444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 14)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Сторож, который на Глотку грамотку писал, – напомнил Молчун. Тянуть это дальше было бессмысленно. – Или мы с тобой об этом говорить не будем?

– А чего о ней говорить, – Кормчий пожал плечами. – Сухо пишешь, по делу, ни зла, ни корысти. Ты меня пожаром считал, который реку спалит и уйдёт. Вот и кликал воду. Глотка у тебя водой была.

– Считал, – согласился Молчун. И, помедлив, добавил то, что добавлять было, пожалуй, лишнее, но смолчать не вышло: – Ты за короткий срок взял столько, сколько иные за жизнь не берут. Такие быстро горят, Кормчий, я насмотрелся. А город остаётся. Я город берёг.

– От меня?

– От любого, кто громче города.

Здоровяк у двери шевельнулся, но Кормчий чуть повёл рукой, и тот затих. Сам он смотрел на Молчуна с любопытством, какого Молчун в свой адрес не видал давно, и неожиданно кивнул.

– Годный ответ. За него и пришёл, – он отодвинул бересты в сторону, освобождая середину стола, словно собирался выкладывать товар. – Теперь слушай меня, сторож. Я не пожар, я строюсь, и строюсь надолго. А у всякой большой стройки есть враг похуже войны. Предатели, шпионы, крысы и прочая шваль. Мне надо знать всё наперёд. Что Изяслав удумал раньше, чем он сам додумает. Какой князь куда гонца шлёт. Кто в моих городах чужим ухом сидит, кто на низах силу копит. Вся река, из конца в конец, и не вчерашняя, а завтрашняя. Такой службы на реке не держал никто. Я её завожу. И ставлю над ней тебя.

Молчун ждал чего угодно, только не этого, и всё же удивление своё придержал, потому что в голове уже, помимо воли, завертелось ремесло. Вопросы посыпались сами, старые, вечные, те, что он задал бы любому прежде, чем взять дело в руки.

– Вся река, – повторил он. – Это не город, Кормчий. Город я держу своими людьми, их у меня десятка четыре прикормленных. А река… На Яру свои глаза нужны, на Глотке свои, на волоке, в верховьях при князьях. Людей где брать? Чужих нанимать – чужие продают.

– Своих растить. Начнёшь с тех, кто есть, а потом наберёшь ещё. И серебро будет, своё, отдельное, не из торговой казны, чтоб ни один писарь его не считал.

– Допустим. А сноситься как? Ты нынче здесь, завтра на Глотке, послезавтра тебя вовсе на реке нет. Весть, которая едет к хозяину месяц, не весть, а поминальная грамотка.

– А ты не вози мне вести, – сказал Кормчий спокойно. – Ты вози мне выводы. Да и те не все.

Вот тут Молчун замолчал по-настоящему и переспросил медленно, потому что услышал главное:

– Не все?

– Не все. Сам посуди: стану я с каждой крысой разбираться, у меня никакой жизни не хватит, да и голова у меня одна, на войну и то мало, – Кормчий подался вперёд, и свеча осветила его лицо снизу. – Служба твоя, рука твоя. Перекупить человечка, отвадить, взять тихо, услать, стравить с кем надо, это всё ты решаешь сам, своим умом, мне про то знать не обязательно. Ко мне идёт только главное: князья, попы, чужие послы, измена в городах. То, что выше твоей руки. Остальное – твоя рука и есть.

– Широко даёшь, – проговорил Молчун. – А спрашивать как станешь? Рука-то, бывает, промахивается. Возьму не того, или не возьму того, кого следовало.

– За промах не спрошу, промахи у всякого бывают, кто работает. Спрошу за одно, – Кормчий поднял палец. – За кривду. Мне врать нельзя, Молчун. Ни в большом, ни в малом, ни для моего же блага. Соврёшь раз, и вся твоя служба для меня протухнет, потому что проверять тебя мне некем, ты сам понимаешь, что ты на реке один такой. Правда, вся, всегда. Это и есть цена.

Молчун сидел, глядя на разложенные стопы, и чувствовал престранную вещь. Шёл он нынче с пристани домой помирать. Готовился торговаться за голову, трезво оценивая товар, и вот голова оказалась никому не нужна, а торговался он о жалованье для людей, которых ещё не нанял, о гонцах, о тайной казне, о пределах руки. Торговался со вкусом, въедливо, как не торговался лет десять. Он поймал себя на этом и невесело усмехнулся.

– Что? – спросил Кормчий.

– Да вот, примеряюсь спросить, что будет, коли откажусь. А спрашивать поздно, – Молчун развёл руками над своим коробом. – Отказываются до торга, Кормчий. А я, старый дурень, уже условия выговариваю.

– То-то и оно, – Кормчий поднялся, и бересты остались лежать, как лежали, ни один лист не сдвинулся. – Утром большой совет. Сиди там, как сидел всегда, молчи, как умеешь. После совета останешься, договорим про людей и про серебро… Да, последнее. Нелюбу своему жалованья накинь. Мой Гнус его во дворе всю дорогу заговаривает, а тот до сих пор ни слова не ответил. Этакое терпение дорогого стоит, я на реке таких молчунов знаю ровно одного, и тот нынче ко мне на службу встал.

Они ушли, как пришли. Со двора напоследок долетело обиженное, что вот, мол, у людей в этом доме поговорить не с кем, одни сычи, потом стукнула калитка, и остался только дальний гул гуляющего города.

Молчун снял нагар со свечей, сел и долго смотрел на свой короб, на реку, разобранную по косточкам, которой с нынешнего вечера предстояло срастись в нечто такое, чему он не знал имени. Пожар, думал он. Временщик. А ведь он, старый сыскной лис, за весь вечер так и не понял, в какой миг его взяли.

Впервые за много лет завтрашний день был ему интересен.

Глава 21

Рубаха была новая, из сундука, и ворот у неё стоял колом. Гудим подёргал его пальцем, высвобождая старый шрам от верёвки, вздохнул всей грудью и велел себе терпеть. Куприяна он оставил на струге стеречь мешки. Сам пришёл на площадь перед посадничьими палатами загодя, по сплавщицкой привычке быть у запани раньше леса, и теперь стоял, не зная, куда девать руки.

Народу к палатам прибывало, как воды в разлив. У коновязей жались люди, каких Гудим на этой площади отродясь не видал: старосты с верховий в чистых овчинах, смолокуры с руками в вечной черноте, старшие кузнецы устьевского ряда, у которых окалина въелась в кожу до самой смерти. Все держались кучкой, как брёвна в плоту, и все одинаково поглядывали на высокое крыльцо.

– Гудим! Эка тебя отмыли, с берега не признать.

К нему проталкивался сухонький Овсей, староста рыбацкой деревни, что сидела на Молгве ниже его заставы. Гудим сгрёб его лапой за плечо, бережно.

– И тебя, гляжу, грамоткой выдернули.

– Выдернули, – Овсей огладил бороду, и в бороде пряталась усмешка. – Я теперь, брат, человек, как это Кормчий говорил, а заводской, во как. У меня под деревней печи кладут, руду болотную жечь. Мне четырнадцать работников сам Кормчий с суда прислал, те самые, что в чёрное рядились. Копают, родимые, так копают, что любо глядеть. Грехи, вишь, у них тяжёлые, глина легче.

– А внук твой?

– Нечайка-то? Нечайка при верфи, кораблики свои пускает, – старик покрутил головой. – Ты вот скажи мне лучше, зачем нас сюда созвали. Палаты посадничьи. Тут князья рядят. Нам-то с тобой куда, смола да рыба.

Гудим пожал плечищами. Он и сам всю дорогу вертел эту думку так и этак, как бревно с гнильцой, и ответа не нашарил. Грамотка была короткая. Кормчий зовёт на Великий Сход всех своих береговых людей, заставных в первую голову.

Поодаль гулко, как в бочку, рассмеялся кто-то огромный. Гудим повернулся на звук и увидел чернющую бороду во всю грудь, а над бородой круглые весёлые глаза. Поп с верхового погоста, про которого по реке рассказывали, будто он на чёрный флот с крестным ходом выходил, стоял среди старост и что-то травил, размахивая ручищей. Старосты ржали в кулаки.

А ближе к крыльцу, у самой коновязи, мялся парнишка лет четырнадцати в броне с чужого плеча. Добрая была броня, старой работы, только висела она на нём, как хомут на жеребёнке. Парнишка держал пустую руку на поясе, где положено быть оужию, и старательно смотрел поверх голов.

– Это чей же такой? – спросил Гудим.

– Князь, – шепнул Овсей со вкусом. – Истинный крест, князь. Вячко с Каменного ручья, Судислава покойного племяш. Один приехал, без пестуна. Бояре-то вона, рыла воротят, мелковат им князь. А куда ему деваться, к кому прибиться, он и стоит.

Гудим посопел. Потом протолкался к коновязи, стянул шапку и поклонился парнишке в пояс.

– Здрав будь, княже. Квасу хочешь? У Овсея добрый, на смородинном листу.

Парнишка вскинулся, захлопал глазами и покраснел до ушей. Овсей плеснул ему в кружку квасу из бурдюка, и парень кружку взял, и держал он её твёрдо, по-мужицки.

– Благодарствую, – сказал он ломким баском. – А ты с которой заставы будешь?

– Со второй, замошской. Гудимом кличут.

– Знаю, – парнишка кивнул с важностью. – Про тебя сказывают, ты заставу у Глебовых людей брал.

– Брал, – согласился Гудим и не стал уточнять, что брал её, сидя на берегу с багром, пока Кормчий одним выстрелом выносил ворота. Хорошая слава лишней не бывает.

Тут по площади прошло движение. От торговой стороны подъезжали верховые. Гудим считать умел до ста, но тут сбился не от числа, а от блеска. Соболя на шапках, серебро на уздечках, сукно такое, что рукой тронуть боязно. Впереди ехал грузный боярин с сытым, гладким лицом, какие бывают у людей, сроду не тянувших верёвки. За ним колыхалась свита, челядь с плетями у сёдел, а дальше степенно двигались возки низовых купцов да князей.

Боярин осадил коня у самого крыльца, повёл взглядом по площади и наткнулся на кучу старост в овчинах, на смолокуров, на Гудима с кружкой. Гладкое лицо пошло пятнами.

– Это что за табор⁈ – голос у него оказался высокий, с петушиным взвизгом. – Эй, стража! Чья это рвань у княжьего крыльца пасётся? Гони смердов за ворота, к обозам! Тут князьям да боярам рядить, а от ихнего дёгтя не продохнуть!

Площадь замерла. Старосты окаменели, кто-то начал стягивать шапку, ломая хребет старой привычке. Овсей рядом сжался, стал меньше ростом. У парнишки-князя побелели пальцы на кружке.

А у Гудима в груди поднялось то тёмное, что поднималось редко, раза три за всю жизнь. Он поставил кружку на коновязь, аккуратно, чтоб не расплескать, и сделал полшага вперёд.

– Дёготь, боярин, реку держит, – сказал он негромко, но площадь услышала. – Без твоего соболя лодья поплывёт. А без моего дёгтя потонет.

Боярин задохнулся. Рука его пошла к плети, челядь сзади тронула коней, раздвигая грудью народ, и кто-то из старост нехорошо загудел. До первой крови оставался один вздох, Гудим это знал так же верно, как знал реку.

И тут отворились створы.

Они были дубовые, окованные, в два человеческих роста, и открылись они без скрипа. На высокое крыльцо вышли чёрные. Десяток, в полной сбруе, в броне. Шли они молча, и молчание это накрыло всех сразу. Впереди встал широкий, со спокойным волчьим прищуром. Гудим его помнил. Такого раз увидишь, ввек не забудешь.

Волк постоял, оглядывая площадь, и взгляд его зацепился за боярскую плеть. Задержался на ней. Плеть тихо вернулась к седлу.

– Кормчий зовёт всех, – сказал Волк без нажима. – Старост, кузнецов, заставных и береговых в первую голову. Садиться велено всем вместе, за один стол.

По толпе прошёл общий вздох. Волк переждал его и закончил, глядя почему-то не на старост, на боярина.

– А кому дух рабочей овчины ноздри дерёт, скатертью дорога. Только доли на этой реке тому больше не будет.

Стало совсем тихо. Слышно было, как у коновязи переступает боярский жеребец. Гладкое его лицо сделалось серым, боярин открыл рот, закрыл его и грузно полез с седла. Пеший он оказался невелик.

Старосты переглядывались, не веря. Овсей рядом перекрестился, бормоча под нос что-то вовсе несусветное. Гудим забрал с коновязи кружку, допил квас одним глотком.

– Пошли, княже, – сказал он. – Слыхал? За один стол велено.

Народ тёк на крыльцо мимо чёрных, как река в новые ворота. Гудим поднялся по ступеням в числе первых, пригнулся под притолокой и шагнул через высокий порог, как в омут головой.

Палата была огромная, в два света, со сводами на толстых столбах, а воздуху в ней Гудиму всё одно не хватало. То ли от набившихся тел, то ли от собственного праздничного кафтана, который жена достала из сундука и который теперь резал под мышками при всяком вздохе.

Столы стояли длинным покоем, скобой. За верхним, поперечным, уже восседали князья. Гудим, пока шёл от дверей, разглядел их вблизи: и толстого, надутого важностью Бориса с Глотки, про которого купцы баяли, что у него зимой снега не выпросишь, и кряжистого седобородого брата его Давыда, и молодого княжича с волчьим взглядом, и жидкого бородёнкой Борислава с Твердцы в жаркой собольей шапке. Сбоку от них, на самом краю княжьей лавки, сидел мальчонка Вячко. В отцовой широкой броне он тут, среди пузатых да бородатых, гляделся совсем сиротливо, и Гудим, проходя, ободряюще ему улыбнулся. Вячко услыхал, дёрнул уголком рта и сел прямее.

Чёрный ратник у прохода глянул на Гудимову берестяную бирку и качнул рукой вдоль левого крыла:

– Туда ступай, к береговым. Меж старост садись.

Гудим пошёл вдоль ряда – и чем дальше шёл, тем шире ухмылялся про себя. Сажали нынче не по породе и не по мошне. За столешницами сидели вперемешку, как лещи со щуками в одном садке: два купца первой руки в заморском сукне, а следом – старший смолокур из Ольховки. Дальше – староста Овсей в чистой домотканой рубахе, а впритык к Овсею – тот самый давешний боярин с площади, что орал у крыльца про холопов.

Свободное место зияло как раз по левую руку от боярина. Гудим подошёл, крякнул и с удовольствием опустил свою тушу на лавку. Доска под ним жалобно застонала. Боярина качнуло, он брезгливо дёрнул плечом, подбирая полы кафтана, и прошипел в усы, не поворачивая головы:

– Насажали лешаков… Дышать нечем.

Гудим не поленился – развернул плечи во всю ширь, устраивая локти на столе так, что боярину пришлось сдвинуться к Овсею, и прогудел сверху вниз, обдавая соседа тёплым квасным духом:

– А ты, боярин, через раз дыши. Оно и полегчает.

Справа в кулак кашлянул Овсей. Старосты напротив переглянулись и расправили спины. Боярин набычился, но промолчал – покосился на стоявших вдоль стен чёрных ратников и упёрся взглядом в столешницу.

Пока народ усаживался, Гудим неторопливо оглядывал палату. У красного угла, под тёмными образами, отвели место церковным. Чернобородый поп с верхнего погоста – громогласный детина, которому впору бы багром заторы на реке ворочать, а не кадилом махать, – занимал лавку за двоих и с любопытством крутил лохматой головой. Рядом с ним прямо, точно аршин проглотил, сидел сухой седой старец в тёмной рясе, с гладким посохом меж колен. Набольший над устьевскими церквами, смекнул Гудим. Богатые гости, проходя мимо, кланялись старцу в пояс, а тот благословлял их скупо, двумя перстами, не разжимая тонких губ, и всё щупал, щупал паству цепкими, совсем не постными глазами.

А чуть поодаль, в простенке у свечей, на отдельной скамье сидели ещё четверо стариков. На этих никто внимания не обращал, да и глядеть там было не на что: простое тёмное сукно без узорочья, ни цепей, ни перстней. Один, грузный, и вовсе дремал, сложив руки на животе и опустив тяжёлые веки. Дьяки какие при посаднике али счетоводы старые, решил было Гудим. И тут же зацепился глазом за странное. Шумный купец из второго ряда, громко споривший с соседом про соляные лари, случайно повернул голову к тем свечам – и встретился взглядом с крайним стариком, который сидел у самого огня неподвижно, как сова на суку. Купец поперхнулся на полуслове, втянул голову в плечи и моментально затих.

– Слышь, Овсей, – негромко гухнул Гудим через боярскую голову. – А вон те четверо у стенки – чьи будут?

Овсей глянул мельком и тут же отвёл глаза.

– Не ведаю, Гудим. Здешние, поди… Только ты туда особо не пялься. Вишь, у них и стража не стоит, а посадник в ту сторону через раз косится.

Судимир Микулич и впрямь уже поднялся за верхним столом. Оправил пояс, дождался, пока уляжется возня на дальних лавках, и ударил кованым голосом под самые своды:

– Люди речные! Князья, бояре, отцы святые, гости торговые да старосты земские! Сход сей созван в Устье по слову Кормчего и с согласия города! Такого сбора Молгва от дедов не знала – вся вода от волоков до низовий за одним столом сидит! Потому уряд на сходе простой: говорит один – слушают все. Кто зачнёт лай подымать али соседа перекрикивать – невзирая на род и мошну, за ворота выведем!

По рядам прошёл короткий смешок – купцы покосились на бояр, бояре на князей, – но досмеяться не успели. В простенке за верхним столом отворилась боковая дверь.

Кормчий вошёл своим обычным быстрым шагом, без золота и бархата, в простом тёмном кафтане и кожаном доспехе, будто не на великий совет явился, а с пристани завернул. За его левым плечом тенью двигался Волк, следом ковылял в прожжённом на груди кафтане сухой носатый старик. А четвёртым в палату шагнул плечистый седой воевода с заветренным лицом.

И по гриднице будто ветром ударило. Кто-то на купеческой половине ахнул, опрокинув пустую чару. Двое гостей вскочили с лавки, вытягивая шеи. По столам, набирая силу, пополз ошарашенный шёпот:

– Гриня… Ей-богу, Гриня!

– Свят-свят, да как же… Сказывали, Глотку взяли, мы чаяли – он на колу давно!

– Какой на колу, гляди – сам идёт, без желез, при поясе! Я ж ему в ту весну на теснине мыто платил!..

Воевода Зелёной Глотки, которым пугали всякого кормщика от Яра до Вологи, спокойно прошёл вдоль верхнего стола, обменялся коротким кивком с князем Давыдом и сел по правую руку от Кормчего. Боярин рядом с Гудимом так и застыл с приоткрытым ртом, забыв про свою спесь. Одно дело – слышать на торгу байки про ночной гром, и совсем другое – видеть своими глазами, как несокрушимая твердыня низовий сидит за столом у вчерашнего ватажника.

Кормчий не сел. Оперся ладонями о край стола, обвёл притихшую палату холодным, тяжёлым взглядом, от которого даже чернобородый поп в красном углу перестал оглаживать бороду, и заговорил без всяких поклонов и присловий:

– Спасибо, что съехались. Времени до большой воды осталось в обрез, поэтому скажу прямо. Сперва о том, с чем мы к этому столу пришли. Первое – Глотка взята. Взята за одну ночь, и за всю ночь там не легла в землю ни одна душа. Воевода Гриня и все полторы сотни его ратников живы, целы и отныне держат теснину со мной в одном ряду.

По палате прокатился выдох, но Кормчий не дал ему разрастись в шум – рубанул ладонью воздух:

– И главное по Глотке. Мыта там больше нет. Ни для устьевских, ни для верхних, ни для нижних. Честный купец проходит теснину даром – записали в бересту, провели по вешкам, и плыви с богом. Мыт он платит только в Устье.

Что тут сделалось на купеческих лавках – Гудим аж бороду в кулак сгрёб. Торговые люди повскакивали с мест, будто под ними доски загорелись. Заорали через столы, захлопали ладонями по дубу:

– Отменил! Вчистую отменил, братцы!

– Слышь, Фома, это ж соль с низовий на треть дешевле встанет! На треть, говорю!..

– Да не соль – хлеб! Хлеб по большой воде без поборов пойдёт!

Даже боярин слева от Гудима подался вперёд, и глаза у него заблестели сальным, жадным блеском человека, которому в руки само прыгнуло дармовое серебро.

– И это ещё полдела, – не повышая голоса, бросил в этот гвалт Кормчий. Передние услышали, зашикали на задних, и палата снова натянулась, как канат на вороте. – Наверху, за Твердцой, на бывшей Вепревой меже, мы заложили Новый Волок. Настоящую катковую дорогу с воротами и санями, по которой гружёная лодья переваливает водораздел целиком, за два дня, не разгружая трюма. Лесные вильцы замирены и сами рубят ту просеку за моё серебро, а стережёт её воевода Гостомысл. Скоро уже волок заработает в полную силу. Старая удавка князя Изяслава нам больше не указ – река открыта насквозь, от полуночных вод до самой Вологи!

На один долгий вздох под сводами стало тихо – люди в уме складывали две эти вести вместе. А когда сложили, палата взревела так, что задрожали слюдяные оконницы и пламя на свечах в углу легло набок. Такого куша эта земля не видывала отродясь: вся река, сотни вёрст воды, без единой мытной цепи снизу и без грабительского волока сверху! Толстый князь Борис за верхним столом сиял красной рожей и важно кивал соседям, ровно это он сам ночами чертил катки на холмах. Старосты толкали друг друга локтями, Гудим сам не удержался – грохнул лапищей по столу, смекая, сколько теперь тёса и плотов пойдёт на верхнюю стройку.

Все в палате уже делили барыши. Все уже видели себя богачами. Один Кормчий не улыбался. Гудим глянул на него сквозь общий ор – и гухать перестал. Вожак стоял у стола, спокойно пережидая чужую радость, и лицо у него было жёсткое, как кованый наносник. Так на плоту смотрит вперёд кормщик, когда позади мужики радуются тихому плёсу, а он один уже слышит за поворотом рёв камней на пороге.

Кормчий медленно поднял руку. Гул оседал неохотно, захлёбываясь последними весёлыми выкриками на дальних скамьях. Когда стихло до шёпота, Ярослав посмотрел вдоль всего стола – от княжьих шапок до мужицких бород – и уронил в тишину:

– А теперь слушайте то, ради чего я вас всех сюда позвал. Радоваться будете после. Скоро мой флот уходит вниз. На Стрелку. Жечь Холопий торг.

На один вздох в палате стало так тихо, что Гудим услышал, как потрескивает воск на свечах у дальней стены.

А потом её прорвало.

– Хо-ло-пий⁈ – купец первой руки в заморском сукне вскочил, зацепив брюхом столешницу, и посуда поехала. – Ты в уме ли, Кормчий⁈ Там ханский торг! Там тамгачи сидит, у него тамга ханская, грамота ханская!

– Ярлык там! – орали уже с трёх лавок разом. – Ярлык, печать! То не князь-сосед, то Орда!

– Степь тронешь – степь ответит!..

Сосед-боярин поднялся во весь свой невеликий рост, и голос его с петушиного взвизга сорвался в сипение.

– Сто лет!.. – он тряс перстами над головой, будто сушил их. – Сто лет наша земля с тем торгом бок о бок жила! Платили – и жили! Деды платили, отцы платили! Худо ли, бедно – избы стоят, церкви стоят! А ты нам что несёшь? Ты нам войну в дом несёшь, вот что!

Купеческая половина гудела, как потревоженная борть. Судимир стучал посохом в пол, но стук тонул. Гудим косился на Кормчего – а тот сидел неподвижно и слушал, и даже вроде бы со вниманием, как знакомую песню, ожидая знакомого куплета.

Куплет не заставил себя ждать.

– Дозволь слово, посадник! – через гвалт полез немолодой гость с седой окладистой бородой, из тех, что по осени скупали соль с низовий. – Мужи честные! Беда ещё поправимая! Крепость взята – ну, взята. С ханом завсегда договориться можно, хан торговый человек! Снарядить гонца, повиниться, дары собрать всем миром. Мол, не по злому умыслу, лихой человек самовольно… – он запнулся, сообразив, при ком говорит, но жадность пересилила. – Откупимся! Серебром откупимся, завсегда откупались!

Что случилось дальше, Гудим увидел вблизи, потому что случилось оно через стол от него.

Смолокур из Ольховки, молчавший весь сход, вдруг встал. Молча перенёс ногу через лавку и пошёл на купца прямо через стол, по мискам.

– Повиниться? – спросил он негромко. – Дары, говоришь, собрать?

– Ты чего, ты чего… – купец попятился.

– У меня свояка дочь позапрошлым летом с ягодника взяли. Пятнадцатый год девке шёл, – смолокур говорил ровно и шёл ровно, и от этой ровности у Гудима зашевелилось под рубахой. – Ловцы взяли, низовые. Туда свезли, на Стрелку твою. Это чем же мне повиниться, мил человек? Что девка у болота ягоду брала?

Он уже сгребал гостя за грудки, и лавки с обеих сторон вставали – где за купца, где за смолокура, и чей-то кулак уже влип в чью-то скулу. Гудим вздохнул, перегнулся через стол и снял смолокура с купца. Подержал в воздухе брыкающегося мужика и поставил на место, на лавку.

– Остынь, – гухнул он. – Не того мнёшь.

– Уряд забыли⁈ – Судимира посох наконец пробил шум. Посадник был бел лицом. – Сказано было – за лай выведем! Невзирая!

– И верно, выведи его, посадник! – купец оправлял разодранный ворот трясущимися руками. – Смерд на торгового человека руку поднял!..

– На тебя не руку поднять надо, – отозвались из старостиного ряда, и там недобро засмеялись.

Палата раскололась, Гудим это видел теперь ясно, как трещину во льду. По одну сторону трещины сидели те, кто с того торга кормился или торговал мимо него, зажмурясь. По другую – те, у кого с того торга брали. Брали из их деревень, с их ягодников, с их лодок. И трещина эта шла вовсе не там, где сукно встречалось с овчиной.

– Отцы святые! – боярин-сосед, осмелев в общем гвалте, развернулся к красному углу. – А вы-то что молчите⁈ Или не видите, под чью руку вас зовут? Под ватажника! Под чёрных! Вы бы хоть слово молвили, пока нас всех тут в войну не записали! Чего ж вы за чёрных-то впрягаетесь, отцы⁈

И вот тут встал седой старец с посохом.

Он не стучал и голоса не возвышал. Просто поднялся в своём тёмном клобуке, и палата стихла сама. Старец переждал последний шорох, обвёл столы сухими, немигающими глазами и заговорил негромко:

– Молчим, говоришь? Изволь, боярин, скажу. Только уши не прячь. – Он повернул голову к Кормчему, и непонятно было, благословляет он его или взвешивает. – Сей человек взял твердыню, какой на реке крепче не было. Взял за одну ночь. И не загубил при том ни единой христианской души. Ни единой. – Старец отделил это слово посохом, сухо стукнув в пол. – Я стар, я десять княжьих усобиц пережил. Князья, с крестами на груди, за межу брат у брата веси вырезали до грудных младенцев. А пришлый в чёрном спас этот город от сечи и у Глотки кровь не пролил. Так кто тут по Божьему уряду ходит, боярин?

Боярин открыл было рот, но старец припечатал его взглядом к лавке:

– А про Стрелку я вам вот что скажу, торговые. Вы мне в храм свечи ставите с низового барыша, на помин души. А я каждую весну поминальные синодики раскрываю. И который год читаю в тех списках не мёртвых – живых читаю! Заживо отпетых! Девок с ягодников, мужиков с плёсов, сирот малых, которых мимо ваших соляных амбаров в клетях свезли, как телят на убой! Вы с того торга кормитесь, в одну воду с людоловами глядите – и думаете свечкой от Господа откупиться?

Старец поднял посох над головой – на палец всего, а купцы в первом ряду невольно вжали головы в плечи.

– Хотите дары хану собирать за то, чтоб клети дальше стояли? Собирайте. Только знайте: чья доля в тот откуп ляжет – тому я сам церковные двери запру. Ни крестин во дворе его не будет, ни венчанья, ни отпеванья в смертный час. Как собак за оградой хоронить велю. Ибо кто людолову платит – тот сам Иуда, продающий брата своего за тридцать серебреников!

– И я добавлю! – с лавки медведем поднялся чернобородый поп с погоста, и трубный бас его прокатился под сводами так, что зазвенела медная ендова на столе. – Я ведь на этого Кормчего сам с крестом и хоругвями выходил! Думал – нечисть по реке идёт! А оказалось, нечисть не на воде – нечисть вот она, в соболях за столом сидит да считает, почём нынче девка с Ольховки! Полон крещёный из поганых рук вынуть – за такое в старые годы к святым причисляли! А кто поперёк этого дела встанет – того я не кадилом, того я вот этими руками за ворота вынесу, прости меня, Господи!

Боярин сел, забыв закрыть рот. Палата молчала оглушённо. Ни один купец больше не глядел на соседей – смотрели в столешницы.

И в это мёртвое молчание Кормчий сказал, не вставая:

– А ведь боярин прав.

Гудим моргнул, думая, что ослышался. По лавкам прошло ошарашенное шевеление.

– Прав в одном. Старой жизни кончилась мера, – Кормчий поднялся, упёршись кулаками в стол, и сразу сделалось видно, кто за этим столом хозяин. – Только войну в ваш дом несу не я. Вы просто дальше своего амбара глядеть отвыкли. Думаете, отсиделись бы по старинке? Посчитайте своей головой. Чем Стрелка кормилась все эти годы? Нашими усобицами. Князь у князя весь спалил – полон вниз повёз. Откупщик мужика за долги со двором взял – туда же сдал. Глотка мыто взяла и пропустила. А теперь усобиц наверху нет, и Глотка для живого товара заперта наглухо.

Он обвёл притихшие ряды тяжёлым взглядом.

– К межени на Стрелку с юга придут корабли с серебром, как каждый год ходят. Клети там стоят, тамгачи с весами ждёт, скупщики съехались – а товара сверху нет! Как по-вашему, утрутся они? Пустыми корабли отправят? Нет, торговые люди. Когда товар не плывёт в руки сам – за ним идут с железом. Не этим летом, так к осени их ловцы да князьки прикормленные сами поднимутся вверх по реке брать то, что вы им недодали. Сегодня они девок по ягодникам воруют, а завтра придут жечь ваши посады, потому что им трюмы набивать надо! Вопрос один: будем сидеть и ждать, пока нас поодиночке в клети поведут – или выжгем это гнездо сами, пока вся их падаль к межени в одном месте собралась!

Он выдержал паузу, давая каждому проглотить эту правду. Гудим слышал, как тяжело, с хрипом дышит через стол смолокур.

– И про зиму скажу прямо, чтоб никто себя сказками не тешил. Хан свой ярлык и свой пай не простит. По осенней грязи конница в наши леса не сунется, а вот к первозимью, когда реки скуёт льдом, как накатанным трактом, – сюда придёт Тумен. Шесть тысяч степных сабель. И спрашивать у ворот, кто из вас торговал со Стрелкой, кто откупался, а кто в церкви свечки ставил, никто не станет. Аркан на всех один, и пепел со всех изб одинаковый.

На купеческом ряду кто-то тонко, по-бабьи всхлипнул, но на него даже не обернулись.

– Раньше от такой силы бежали в чащу да молились, чтоб пронесло, – голос Кормчего зазвенел, как полоса на наковальне. – Больше бежать некуда. Зато у нас есть полгода. Полгода и вся река в руках. Поэтому слушайте уряд, ради которого созван Сход. С этого часа нет больше ни низовых, ни верховых, ни боярских вотчин, ни отдельных купеческих концов. Вся вода от Нового Волока до Глотки сжимается в один железный кулак. Одно войско. Одна казна обороны. Одна работа до седьмого пота. К ледоставу мы оденем эту реку в такое железо и встретим степь таким огнём, что Тумен умоется своей кровью на первом же плёсе. Кто в кулаке – того отстоим всем миром. А кто вздумает отсидеться за своим тыном да припрятать серебро в кубышку… – Кормчий медленно обвёл глазами боярский ряд, – к тому я приду раньше Тумена.

Он сел. В палате стояла такая тишина, что Гудим слышал, как за слюдяными оконницами, на воле, глупо и беззаботно орут над водой чайки. Сам он сидел, навалившись грудью на край, и в голове его провернулась и встала на место простая, ясная мысль. Кончилась вольница по углам. Зиму встречаем вместе – или не встречаем вовсе.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю