444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19

Кутлуг просыпался до света, и будила его не привычка к честной службе, а сырость.

Много лет он сидел на этой стрелке, у слияния двух рек, и так и не притерпелся. В степи воздух сухой, звонкий, его пьёшь, как кумыс. Здешний воздух надо жевать. Сырость лезла под шёлковый халат, в костяные ларцы, в бумагу. От неё тускнели даже весовые гири с ханским клеймом. Гири Кутлуг протирал сам, каждое утро, куском замши, и дела этого не доверял никому. Весы есть честь торга. На кривых весах пусть торгуют дикари.

Он вышел на галерею счётного двора с первой серостью. Внизу, под туманом, лежало его хозяйство. Ряды, навесы, амбары, длинные клети за жердяной огорожей, пристань о шести мостках. Всё стояло на местах, всё дышало ровно. У дальнего мостка темнела пришедшая ночью грязная лодья, подле неё спали на песке вповалку оборванцы. Ловцы, с верховий ждали торга.

Пусть ждут. Торг открывается, когда просохнут весы.

Кутлуг выпил чашку кумыса, съел лепёшку с мёдом. Кумыс с последнего каравана уже отдавал бурдюком, и это само по себе было отметкой, что лето перевалило к межени. Кумыс к межени придёт свежий. Здесь всё обновляется к межени.

Сели работать после восхода. Писарь Ильяс разложил чистые бирки, нож, вощёные дощечки. Кутлуг занял место под навесом, на войлоке, весы по правую руку, ларец по левую. В ларце лежали щипцы, старые, с ханской тамгой на губках, и трогать их на тысячу вёрст этой реки смел один человек. Он, Кутлуг, сын Турсуна. На этом стоял порядок, а на порядке стоял мир.

– Зови, – сказал он.

Ловцы подошли гуртом, кланяясь через шаг. Старшой был новый, молодой, щербатый, из тех, кого Кутлуг не любил. Старые ловцы знали обхождение. Молодые вечно торопились и вечно врали.

– Привёз, бачка! – щербатый кланялся и частил. – Добрый привоз, свежий, с самых глухоманей! Одиннадцать! Принимай, бачка, не обижай!

Глядел Кутлуг недолго. Много лет при этом деле, с отрочества, ещё при отце, при больших караванах, и глаз у него был вернее всяких весов. Поглядел, прищурился, отхлебнул кумыса.

– Одиннадцать привёз, – сказал он скучным голосом. – А цену просить будешь за восемь. Двое у тебя хворые, кормил ты всех в полкулака, довёз, как дрова возят. За хворь скидка. За худобу скидка. Юг тощих не берёт, юг берёт гладких, а гладить их теперь мне, за мой ячмень да за мою рыбу. Твоя небрежность, ловец, живёт в моём убытке. Так не годится.

– Бачка!.. – взвыл щербатый. – Побойся неба, бачка! Дорога дальняя, свои не жрамши шли!..

– Торгуйся, – разрешил Кутлуг.

Торговались до третьей чашки кумыса. Щербатый выл, рвал ворот, клялся всеми богами по очереди, своих богов у него было удивительно много для одного человека. Кутлуг скучал и называл числа. Числа у него были ровные, как его гири, и двигались медленно, на четверть резаны за раз. Сошлись там, где Кутлуг решил ещё до начала, он всегда сходился ровно на своём месте. Ильяс отсчитал серебро, щербатый пересчитал дважды, просветлел и начал кланяться заново.

– Бирки, – сказал Кутлуг.

Ильяс резал бирки, Кутлуг брал щипцы и ставил тамгу. Восемь полных, две половинные, одну четвертную, старую бабку щербатый отдал в довесок даром. Одиннадцать щелчков щипцов, одиннадцать ровных зарубок в книге. Был привоз, стал учёт. Порядок не терпит суеты. Товар увели за огорожу, в дальнюю клеть, к прежним, и Кутлуг проводил вереницу глазом, уже не считая. Сочтённое его больше не занимало.

Из клетей, из-за огорожи, тянулась песня. Пела какая-то баба, вполголоса, тягуче, какую-то здешнюю, бесконечную песню. Она пела её вторую седмицу, с утра до темноты. Ильяс поначалу хотел унять, Кутлуг не велел. Поющий товар сидит спокойнее, ест лучше, глядится живее. Пусть поёт.

– Кто там дальше? – спросил Кутлуг, протягивая чашку за четвёртым кумысом.

– Плотники насчёт новых клетей, бачка. И снизу лодья пришла, от Хаджи-Фарруха, с грамотой.

– Плотники обождут, – Кутлуг поднялся с войлока и оправил халат. – Грамоту давай. Юг ждать не любит.

Солнце выбралось из тумана, и стрелка засверкала обеими своими реками. День начинался хороший, рабочий. Кутлуг любил такие дни.

Грамоту от Хаджи-Фарруха принесли в кожаном тубусе, запечатанном жёлтым воском. Кутлуг сломал печать, развернул плотный самаркандский лист и поморщился. Половину страницы занимали кудрявые славословия – пожелания долгих лет, сравнения его, Кутлуга, мудрости с полноводным Итилем, а щедрости с весенним паводком. Южане не умели писать просто, южанам требовалось сперва обмазать дело патокой.

Кутлуг пропустил патоку мимо глаз, выщипывая из шёлковой вязи числа.

Числа были хороши. К межени Хаджи-Фаррух слал со стороны большой воды не два корабля, как прошлым летом, а четыре. Задаток серебром шёл вперёд, с этим же гонцом, и был он небывалый за последние десять лет. Юг писал, что заберёт всё, сколько бы стрелка ни приготовила к большой воде, и настоятельно просил готовить больше.

Кутлуг свернул лист, подошёл к резным перилам галереи и посмотрел наверх, туда, где бурая лесная река вливалась в светлую степную гладь. Год выходил урожайным. В верховьях с весны опять грызлись местные князья, жгли друг у друга веси, сводили счёты, делили какие-то свои болота, а всякая княжья свара неизменно стекала вниз, к его весам, полновесным прибытком. Самих этих князей Кутлуг в глаза не видел и видеть не желал. Они были для него как обложной дождь над дальним лесом: сам дождь без надобности, сырость одна, зато реки от него полнеют. Пусть себе льёт.

– Ильяс, – не оборачиваясь, бросил он писарю. – Отпиши Хаджи-Фарруху. Четыре так четыре, примем и загрузим до планширя. Задаток пересчитай и в нижний ларь. А славословий в ответ положи сколько положено, не скупись. Бумага стерпит.

– Слушаю, бачка. Плотников звать? С утра топчутся.

– Зови. И толмача кликни.

Плотников было двое – широкие, бородатые мужики в домотканых рубахах, пропахшие сосновой стружкой. Поднявшись на галерею, они синхронно сдернули шапки и принялись мять их в мозолистых ладонях, переминаясь у порога. Кутлуг за годы жизни на стрелке местного языка в рот не взял – брезговал этим лающим, жёстким наречием, годным только для того, чтобы кричать с лодьи на лодью.

Через толмача сторговались быстро. К межени требовалось расширить дальний конец двора, что на пригорке, где посуше, и срубить ещё четыре длинные клети под навесами. Старший плотник, глядя в пол, попросил было накинуть две резаны за срочность да за дубовый столб. Кутлуг, не меняя лица, накинул ровно четверть от прошенного, как делал всегда. Мужики тут же поклонились в пояс и попятились к лестнице, довольные.

Кутлуг проводил их равнодушным взглядом. Здешний народ был на редкость удобен: крепкие, неприхотливые руки, которые за малую монету срубят и поставят всё, что укажешь пальцем, и никогда не спросят, кого в эти срубы посадят завтра.

* * *

К полудню, когда жара разморила берег, из-за мыса выскочила длинная, низко сидящая лодья под тёмным прапором. Три десятка весел били воду в один мах, сухо и хищно, без купеческой развалки. У мостков с неё сошли десятка два гридней в доброй, тёртой до сизого блеска кольчужной брони, с чеканами у поясов, а следом на берег ступил сам князь Нажир.

Он был подтянут, жилист, с коротким кривым шрамом от виска до скулы и быстрыми, немигающими глазами волчьей породы. На своей доле со стрелки Нажир не жирел – он ковал из неё железо. Три сотни таких вот отборных, прикормленных с руки головорезов стояли у него в остроге за мысом, держали в кулаке оба берега и в любой час были готовы хоть караван сопровождать, хоть от врагов отбиваться.

За своим паем Нажир явился на два дня раньше уговора. Оба они это прекрасно знали, потому что князь снаряжал свои собственные лодьи, и серебро ему требовалось на закуп припаса.

Поднявшись на галерею упругим, хозяйским шагом, Нажир без приглашения опустился на гостевой войлок, положил руки на рукоять меча и коротко кивнул на кувшин. Чашку кумыса он выпил двумя глотками, не морщась, и перевёл тяжёлый взгляд на ларец.

Ильяс молча выложил перед ним увесистый кожаный мешок. Князь взвесил его на ладони – пересчитывать при слугах не стал, знал, что тамгачи на весах не крадёт, – но в калиту убирать не спешил.

– Мало кладёшь, Кутлуг, – сказал он прямо, глядя тамгачи в переносицу. Толмач переводил его отрывистую речь слово в слово. – Нынче в межень торг в половину больший ждёшь, чем в тот год. Стало быть, и берег тебе стеречь вчетверо крепче придётся. У меня три сотни копий, да ещё полсотни конных с весны прикупил. Овёс дорог, сталь кузнецы втридорога гнут. Накинь сотню гривен сверху. Не за красивые глаза прошу – за то, чтоб твои купцы на моём берегу спали без дозоров.

Кутлуг медленно поставил пустую пиалу на столик. Нажир знал себе цену и знал, что без его трёх сотен копий степным счётчикам на лесной реке не усидеть. Но и Кутлуг помнил главное правило отца – цепного волка кормят досыта, но поводок из рук не выпускают.

– Корабли ещё в море, князь, – ровно ответил он. – Сколько придут, столько загрузим, – получишь свою долю с каждого лишнего борта по счёту. Вперёд за некупленный товар ортак не платит. Хочешь взять больше к межени – вези свой привоз. Места в новых клетях всем хватит.

Нажир криво усмехнулся углом рта, отчего шрам на скуле побелел.

– За мной не заржавеет. Через седмицу две сотни своих молодцов по протокам пущу. Потрясём лесовиков, пока они там промеж себя межуются, пригоню тебе сотню-другую свежих голов, без перекупов. Только смотри, тамгачи, приёмку без вычетов сделаешь. Мои ребята дрова не возят, отборный полон будет.

– Добрый товар всегда в своей цене, – спокойно кивнул Кутлуг.

Нажир спрятал мешок за пояс, поднялся и коротко, по-воински коснулся ладонью груди. Кутлуг смотрел на его прямую, перетянутую ремнями спину с холодным одобрением. Этого князя ещё его покойный отец, Турсун, посадил на берег щенком, дал серебра на первую сотню брони и привязал к торгу общим барышом. С тех пор щенок вырос в матёрого вожака, оброс клыками и силой, о которую разобьёт лоб любой залётный гость. Верхним князьям, сидящим на старом мыте, со стрелки доли не слали никогда – те сами жирели с прохода. Здесь, внизу, растили своих. Злых, жадных, повязанных кровью и серебром намертво.

Уже у самой лестницы Нажир придержал шаг и вполголоса бросил через плечо:

– С верховий купчишки давеча шли. Бают, неспокойно выше по реке. Объявился там не то князь какой пришлый, не то воевода из дальних. Заставу Глебову пожёг, мыто старое порушил, порядки свои ставит… Как бы к межени воду нам не замутил.

Кутлуг даже не повернул головы, разглядывая на свету чистоту медной гирьки.

– Наверху каждую весну кто-нибудь воду мутит, князь. На то у тебя и три сотни мечей, чтобы у нас она чистой оставалась. Ступай с миром.

Нажир хмыкнул и сошёл вниз, к своим кольчужникам.

* * *

К вечеру торг затих. Заскрипели засовы на амбарах, полусотня степных нукеров в железных куяках разошлась по ночным постам, на берегу запылали костры купеческих стражей и ватаг, съезжавшихся к большой воде. Стрелка ощетинивалась сталью на ночь, как всякая большая крепость.

Кутлуг ужинал варёной бараниной при свете масляного светильника и был глубоко доволен прожитым днём. Привоз принят с походом, югу отвечено, плотники подряжены за малую цену, Нажир со своей ратью при деле. Ровный, учётный день, без суеты и крика.

Когда убирали со стола кости, снизу поднялся Фома – вёрткий, глазастый купчишка с середней реки, из тех прикормленных сорок, которых держат при всяком большом деле. Такие за дармовую чарку да мелкую серебряную чешуйку всегда приносят вести раньше, чем те доплывут с караванами.

– Проходи, Фома, садись к огню, – благосклонно кивнул Кутлуг, знавший соглядатая по имени, и велел Ильясу плеснуть гостю фряжского вина. – С чем пришёл?

Фома выпил, обтёр губы ладонью, оглянулся на закрытую дверь и подался вперёд, понизив голос до свистящего шёпота:

– С чудом пришёл, бачка. Уши бы свои не слышали, сроду бы не поверил… Глотка-то! Пала Глотка!

Ильяс, чистивший ножом тростниковое перо, замер с поднятой рукой. Кутлуг медленно сдвинул брови, не сразу уразумев смысл сказанного.

– Как это – пала? Глотка сто лет на камне стоит. Кто её взял?

– Чёрные какие-то, бачка! С верховий спустились! И главное дело – без осады, за одну-единственную ночь! – глаза у Фомы круглились в неверном свете как плошки. – Ей-богу не вру, сам у беглых с нижнего плёса выспрашивал! Вышли, бают, прямо из гиблого болота, где и зверь-то сроду не ходил. Ударили громом да молнией, ворота дубовые в щепу разнесли, да как завыли нечистыми голосами – у ратников ноги сами подкосились! К рассвету всё кончено было!

Кутлуг слушал внимательно, отложив зубочистку. Война у самой горловины реки была делом серьёзным.

– И что Гриня-воевода? На колу?

– В том-то и диво, бачка, что живой! – Фома даже руками развёл. – И Гриня живой, и княжич ихний молодой живой, и вся дружина до последнего кашевара целёхонька! Ни единого человека насмерть не побили! Сетями, ровно рыбу в невод, всех повязали, и вся сеча! Никого не убили, бачка, крест кладу, ни одной души!

Он повторил это дважды, и вот тут Кутлуг нахмурился по-настоящему. Внутри шевельнулось неприятное раздражение. Когда берут неприступную крепость, людей режут. Тех, кто с оружием, кладут у стен, остальных вяжут в колодки и ведут к нему, на стрелку. Это был понятный, вековой закон войны. Война, на которой никого не убивают и не продают, была неправильной, кривой войной. Так в степи не воевали, и в лесах так не воевали тоже.

– А дальше, бачка, и вовсе смех! – Фома, видя, что его слушают, зачастил веселее. – К полудню этот ихний вожак, Кормчим кличут, вышел на пристань и купцам во всеуслышание объявил: мыта, мол, в Глотке больше нету! Совсем нету, для всякого честного человека! Записали тебя в бересту – и плыви себе даром хоть вверх, хоть вниз!

Сидевший в углу старший приказчик счётного двора, старый Бахтияр, вдруг крякнул и расплылся в щербатой улыбке:

– Ай да лихо! Слышишь, Кутлуг-ага? Мыто в теснине сбросили! Так это ж теперь верхним ловцам провоз вполовину дешевле выйдет! Им же, бывало, местные на заставах руки выкручивали, с каждой головы пошлину драли, а теперь товар к нам рекой пойдёт, сам барыш в руки прыгает!

Ильяс закивал, прикидывая в уме новые расчёты, и за столом сразу сделалось легко и оживлённо. Непонятная ночная война тут же обрела ясный, приятный кошельку торговый смысл.

Но Фома не смеялся. Он мял в пальцах пустую чарку, косился на весёлого Бахтияра и никак не решался договорить.

– Что ещё? – заметил его заминку Кутлуг. – Выкладывай до дна, за тем сидишь.

– Да ведь… как сказать-то, бачка, – купец втянул голову в плечи. – Про мыто-то они отменили, верно. Только велели по всем пристаням передать и другое… Что живым товаром на этой реке отныне не торгуют вовсе. Кто, мол, хоть одну душу в клети сверху повезёт – того вздёрнут без разговору.

В горнице повисла короткая тишина.

А потом Бахтияр раскатисто, от самого пуза, захохотал, хлопая себя ладонями по ляжкам. Усмехнулся тонко Ильяс, качая головой. И сам Кутлуг, откинувшись на спинку резного стула, позволил себе тихий, сытый, исполненный глубокого знания жизни смешок.

– Молодой, – со знанием дела определил Бахтияр, утирая выступившую от смеха слезу. – Ох, молодой петушок! Цену себе с порога набивает! Все они так начинают, как до большой реки дорвутся!

– Глебу с Яра мы доли не слали, Глеб сам на мыте крепко сидел, – рассудительно заметил Ильяс, оглаживая бородку. – А этому, видать, придётся послать. Из пришлых, поди, раз мыто сдуру отменил. Пошумит для грозы, чтоб заметили, да и сядет на пай, как наш Нажир сидит.

– Река всегда прогибается, – веско сказал Кутлуг, и все за столом уважительно смолкли. – Сколько я тут сижу, столько наверху новые вожаки кричат, что старые порядки кончились. Кричат до первого большого серебра. На том вся здешняя вода стоит. К межени, как придут корабли Хаджи-Фарруха, отсыплем этому Кормчему долю и пошлём с уважительным словом. Возьмёт, куда денется. Войско кормить надо, а каша из речной воды пустая. Ну а ежели совсем дурной окажется и полезет на рожон… – Кутлуг спокойно скользнул взглядом по окну, за которым горели сотни сторожевых костров Нажировой дружины, купеческой стражи и ханских нукеров. – К межени тут одних мечей за тысячу встанет, не считая ханского ярлыка. Сотрём в пыль, и имени не останется. Торговали мы тут при его деде, торгуем при нём и будем торговать при его внуках.

Он бросил Фоме мелкую серебряную монету, давая понять, что разговор окончен. Купец поймал её на лету, торопливо поклонился и выскользнул за дверь.

Кутлуг посидел ещё немного, глядя на ровный язычок пламени в плошке. На душе было спокойно, но многолетняя привычка к безупречному порядку требовала закрыть счёт до конца.

– Ильяс, – негромко велел он. – Открой памятную книгу. Запиши для порядка, чтобы к межени не забыть, с кем дело имеем. «Глотка взята за ночь. Чёрные. Мыто пало. Никого не убили».

Писарь придвинул к свече толстую книгу в телячьем переплёте, заскрипел пером по плотной бумаге и подал страницу хозяину. Кутлуг бегло проверил ровные арабские строчки. Взгляд его сам собой зацепился за последние слова, постоял на них.

– Последнее подчеркни, – сказал он вдруг.

Ильяс удивлённо поднял брови, но спорить не стал – обмакнул перо и провёл под словами «никого не убили» жирную чёрную черту. Зачем это понадобилось, Кутлуг и сам бы не смог объяснить. Просто непорядок должен быть отмечен отдельно.

Перед сном он, как заведено, вышел один во двор – проверить замки.

Ночь над стрелкой стояла тёплая, безветренная, густо пахнущая речной тиной и конским навозом. Кутлуг шёл вдоль складов неспешным хозяйским шагом, трогая ладонью дужки замков. Всё было крепко, всё было на своих местах.

Из-за высокой жердяной огорожи, из темноты новых клетей, тихо и ровно тянулась всё та же бесконечная бабья песня, похожая на колыбельную. Она плыла над сонным двором вторую седмицу, с рассвета до полуночи, не умолкая и не меняясь.

Кутлуг постоял немного, слушая этот тягучий чужой напев и глядя на чёрную воду реки, уходящую вверх, в лесную тьму. Улыбнулся в усы.

К межени будет большой торг. Самый большой за многие годы.

Глава 20

Устье ревело, а Молчун слушал.

Флот Кормчего ждали с полудня, едва снизу прибежала вёрткая лодчонка с вестью, и к вечеру на пристанях стояло полгорода. Орали мальчишки с крыш лабазов, орали бабы, волной ходил посад, и даже вильцы на дальнем портовом конце побросали свои брёвна и таращились на реку. Город ждал победителей. Город любил победителей той жадной любовью, какой толпа любит всё громкое, и Молчун эту любовь не осуждал. Он ею пользовался.

Сам он стоял на почётном месте, на верхнем настиле, среди лучших людей города, и смотрел не на реку. На реку смотрели все, стало быть, туда можно было не смотреть. Молчун смотрел на толпу. Отмечал, как у съестных рядов работает пара чужих пришлых, наглых щипачей, а береговая стража ворон считает. Отмечал новые лица у кабаков, десятка полтора за седмицу, стекаются на запах большого серебра. Отмечал, что у Гордяты, стоящего рядом в соболиной шубе не по погоде, дёргается левая щека, а Румяный сияет так старательно, что видно игру. Братчина боялась. Братчина улыбалась и боялась, и правильно делала.

Звали его Молчуном так давно, что собственное имя он слышал теперь разве что от попа на исповеди. Это его устраивало. Имя человеку нужно, чтобы его окликали, а окликают того, от кого чего-то хотят. Ему такое было не нужно, потому его опасались, с ним считались, при нём понижали голос, и всё это он выстроил сам, без лавок с пушниной, без дедовых амбаров, какие стояли за каждым из этих, в шубах.

Начинал он там, куда эти, в шубах, брезговали спускаться. Ночная стража у лабазов. Досмотр чужих стругов. Потом сыск при старом голове братчины, у которого он за десять лет выучился главному. Люди платят за товар серебром, а за сведения – волей. Узнай про человека то, что он прячет, и человек твой навсегда. Даже цепи и клятвы для того не надобны. Старый голова помер, лавки его разошлись по наследникам, а невидимое наследство Молчуна разошлось по всему городу. Привратники у всех пяти ворот. Лодочники перевоза. Кабатчики, нищие на папертях, писари на мыте, банщики, сводни. Каждый нёс ему свою крупицу, сам не зная, в какой короб она ложится. А короб был один, стоял он в Молчуновой голове, и в коробе том лежало Устье. Всё, целиком, по косточкам.

За столом братчины он молчал. Тоже наука, и тоже от старого головы: кто за столом открыл рот, тот показал свой интерес. А кто молчит и слушает, тот к концу стола владеет всеми говорившими. Жирные коты считали его тугодумом. Пусть. Тугодума зовут на всякий совет, тугодума не опасаются, при тугодуме договаривают до конца.

Флот вышел из-за поворота на закате, и рёв с пристаней поднялся такой, что качнуло чаек в небе.

Впереди шёл двухмачтовый монстр по имени «Навь», под чёрным флагом, и у потеси стоял сам Кормчий. Молчун разглядывал его спокойно, поверх ревущих голов. Когда этот парень впервые объявился в Устье со своей вольной рекой, Молчун просчитал его за два вечера и вынес суждение: временщик. Яркий, страшный, удачливый, такие взлетают над рекой раз в поколение, жгут всё, до чего дотянутся, и гаснут, а расхлёбывает город. Молчун тогда спросил его при всех, единственный раз за годы нарушив молчание: на княжение ли метишь. Ответа он не услышал, услышал увёртку, и этот ответ укрепил его в своём мнении. И тогда он сделал то, что делал всю жизнь. Подстелил городу соломку. Была у него сила в закромах, которой он и написал. Вниз, на Глотку, тамошнему воеводе. Надеялся, что глотка обломает рога удачливому временщику и тот присмиреет, вот тогда и можно будет говорить.

Глотка пала за одну ночь.

Весть об этом пришла три дня назад, и три дня Молчун пересчитывал свою жизнь, как купец мошну после пожара. Выходило скверно. Вторая сила кончилась, равновесие кончилось, на реке от волока до низов осталась одна рука. Мало того, его грамотка могла остаться там, на Глотке.

Лодьи подходили к пристани, и он уже нашёл глазами того, кого искал. На палубе второй лодьи, среди чёрных, стоял Гриня. Живой. Молчун отметил и это без удивления, про живых на Глотке кричала вся река. Он отметил то, чего толпа не видела. Гриня стоял при оружии. Не пленником у борта, не гостем за спинами. Он стоял среди Яриковых людей, как свой среди своих, вполоборота к молодому, и что-то говорил ему, и молодой кивал.

Перекуплен, понял Молчун. Не сломлен, не куплен серебром, этого серебром не возьмёшь. Перекуплен чем-то подороже, и теперь всё, что Гриня знает, знает Кормчий. Молчун принял и это спокойно, как принимал любой убыток. Он начал было считать, сколько у него времени.

И тут Гриня повернул голову.

Старый воевода вёл взглядом по пристани, по настилам. Прошёл по толпе. Прошёл по шубам братчины. Зацепился.

Расстояние было в полсотни шагов, и ничего между ними не случилось такого, что заметил бы хоть один человек на всей пристани. Два немолодых лица посмотрели одно на другое чуть дольше, чем смотрят на незнакомых. Вот и всё. Но Молчун читал лица, потому что этим ремеслом кормился, поэтому всё сразу понял. Узнан. Вспомнен. Назван.

Время пошло, подумал Молчун.

Он выждал ещё немного, сколько требовало приличие, посмотрел, как заводят чалки, как ревёт пристань, как Путята-воевода раскрывает объятья на сходнях. Потом повернулся и пошёл прочь сквозь толпу, никем не замеченный. Гордята что-то крикнул вслед, кажется, про встречу и про мёд. Молчун не обернулся.

Домой он шёл через гуляющий город, ну, а город его не замечал.

У кабаков уже пили за Кормчего, за вольную реку, за взятую Глотку, и чем ниже к посаду, тем гуще стоял пьяный гул. Молчун шёл сквозь него своим всегдашним шагом, ни быстрым, ни медленным. Привычка работала сама, без хозяина: вот у Рыбных ворот зевает привратник, которому плачено за то, чтобы не зевал, вот чужая лодья встала у перевоза без клейма, и никто не спросил у неё имени, вот трое пришлых пьют молча в углу, а молчаливые гости в гулящий день подозрительнее горластых. Он отмечал всё это по старой памяти и тут же понимал, что отмечать больше незачем. Короб, в который он складывал город, нынче ночью, по всему выходило, останется без хозяина.

Убьют его, скорее всего, тихо.

Об этом он думал спокойно, той спокойной думой, какой всю жизнь думал о чужих смертях, и не видел причины менять привычку ради собственной. Как это делается, он знал лучше всякого в городе, потому что сам же это и устраивал когда-то для старого головы, и не раз. За такую грамотку, какую он послал в Глотку, не судят. Судят за кражу, за поджог, за долги, там есть что выставить народу. А за такое приходят в сумерках без шума, и через день человека находят в реке, и город пожимает плечами: купался, видать, хмельной. Победители не разбираются, у победителей нет на это времени, да и надобности нет. Он сам не разбирался бы на их месте.

Бежать было некуда, и это он тоже посчитал ещё на пристани, между двумя ударами сердца. Вверх по реке – волок, и волок нынче ихний. Вниз – Глотка, и Глотка ихняя. Лесом – смешно, он редко ходил дальше городских ворот, его лес съест раньше погони. Река от края до края стала одной рукой, он сам смотрел, как эта рука сжималась, и писал об этом вниз, и вот теперь ему некуда было деться из собственного точного расклада. Было бы смешно, когда бы не было так погано.

Дома, во дворе, колол дрова Нелюб, старший из его троих, тёртый молчаливый мужик, служивший ему дольше всех. Молчун остановился у крыльца и сказал негромко, что ворота на ночь запирать не надо, и калитку тоже, а если придут гости, в какой бы час ни пришли, не дурить, железа не трогать, пропустить и не провожать. Нелюб опустил топор, поглядел на хозяина грустным взглядом, и видно было, как ему хочется спросить. Служба у Молчуна отучала спрашивать быстро, и Нелюб только кивнул, но дрова после этого колол вдвое злее, и по этому стуку Молчун, поднимаясь в горницу, понял, что понят.

В горнице он затворил окно от праздничного гула, засветил две свечи, хотя всегда жёг одну, и выложил из потайного ларя всё.

Бересты ложились на стол стопами, и каждую стопу он помнил на ощупь. Городские ворота и кто при них кормится. Перевозы, кабаки, сводни, нищие паперти. Чужие люди, объявлявшиеся в городе за три года, с приметами, с привычками, с тем, у кого ночевали. Гнилые места в городовой стене, про которые не знал даже Путята. Братчина, вся, по косточкам, кто кому должен, кто с кем делится, кто куда прячет. Жизнь лежала на столе, разобранная, и Молчун смотрел на неё без гордости и без жалости, прикидывая только цену этому всему.

Торговаться он решил ещё по дороге, потому что ничего другого делать не умел, а умирать молча казалось ему расточительством. Только цену своему товару он назначал трезво, и выходила цена невысокой. Будь на месте победителя человек степенный, старый, выстроивший своё терпением, тот бы понял, что лежит на этом столе, и взял бы не торгуясь. Но там был выскочка. Удачливый, громкий, упоённый, ведь ему везло так, как не везёт никому, а везучие сведений не ценят, везучим кажется, что им и так всё откроется, сабля у них спрашивает быстрее, чем ухо слушает. Такому берестяной короб – старьё из чулана. Такой сначала машет, потом думает, да и думает недолго.

Он разложил стопы ровно, по памятному порядку, подровнял края, как подравнивал всю жизнь, и сел за стол лицом к двери. За окном гулял город, далеко и счастливо, гудошник у соседей завёл плясовую, и бабий смех плескался через тын. Молчун сидел в своей тихой горнице над разобранным городом и слушал, по привычке, жить которой оставалось до рассвета.

Калитка скрипнула в самые сумерки, куда раньше, чем он ждал.

Он не услышал ни шагов, ни голосов во дворе, и это сказало ему больше, чем сказали бы шаги. Нелюб никого не окликнул. По лестнице тоже не стукнуло ни разу, только потянуло снизу холодком отворённой двери, и Молчун положил ладони на стол, на свои бересты, и стал смотреть, как медленно, без скрипа, отходит дверная створка.

Пришли те, кто умеет ходить тихо. Стало быть, разговор всё-таки будет, с облегчением подумал он. За смертью ходят ещё тише.

Первым в горницу вошёл человек со шрамом через бровь. Шагнул в сторону от проёма, прошёлся взглядом по углам, за печь, по окну, и Молчун с невольным одобрением отметил чужую выучку, потому что так входят люди его собственного ремесла. За ним поднялся Кормчий, следом пригнулся под притолокой здоровенный, с волчьей повадкой, и застыл у двери. Со двора доносился весёлый голос, что-то рассказывающий Нелюбу, и по тому, как редко Нелюб отвечал, Молчун понял, что держится его человек из последних сил.

– Ждал, – сказал Кормчий, оглядев стол со свечами. – И прибрался даже. А мне говорили, ты гостей не жалуешь.

– Таких гостей не ждут, к таким готовятся, – ответил Молчун. – Садись, Кормчий. В ногах правды нет, а разговор у нас, чую, не короткий.

– Это уж как пойдёт.

Кормчий сел напротив, придвинул свечу и, ни слова больше не говоря, взял со стола верхнюю бересту. Молчун приготовился было к вопросам, однако вопросов не последовало. Гость читал. Брал стопу за стопой, вёл глазами по строкам, откладывал ровно, не путая порядка, и чем дольше тянулось это чтение, тем яснее Молчун видел, что порядок короба тот ухватил с первого взгляда. От ворот к перевозам. От перевозов к людям.

– Хромой привратник у Рыбных ворот, – сказал наконец Кормчий, постучав пальцем по бересте. – Это ведь он осенью проморгал тех двоих, что по купеческим подворьям шарили? Слышал я эту историю. А взяли их потом на сеновале у перевоза, тёпленьких, и Путятина стража три дня понять не могла, кто ей добычу на верёвочке привёл. Твоя работа была?

– Моя.

– Хорошая работа. Я ещё подумал, что не бывает у городской стражи такого нюха, – он отложил бересту и взял другую. – А вот тут у тебя значок стоит, у солодового ряда, при городне. На прочих листах такого нет.

Молчун помолчал. Это была самая дорогая его береста, и отдавать её не хотелось даже теперь.

– Прясло там гнилое, – сказал он. – Подпоры преют, снаружи не видать. Десяток мужиков с ломами за ночь разберут, и входи кто хочет.

– И Путята не знает?

– Путята бы починил, – Молчун посмотрел гостю в глаза. – А я хотел иметь дыру, про которую не знает никто. На худой случай.

– На случай, ежели в город войдёт кто-то вроде меня, – кивнул Кормчий без тени обиды. – И надо будет выводить людей, или вводить, или самому уходить… Я догадывался, что в Устье есть глаза. С самого первого раза, как сюда пришёл. По мелочам. То весть утечёт, которой утекать неоткуда, то за моим человеком ходят так, что он чует, а поймать не может. Я думал, крыса торговая. Шёл нынче крысу брать. А тут вон чего, – он повёл ладонью над столом. – Тут сторож. Которого никто не ставил и который стоит даром.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю