через борт, крякая от удовольствия. Налим на свет вставал, как служивый на смотр, столбиком, и брали мы не всякого, мелочь я пропускал, мелочь пусть растёт.

К исходу ночи на дне «Нави» ворочалась гора. Дюжина налимов один другого глаже, и поверх всех, в мокрой рогоже, лежал наш первенец, князь-рыба, Нечайкино чудище. Гнус сидел над этим богатством и напевал себе под нос что-то нежное.

– Теперь понял, как с тобой на промысел ходить, – сказал Волк, вытирая руки. – Это ж не рыбалка. Это грабёж, Ярик. Честной рыбе супротив тебя оборониться нечем.

– Это да. Её главная защита моя занятость, – согласился я. – Пошли обратно, к гриве. Светает скоро.

Мы вернулись на своё место в камышах тихо, как и уходили. Кряжевы двое, что увели лодьи, доложили шёпотом: спят вповалку у прогоревшего костра, все четырнадцать, сторожа не выставили вовсе. С тех пор грива не подавала ни звука, и огня там за ночь никто не вздувал. Лодьи их теперь стояли у нашего борта. Утро обещало быть интересным.

* * *

К рассвету всё было готово. В самый глухой час Кряжевы сходили на гриву и унесли оттуда железо до последнего ножа. Работа после Глотки была для них смешная. Четырнадцать душ спали вповалку, сторожа не было, а дух над лежбищем стоял такой, что лесные потом долго отплёвывались, потому что бочонок с брагой стоял сухой. Войско вчера отметило добычу на совесть.

Потом пришли мы. Расселись у костра, раздули угли, поставили ихний котёл. Рыжий разложил на углях вчерашнего леща. Никто не таился. Трещали сучья, гремели ложки, булькала каша, а грива спала себе дальше, и даже крепче прежнего. Чужой шорох будит человека мигом, зато под родные лагерные звуки он только слаще засыпает. Кто-то из четырнадцати даже буркнул из-под кожуха, чтобы кашевар не гремел, окаянный.

Каша дошла. Я кивнул Гнусу. Тот поднялся, взял половник, примерился и ударил в котёл, как в набат.

– ВОЙСКО-О!!! – понеслось над заводью. – Подъём, соколы!!! Каша стынет!!! Кормчий смотр принимает!!!

Грива взлетела на ноги. Спросонья, с похмелья, вслепую. Руки у всех четырнадцати шарили по бокам, где положено быть ножам, и находили пустоту. А над ними уже стоял Волк.

– СТРОЙСЯ!!! – взревел он так, что с сосен посыпалась хвоя. – В одну шеренгу!!! Живо!!! Куда попёр, в строй!!! Брюхо подбери!!!

И они построились.

Вот что творит командный голос с похмельной головой. Никто из них не понимал, откуда у костра чужие, куда делись ножи и за что на них орут. Думать было больно. А голос требовал простого, встать в ряд, и они вставали. Босые, мятые, с репьями в бородах. Толкались, наступали друг другу на ноги и равнялись, как умели, то есть никак.

– Это строй⁈ – Волк пошёл вдоль шеренги, заложив руки за спину. – Это плетень после бури! Кормчему, говорите, на войско собираете? Войско!.. Бегом до воды и обратно! Авось растрясётесь!

Побежали. Гурьбой, вразнобой, спотыкаясь на песке. Мои у костра уже лежали вповалку. Бес давился смехом в кулак. А Гнус трусил рядом со строем и наставлял через половник.

– Шире шаг, соколы! Выше ногу! Кормчий глядит!

Назад они приковыляли, дыша, как загнанные кони. Встали кучей. И вот тут, с продышавшейся головой, начали видеть по-настоящему. Чёрное платье на моих людях. Справное железо. «Навь» в камышах под чёрным флагом. Свои лодьи, притянутые к чужому борту. Понимание ползло по шеренге от лица к лицу, и каждое лицо, которого оно касалось, делалось серым.

Я поднялся от костра и подошёл не спеша.

– Здорово, войско, – сказал я. – Слыхал, вы мне серебро собираете. Кормчему, стало быть, на рать. Ну так вот он я. Пришёл за сбором.

Повалились они как подрубленные. На колени, лбами в песок, и старшой их, жилистый мужик с перебитым ухом, завыл в землю.

– Батюшка… Не вели казнить… Бес попутал, с голодухи мы…

– С главного начал, хвалю, – сказал я. – Вставайте. В ногах правды нет, а в ваших её и стоя не густо… Гнус. Наливай им каши.

Шеренга подняла головы. Четырнадцать пар глаз глядели на меня, ничего не понимая, и Гнус не выдержал первым.

– Ну чего вытаращились? – он загремел мисками. – Каша ваша, костёр ваш, лещ тоже ваш был, покуда Рыжий не прибрал. Порядок у Кормчего такой: сперва кормят, судят после. Сытого судить сподручнее. Он хоть плачет не так жалобно.

* * *

В деревню мы входили караваном, и зрелище это стоило отдельной песни.

Впереди «Навь» под чёрным флагом. За ней купцова лодья со всем товаром, целым до последнего круга воска. А замыкали строй ряженые на собственной лодье, под вёслами, и на вёслах они сидели смирно, потому что на корме у них, с топором на коленях, располагался Рыжий.

Деревня высыпала на берег. Артель моя стояла на мостках в полном составе, страшно важная, и Карасик уже орал через воду, что они всё видели, всё записали и готовы доложить. А когда с «Нави» начали сгружать налимов и поверх всех князь-рыбину в мокрой рогоже, берег ахнул.

– Это чьё ж такое⁈ – выдохнул Овсей.

– Деревне, – сказал я. – На пир. Нынче у вас праздник, староста: суд и уха. А рыбину эту, – я кивнул на чудище, с которым еле управлялись Бес и Волк, – отдельно. Адмиралу за лоцманскую службу. Его заводь, его и налим.

Нечайку было не слышно и не видно за обступившей его толпой мальцов, только из середины неслось захлёбывающееся «я же говорил!!! я же говорил, что во-от такой!!!».

Суд я устроил тут же, на берегу, при всём народе, при купце и при артели. Четырнадцать ряженых стояли на песке понуро, босые, с непокрытыми головами, и старшой их, жилистый Хорь с перебитым ухом, отвечал за всех.

Рассказ его был прост и невесел. Пришлые они, с чужой реки, из дальней волости. Тамошний князь лютует так, что Глеб супротив него был отец родной: подати втрое, за недоимку двор сводит подчистую, людей в железа. Побежали, кто смог. Сбились в ватагу, перебивались по лесам, а по весне услыхали, что на большой реке объявился Кормчий, при котором мыто пало и народ вольно вздохнул. Шли сюда, к нему, наниматься.

– Наниматься, – повторил я. – А по дороге, стало быть, решили сперва примерить.

– Бес попутал, батюшка, – Хорь глядел в песок. – Жрать было нечего. А тут глядим, купцы сами чуть не кланяются, только скажи «Кормчему на войско». Мы и это… Мы же никого не тронули, вот те крест! Мы же по-вашему всё, вежливо…

– Вежливо, – я прошёлся вдоль строя. – Вот за «вежливо» вам отдельный счёт, соколы. Кабы вы просто грабили, вы были бы лихие люди, и разговор с вами был бы короткий. А вы моим именем брали. Вы у меня украли не воск с кожами. Вы у меня слово украли, которому вся река верит. Этакое воровство, Хорь, дороже татьбы.

Стояла тишина, только вода плескала под мостками. Я дал ей повисеть и повернулся к народу.

– А теперь слушайте приговор, все слушайте. Первое. Всё взятое воротить до нитки, и не просто воротить. Сами повезут, по всем местам, где брали, и в каждом месте скажут при народе, кто они есть и что Кормчий с реки не берёт. Второе. Казнить не стану и в клети не сгною, мне от них мёртвых пользы немного. У старосты Овсея встанет железный двор, печи руду плавить, о том уговор уже есть. Вот они его и построят. Год отработки, за харч, под приглядом. Кто год отработает честно, тому расчёт, воля и чистая дорога, хоть в работные ко мне, хоть куда… А кто побежит, – я помолчал, – тот пусть сперва припомнит, как я вас нашёл за одну ночь.

Хорь поднял голову. Он ждал петли, это было написано у него поперёк лба, и теперь услышанное в этот лоб не помещалось.

– Это что ж… это нам, батюшка… работа, стало быть? И воля опосля?

– Работа, – подтвердил я. – Вы же наниматься шли? Вот и нанялись. Правда, жалованье первый год скудное выйдет, зато слава какая: первую домну на реке ставить будете… Овсей! Принимаешь артель на постой?

Староста, стоявший в первых рядах, степенно огладил бороду, и я увидел в его глазах тот самый хозяйский огонёк, какой давеча видел у Бориса.

– Приму, батюшка. Отчего не принять. Руки в хозяйстве лишними не бывают, – он оглядел понурый строй и добавил, не удержавшись: – Токмо упредить хочу, робята. У нас тут давеча один тоже лютовал, Осмолом звали. Босиком ушёл. Так что вы уж по-хорошему. Ну а мы поможем вам добро вернуть. Проследим, так сказать.

Берег грохнул. Смеялись мужики, смеялись бабы, смеялась артель, и даже кто-то из ряженых криво, неуверенно улыбнулся.

А купец протолкался ко мне сквозь народ, стянул шапку и сказал громко, явно заготовленное:

– Батюшка Кормчий. Я ведь, грешным делом, думал, конец моему торгу. А ты вернул всё, до вощины последней, да ещё так быстро… Ты скажи только, что я тебе за то должен, я…

– Должен, – согласился я, и купец подобрался. – Запомни, что видел, и рассказывай. Везде, где торгуешь. Как было, так и рассказывай: что взяли моим именем и что стало с теми, кто взял. Вот и весь твой долг, и гляди, не прибавляй ничего, оно и так складно вышло.

Вечером деревня гуляла. Уха из дюжины налимов варилась в трёх котлах, князь-рыбину запекали в яме по-лесному, Гнус рассказывал у костра про ночную ловлю, и налим в его рассказе был уже дрался, как медведь. Артель моя сидела вперемешку с деревенскими мальцами, и Карасик с Нечайкой о чём-то торговались, по лицам судя, о великом.

А я сидел чуть в стороне, у воды, и думал, что догонять караван будем завтра с рассветом, и что Гостомысл, пожалуй, уже подходит к Яру. Сход ждал. Но день этот был прожит не зря: река получила суд, деревня домну, купец сказку, которую будет рассказывать до старости.

А я получил четырнадцать душ, которые шли ко мне наниматься. Дошли, считай.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю