444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 16)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Говори, – кивнул я. На то я их и собрал.

– Шейка вала, где он в деревянном гнезде крутится, от такой дури и рывков раскалится так, что сперва сало закипит, а к вечеру бревно синим пламенем полыхнёт! – Михей рубил ладонью воздух. – У меня на верхней запруде в позапрошлом годе вал чуть перекосило – дым коромыслом валил, насилу водой отлили! А железную ось в обхват толщиной тебе и сам Сварог не выкует!

Я посмотрел на Щукаря и Векшу.

– Чем лечить будем, мастера?

Векша помолчал, поглаживая сухими пальцами край стола.

– Дерево по дереву под таким боем пускать нельзя, Михей прав, – негромко сказал старшой плотников. – Сгорит. Тут постель каменная надобна. Вырубить из дикого серого камня-кремня гладкую колоду с полукруглым ложем, отшлифовать песком со свинцом до гладкости. А на сам вал в том месте, где он на камень ляжет, набить впотай железные полосы. Железо по гладкому камню, да на свином сале с толчёным углём – скользить будет как по льду.

– И водичку туда пустить, – тут же встрял Щукарь, оживляясь, и ткнул пальцем в мой жёлоб над колесом. – Гляди, Кормчий: просверлить в верхнем ларе отверстие с палец, вставить бузинную али берестяную дудку и пустить тонкую струйку прямо на камень, где вал трётся! Вода сама бежит, железо с камнем студит, и никакого дыма вовек не будет!

Михей крякнул и хлопнул себя по коленям:

– А ведь верно! Камень да вода проточная – век прослужит и не чихнёт!

Я мысленно поставил первую галочку. Подшипник скольжения с водяным охлаждением старики собрали без всяких моих подсказок.

Но Домаш всё ещё хмурился, глядя на рисунок исподлобья.

– С валом вашим да с камнем – то ладно, – прогудел старшой кузнецов, упирая обожжённые кулаки в столешницу. – Вы мне про моё скажите. Вот ты, батюшка воевода, нарисовал на конце бревна башку молота. Чтобы эта махина крицу в лист разгоняла да полосу тянула, в ней весу должно быть пудов восемь, а то и десять! Да под неё наковальня-подушка нужна пудов на пятнадцать, не меньше, иначе твой молот обычную наковальню с третьего удара в землю по самые уши вгонит али пополам расколет!

Я кивнул:

– Всё так, Домаш. Пудов восемь-десять в молоте и должно быть.

– Во-о-от! – Домаш торжествующе поднял толстый палец с белым шрамом. – А теперь скажи мне, Кормчий: КТО и ЧЕМ тебе эту десятипудовую железную глыбу скуёт⁈ Из печи крица выходит кусками! Чтобы десять таких кусков в один монолит сварить, по ним надо бить такой силой, какой ни у четырёх, ни у восьми моих молотобойцев в руках нету! Ручными кувалдами мы только шкуру сверху проварим, а внутри шлак да пустота останутся! И как только твоё водяное колесо этой башкой первый раз об наковальню хрястнет – разлетится она на куски и всю артель в избе положит!

В палате снова повисла тишина. Плотник Векша с мельником переглянулись и притихли – тут начиналась кузнечная наука, в которой Домаш был царём и богом. Даже Волк у стены приоткрыл глаза, с интересом поглядывая на меня: как выкручиваться станешь, Голова?

– Значит, Домаш, чтобы сковать большой молот, нужен большой молот, – сказал я спокойно. – А раз железного у нас пока нет, мы сделаем первый молот по-другому. Из двух частей.

Я взял кусок белого мела и поверх угля начал выводить новую схему.

– Нам не нужна вся башка из чистого железа. Нам нужна тяжесть сверху и твёрдая сталь снизу, где идёт удар. Берём колоду старого морёного дуба – такую, чтоб топор отскакивал. Векша, найдёшь такой кряж?

– В болотной топи под Старым бродом два дуба лежат, ещё дедами моренные, – без раздумий ответил Векша. – Чёрные как кость, в воде как камень тонут.

– Во. Вырезаем из этого дуба массивную бабу. Чтобы добавить ей веса, высверливаем сверху глубокие колодцы и заливаем туда свинец – его у нас в трофеях и на складах у Судимира хватает. Снаружи эту дубовую колоду ты, Домаш, нагорячо стягиваешь толстыми железными обручами в руку шириной, как ступицу колеса, только втрое крепче. Чтоб дерево ни вдоль, ни поперёк треснуть не могло.

Домаш перестал хмуриться и подался вперёд, впиваясь взглядом в белый мел:

– Так… Стянуть обручами нагорячо – это мы враз. Это пудов шесть-семь весу уже даст… А бить-то чем? Деревом по калёному железу?

– А снизу в колоде Векша выберет паз, шире кверху, уже книзу, – я прочертил трапецию в нижней части колоды. – И вот туда мы на железных клиньях вгоним сменный стальной боёк. Плиту калёного уклада. И точно такую же плиту вгоним сверху в дубовый кряж наковальни, врытый на сажень в землю на каменную подушку!

Я отложил мел и посмотрел на кузнеца:

– Скажи мне, Домаш: плиту под боёк да под наковальню твой ряд сумеет проварить без пустот? И вообще правильно я мыслю, или ерунду придумал?

Домаш крякнул, схватил себя за седую бороду, но тут же снова покачал головой:

– Такое сделать мы можем. Сложить крицы стопкой, сварить в горне… Обычную поковку сделаем. Но ежели эта плита будет изо дня в день под водяным колесом бить – её и ручными молотами до самого нутра не пробьёшь. Тут бы сверху чем-то припечатать раза три, с высоты, чтоб шлак брызнул и сталь в единую кость села…

И тут Щукарь стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки:

– Копёр! Дурья твоя башка, Домаш, – сваебойный копёр в порту!

Мы все повернулись к нему. Глаза у старого корабела горели мальчишеским огнём:

– Мы ж на новом вымоле сваи в дно били! Тренога стоит в три сажени высотой, через блок канат перекинут, а на канате – дубовая баба с железным копытом, пудов на двадцать пять! Десять мужиков за хвосты дёрнули, подняли под самый блок, клин выбили – она сверху так ухает, что свая на пол-аршина в хрящ уходит и земля под пятками прыгает!

Домаш уставился на Щукаря, приоткрыв рот. Потом медленно повернулся ко мне:

– Батюшка… Ежели прямо под тем копром на берегу яму вырыть, сложить большой земляной горн, подвести с четырёх сторон четверо мехов и раскалить до белого, искристого сварочного жара…

– … а под бабу копра подложить твою самую большую наковальню, выхватить пакет клещами и сбросить на него сверху эту хреновину с трёх саженей! – закончил за него я. – Пять раз подряд сбросишь – там не то что шлак вылетит, там четыре куска в один стальной блин спекутся намертво!

Кузнец медленно выпрямился. Обожжённые руки его легли на стол, и по широкому, изрытому оспой и окалиной лицу расползлась хищная, довольная ухмылка.

– Спекутся, – выдохнул Домаш. – Как есть спекутся, воевода! Ни единого пузыря внутри не останется! Мы тем копром за три дня такие железные лбы для молотов и наковален откуём – сто лет бить будут и не треснут! А как первый водяной молот на запруде запустим – так он уже сам, своей силой, нам любые башки и валы ковать станет!

– Один молот родит десять, – кивнул ему Векша, и в его сухом голосе впервые прорезалось уважение. – Голова у тебя, Кормчий… Не зря люди бают.

– Головы у меня вот сидят, – я обвёл взглядом их пропечённые солнцем, изрезанные морщинами и шрамами лица. – Я без ваших рук и вашей сметки этот молот до белых мух бы на бересте рисовал, да так с картинкой и остался. Так что не прибедняйтесь, мастера. Моё дело – задумку кинуть, а жизнь в неё вы сами вдохнули.

Старики переглянулись, крякнули, пряча в бородах довольные усмешки – доброе слово и матёрому деду душу греет, особенно когда за дело сказано.

А я смотрел на них и думал, что ни капли сейчас не покривил душой. Все последние дни, пока мы шли по реке и готовили Сход, я без конца крутил эти станки в башке, вытаскивая из памяти обрывки школьной науки, старых книг и виденных когда-то механизмов. Помнил общий принцип, понимал, куда должен давить рычаг, но упирался в глухую стену материала. А эти четверо – без всяких учебников, просто на вековом опыте своих мозолистых рук – на коленке решили то, над чем я бился. Каменная постель из кремня, водяная дудка из ларя, портовый копёр вместо парового молота… Без этих талантливых, битых жизнью дедов грош цена была бы всем моим знаниям из будущего.

– То ли ещё будет, – буркнул Щукарь, не без гордости поглядывая на устьевских, будто он сам с утра этот молот выдумал. – Вы погодите радоваться, деды. Это он вам только железо показал. Сейчас он за твоё дерево, Векша, примется – вот там у тебя глаза на лоб и полезут!

Я перешёл на чистый край столешницы и снова взял уголь.

– Теперь второе дело, Векша. Твоё и Михея.

Носатый старшой плотницкого конца сразу подобрался, подавшись грудью к столу.

– На Сходе я сказал, что кругляк с реки больше не гоним, режем брус и корабельную доску. Как вы нынче доску на верфи и на посад даёте? Либо клиньями бревно вдоль колете да топорами тешете, переводя половину доброго леса в щепу, либо два пильщика на козлах тянут пилу-продольницу: один наверху стоит, другой внизу в яме весь день опилки глотает. За день два мужика в мыле распустят три-четыре бревна – и без спины падают.

– Так от дедов заведено, батюшка, – кивнул Векша. – Продольная пила – каторга злая. Никто в яму под опил идти не хочет, глаза выедает и жилы рвёт.

– Больше в яме никто стоять не будет, – я провёл две вертикальные стойки с пазами, а между ними нарисовал прямоугольную раму. – Пилу потянет та же вода. Ставим на втором жёлобе плотины ещё одно колесо. Только на конце его вала кулаков не бьём, а крепим железное колено с пальцем – как ручка у колодезного ворота. От этого пальца наверх, сквозь пол сарая, идёт длинная деревянная тяга – шатун – и крепится к низу деревянной рамы.

Я показал рукой движение вверх-вниз:

– Колесо внизу под полом крутится, железное колено ходит по кругу, а шатун тянет раму в пазах вверх и вниз. Внутри этой рамы натягиваем на клиньях стальное полотно пилы. Вода бежит – рама сама ходит вверх-вниз. Без передыху, хоть день, хоть ночь.

Мельник Михей с Векшей склонились над чертежом так низко, что их бороды почти легли на угольные линии.

– Колено, стало быть, – пробормотал Михей, быстро ухватив суть. – Круглое в прямое переводит. Как у точильного колеса педаль, только наоборот – не нога колесо вертит, а колесо палку дёргает… Это понятно, батюшка.

– Погоди, Михей, – Векша поднял сухую ладонь, и его острый нос нацелился в мой рисунок. – Ходить-то рама будет, спору нет. Пазы мы из сухого ясеня выберем, салом натрём – побежит как миленькая. Только вот беда, Кормчий. Пила на одном месте вверх-вниз прыгает. Значит, на неё надо бревно подавать!

– Надо, – согласился я.

– А кто ж его подавать станет? – Векша посмотрел на меня с хитрым прищуром мастера, нашедшего изъян. – Ежели мужики станут толкать кряж на пилу руками али воротом на глазок – мы все полотна в первый же час переломаем! Потому как пила режет только тогда, когда идёт вниз, своим ходом. А когда колесо толкает раму обратно вверх – зубья должны идти по пустому! Если в этот миг мужик навалится и подаст бревно вперёд – зубья на обратном ходу вцепятся в дерево, заклинят намертво, и твоё водяное колесо вырвет раму с корнем! А ежели слабо давить станут – пила на месте вхолостую воздух греть будет! Тут человек не угодит, батюшка, рука дрогнет!

Домаш с Михеем закивали: крыть было нечем. Тонкую работу плотника старик знал от и до.

– Человек и не угодит, Векша, – я усмехнулся и взял белый мел. – Поэтому мужика к бревну мы не поставим. Бревно на пилу будет двигать сама рама. Шаг за шагом. Ровно в тот миг, когда ей надо.

Я нарисовал перед рамой длинную тележку на деревянных катках, на которой лежало бревно. От носа тележки провёл канат к вороту с большим зубчатым колесом сбоку от рамы.

– Гляди сюда. Сбоку от пильной рамы ставим деревянное колесо с косыми зубьями. На его вал наматывается канат, который тянет сани с бревном. А к самой пильной раме крепим длинный деревянный рычаг с железным крюком на конце, который лежит на этих зубьях. И второй такой же крюк крепим намертво к полу, как защёлку, чтоб колесо назад не крутилось.

Векша замер, перестав дышать. Кажется, он понял раньше, чем я дорисовал.

– Когда рама с пилой летит вниз и режет дерево, – я провёл мелом вниз, – рычаг просто скользит по спинке зуба назад. Колесо стоит мёртво, запертое нижней собачкой, и бревно не шевелится ни на волос. А когда пила прорезала и пошла вверх, на холостой ход, – верхний рычаг поднимается вместе с рамой, упирается железным клювом в зуб и проворачивает колесо ровно на один щелчок! Клац! Вал крутнулся на палец, канат натянулся, и тележка с бревном сама шагнула вперёд ровно на толщину нового пропила – как раз перед тем, как пила снова рухнет вниз.

В гриднице стало так тихо, что было слышно, как за окном на площади крикнул запоздалый возчик.

Векша медленно поднял руку и провёл дрогнувшим пальцем по меловой линии рычага и зубчатого колеса.

– Вверх пошла – зуб толкнула – бревно шагнуло… – прошептал старый плотник одними губами. – Вниз пошла – режет по стоячему… Сама. Без человека. Вода режет – и вода же себе дерево под зуб подкладывает…

– Ого! – выдохнул мельник Михей, вытаращив глаза. – Шажок – вжик, шажок – вжик! Свят-свят, батюшка воевода, да это ж какая башка такое выдумала⁈

Но Векша уже не охал. Мастер в нём проснулся и тут же вцепился в чертёж мёртвой хваткой:

– Катки под тележкой не годятся, Кормчий, – отрезал он деловито, постукивая ногтем по столу. – Опилка мокрая под каток набьётся, смолой налипнет – тележка косо пойдёт, пилу зажмёт в пропиле. Тут надо не катки, а длинные полозья, как ты на Волоке ладил! Пустить сани в пазах по двум брусьям, натертым салом, тогда ни одна щепка под полоз не попадёт, и бревно пойдёт по шнурку, не шелохнётся!

– А как допилит до конца – сани назад руками тащить? – прищурился Щукарь, разглядывая тележку. – Кряж-то дубовый али сосновый, да со станиной – весит ого-го. Замаешься всякий раз ломами ворочать! Надо к заду тележки второй канат привязать, перекинуть через блок за воротами да подвесить ящик с камнями на весу! Пока пила бревно режет – хреновина твоя тянет сани вперёд и поднимает камни кверху. А как распустил бревно – скинул собачку с зубьев, камни вниз ухнули и сами пустую тележку вмиг назад откатили! Только знай новое бревно накатывай!

Я посмотрел на Щукаря и только головой покачал:

– Дед, тебе не корабли строить, тебе главным механиком сидеть, – сказал я и понял что сболтнул лишнего.

– Кем сидеть? – подозрительно сощурился Щукарь.

– Старшим над колёсами, говорю, – усмехнулся я.

– Нет уж, – фыркнул старик. – Я человек вольный, речной, в сарае сам с опилками сиди. Я тебе лучше другое скажу! – глаза у Щукаря вдруг хитро блеснули, он перегнулся через стол и ткнул пальцем в широкую пильную раму на моём рисунке. – Ты вот мне растолкуй, Кормчий, да и ты, Векша, послушай. Колесо водяное у нас – сажень с лишком, дури в нём – сто пудов ворочать. Рама ясеневая – в локоть шириной. А пилу ты в неё нарисовал одну-одинёшеньку!

Я прищурился, глядя, куда клонит старый хрыч. А Векша вдруг охнул и стукнул себя ладонью по лбу:

– Истинно! Чего ж одну-то полосу гонять, когда вода даровая⁈ Ежели в эту раму через плашки сразу три али четыре пилы рядком натянуть⁈

– За один прогон бревно сразу на четыре плахи распустит! – победно рявкнул Щукарь и хлопнул по столу. – Четыре доски за раз, одинаковой толщины, волосок к волоску! Пока два пильщика на козлах одно бревно мусолят – эта водяная рама три десятка кряжей в чистый тёс перегонит!

Домаш, до этого молча слушавший плотницкий разговор, задумчиво поскрёб обожжённым пальцем бороду:

– Четыре пилы в ряд – это дело, Векша. Полосу в четыре пальца шириной мои мастера ручными молотами за два дня вытянут и зубилами косой зуб с широким разводом насекут, чтоб мокрую опилку наружу выбрасывало. Только вот беда, батюшка воевода… – Домаш поднял на меня тяжёлый взгляд. – Длинная полоса в такой раме натянута как тетива. Скуём мы её мягкой – она на первом же сучке согнётся и пойдёт кривой волной. А закалим в воде по-нашему, до звона, как те дуги самострельные для тебя ковали, – станет она хрупкой и лопнет с первого же рывка колеса! Тут опять та хитрость твоего хлыновского кузнеца нужна, которой мы не ведаем.

Я переглянулся с Волком и Щукарём. Раньше мы берегли секрет отпуска пуще глаза, держа Устье на коротком поводке, но теперь времена переменились. Микула в Хлынове один, на нём пушки и броня, а нам предстоят тысячи вёрст работы: сотни новых самострелов, десятки пил, сотни топоров, тесел, буравов и кос, которым нельзя крошиться о сучки и камень. Таскать каждую железку за десятки вёрст вниз по реке к одному горну – мы сами себе руки свяжем.

– Раньше не ведали, Домаш, потому что чужими были, – сказал я веско. – А теперь вы под ротой и под моей рукой. Одному Микуле в Хлынове всю реку инструментом да самострелами не поднять, времени нет лодьи туда-сюда гонять. Так что научу я тебя этой хитрости. Не здесь, на словах, – у огня покажу, как железо после закалки обратно отпускать, чтоб оно и держало, и как живое пружинило. Возьмёшь двух самых надёжных подручных, кто язык за зубами держит, – я перед отходом сам к тебе в закрытый горн приду и руку поставлю. И пилы калить будете, и дуги самострельные целиком делать, и топоры с долотами такие ковать, каких ни у кого нет.

У старого кузнеца перехватило дыхание. Для мастера его статьи узнать тайну живого железа значило больше, чем три сундука серебра, вместе взятые. Домаш медленно поднялся с лавки и низко, с суровым достоинством поклонился мне в пояс:

– За такую науку, Кормчий, я тебе до гробовой доски верой служить стану. И ежели кто из моих хоть словом на сторону обмолвится – не труди людей тихого человека, я тому сам клещами язык вырву.

Я откинулся на спинку скамьи и посмотрел на исчерченный углём и мелом стол. Там, поверх пятен от утреннего пира, лежали готовые, доведённые до ума самими мастерами чертежи первой на этой реке водяной молотобойни и четырёхпильной лесопилки.

– А теперь слушайте наказ по срокам, – я поднялся из-за стола, и старики встали следом. – Времени у нас – в обрез. Через считанные дни мы уходим вниз, а к нашему возвращению со Стрелки колёса уже должны крутиться и здесь, и в Хлынове.

Я повернулся к старшему кузнецу:

– Домаш. Нынче же до темноты ставишь с людьми Щукаря большой земляной горн на четыре меха под сваебойной бабой в порту. За три дня твоя улица в три смены обязана сковать под этой бабой два комплекта железной снасти: бойки для молотов, подушки для наковален, железные шины на валы, колена для пилен и первые двадцать полотен для пил. Как откуёте первые полотна – зови меня, придём с Волком ночью, покажу, как до ума довести. Один готовый комплект остаётся здесь, под Устьем. Второй – ровно через три дня грузится на борт и уходит со мной в Хлынов, потому что у Микулы сейчас руки заняты пушками, а плотину и стан мы там поставим силами моей дружины перед самым выходом на юг.

– Сделаем, батюшка воевода, – твёрдо сказал Домаш, и глаза его горели. – Хоть спать у треноги ляжем, а к третьему вечеру всё железо будет готово.

– Векша. Михей, – я перевёл взгляд на плотника и мельника. – На вас – дерево и вода. С завтрашнего рассвета берёте по сотне мужиков из посадских и вильцев, которых даст Судимир, и закладываете под Устьем сразу два закрытых двора на быстрых протоках – Первый и Второй. Векша рубит тын, ставит колёса, валы и рамы с санями. Михей бьёт ряжевые запруды, ставит водяные лари и точит каменные постели под валы. И сюда же, в помощь Микуле и Дубине, ты, Векша, выделишь десяток своих лучших древоделов с инструментом – пойдут с нами в Хлынов ставить наш стан, а заодно на месте поглядят, как мы его запустим.

– Десяток соберу, все с топорами да теслами, – кивнул Векша. – И кряжи те дубовые из болота завтра же волами выдернем.

– Судимир Микулич, – я повернулся к посаднику. – На тебе – подвоз камня, леса, свинца со складов и кормёжка артелей. Людей на внешние работы гнать без счёта, но за черту будущих дворов – ни шагу. Караулы у тынов встанут завтра же утром.

Посадник торопливо закивал, уже прикидывая что-то в уме.

– А ты, Щукарь, – я посмотрел на своего корабела, – перерисуешь сейчас со стола все размеры на чистую бересту – в двух списках. Один оставим Векше с Домашем под замок, второй заберём Дубине в Хлынов. А завтра веди меня на верфь – пора принимать твою «баржу» и проверять её на воде.

Щукарь хмыкнул в усы и принялся деловито пристраивать на краю стола листы гладкой бересты:

– Давно пора, Кормчий. Застоялась посудина у причала, просится на стрежень.

Волк подошёл к дверям и с грохотом откинул засов, впуская в полутёмную гридницу шум предвечернего города.

Устьевские старшины выходили из палат молча, пряча за пазухами берестяные памятки и не глядя по сторонам. Они шли через площадь совсем не так, как приходили сюда утром: ни страха, ни сомнений в их сутулых спинах больше не осталось – только сосредоточенная, злая спешка мастеров, которым доверили ковать невиданное дело.

Я постоял на высоком крыльце, вдыхая тёплый ветер с реки и глядя, как Домаш почти бегом припустил в сторону Кузнечного конца, на ходу срывая с головы шапку.

Дворы были заложены. Теперь черёд был за лавкой Радко, аптекой Грека и нашей новой плавучей крепостью.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю