444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 1)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Речной Князь 8

Глава 1

Домой лес отпускал нас легче, чем принимал.

Дорога лежала теперь знакомая и шла под гору. Увал мы сошли за полдня, у Крапивны дождалась нас на месте старая ольха. За бродом начались светлые боры. Белый мох пружинил под ногой, лесные задышали ровнее, и даже Сизый, всё так же таявший между сосен впереди, один раз сорвал на ходу прошлогоднюю бруснику.

А я шёл и дороги почти не видел.

В голове у меня, не умолкая, жила Глотка. Я носил её с собой как занозу. Кривая дорожка в теснине, плеши над коленами, колья в прозрачной воде, цепь. Я раскладывал всё это так и сяк, заходил мыслью с воды сверху, снизу, ночью, в тумане, парой кораблей, всем флотом разом. Всякий заход кончался одинаково, на пристрелянном колене, под камнями. Крепкие стены я в жизни видал. А эта стена была умная да вдобавок терпеливая. Она никому не грозила, но ждала, кормилась с мыта, строилась дальше, и каждый день ожидания делал её толще.

Бес дважды молча брал меня за плечо там, где следовало пригнуться под валежиной. Я кивал и шёл дальше, не просыпаясь.

К мшаре вышли на закате второго дня.

Лес расступился, и она легла перед нами во всю ширь. Рыжая ровная гладь уходила до самого края неба, чёрные остолопы мёртвых сосен стояли над ней, как пальцы, а над багульником уже поднимался вечерний комариный звон. Закат красил мох в медь. Кряж остановился на сухой кромке, сбросил мешок и сказал вполголоса, что ночуем здесь, а тропу возьмём с утра, на свежую ногу.

Мужики стали распускать поклажу, а я стоял и глядел на болото.

Три дня назад оно отняло у меня сапог. Оно выпило нас досуха за восемь вёрст и подержало меня за ногу так, что я до сих пор помнил ту хватку. Уже тогда, сидя мокрым на гривке, у меня на краю сознания промелькнула про него какая-то мысль. Тогда я отложил её до лучших времён.

Теперь время пришло, и мысль развернулась сама.

Называлась она «Багратион».

В прошлой моей жизни, в моей стране, про это знал всякий, кто хоть раз открывал книгу о Великой Отечественной. Лето сорок четвёртого года, Белоруссия. Немцы стояли там в обороне третий год. На вкопанных, пристрелянных позициях, за минными полями и проволокой, а фланг свой они уперли в полесские болота. В топи вроде вот этой, только тянулись те топи не на восемь вёрст, а на сотни. Немецкие штабы честно отработали своё: болота признали непроходимыми для войск, против них оставили жидкие заслоны, а всю силу развернули туда, где лежали сухие дороги. Удара ждали южнее. По картам иначе и не выходило.

А у нас был Рокоссовский.

Он поглядел на те же карты и предложил бить через болота. В Ставке на него смотрели как на безумца, Сталин дважды отправлял его за дверь подумать, и он дважды возвращался с тем же ответом. Настоял. И началась работа, о которой в учебниках пишут одной строкой, но делали её недели. Сапёры валили лес и стелили гати, вёрсты лежнёвых дорог прямо по трясине, пехота плела себе мокроступы, плетёные лапы из лозы, чтобы мох держал человека с оружием. По настилам через «непроходимое» прошла артиллерия, обозы. Прошли танки по две тысячи пудов весом, туда, где немцы не держали почти ничего.

Что было дальше, я тоже помнил. Группа армий «Центр», что стояла несокрушимой стеной, перестала существовать за несколько недель. Оборону, которую строили годами, обошли сзади, и она посыпалась вся разом, от края до края. Самой крепкой стене на свете грош цена, если враг вышел у неё за спиной.

Я стоял на кромке и глядел на рыжую гладь, за которой в двух днях ходьбы спала спиной к лесу самая умная крепость этой реки. Умный человек на том её конце всё посчитал верно. Колья его глядели в воду. Камнемёты его были пристреляны по воде. От леса его стерегла вот эта самая мшара, и он верил ей, как верили своим болотам немецкие штабы.

Я тоже ей верил. Она съела мой сапог, и она же съела его глаза.

Внутри у меня становилось всё тише, как перед первым выстрелом. Мокроступы здешний народ вяжет из ивняка испокон веку, на клюкву ходить. Оставалось самое весёлое, то, от чего у моих полезут глаза на лоб.

– Кряж, – позвал я.

Старшой лесных сидел у мешков и резал сало на ужин. Он поднял голову.

– Скажи-ка мне вот что. Мокроступы связать сможешь?

Кряж поглядел на меня. Потом на болото, медное от заката. Потом опять на меня, и нож в его руке остановился.

– Мокроступы-то? – переспросил он медленно. – Свяжу, эка невидаль. Прут ивовый да ремешок, у нас в них бабы по осени на клюкву ходят… – Он прищурился, и я увидел, как за его глазами ворочается догадка, ещё неясная ему самому. – А на кой-тебе, Кормчий, клюквенная снасть? Ты ж вроде не по ягоды собрался.

– Не по ягоды, – согласился я. – Садитесь ужинать, братцы. За ужином расскажу, кто куда собрался.

Огонь Кряж дозволил малый, в яме, на сухой ольхе. Над ямой в ковшике грелась вода, сало с сухарями пошло по кругу, и мужики расселись вокруг единственного пятнышка света посреди темнеющего бора. За спинами у нас стояла ночь. Перед нами, за кромкой леса, лежала мшара, и оттуда тянуло холодом, багульником и комариным звоном.

Я дождался, пока все устроятся, взял прут и расчистил землю у огня.

– Глядите сюда. Запомнить это должен каждый, потому что дело теперь общее.

Прут провёл по земле длинную черту.

– Вот река. Вот Глотка на ней, теснина. – Я положил поперёк черты два камешка. – Что мы там видали, все знают. С воды она заперта наглухо. Ход кривой и пристрелянный, берега в кольях. Полезем с воды, там и останемся, всем флотом. Это первое.

Мужики молчали. Гнус перестал жевать.

– Теперь второе. – Прут обошёл камешки кругом и остановился позади них. – Мы у этой крепости лежали за спиной. И что мы там видали? Ворота настежь. Сторож с собакой милуется. Караульный на вышке стоит спиной к лесу и глядит на воду. Вся её сила глядит на реку. А спина у неё голая.

– Голая, – согласился Бес. Он уже подался вперёд, и глаза его в отсвете углей нехорошо заблестели. – Я, Голова, про это тоже думаю. Только что толку с той голой спины. К ней же не подойти, потому что промеж ней и нами – вот это. – Он кивнул в темноту, где лежала мшара. – Сам же в ней сапог оставил.

– Оставил, – сказал я. – Вот про это и разговор. Скажи мне, Бес, отчего у той крепости спина голая? Отчего умный человек, который всю реку перегородил, сзади держит одного сторожа с псом?

Бес подумал.

– Оттого, что сзади не придёт никто. Болото.

– Верно. Болото. Через болото нельзя пройти, это всякий знает. – Я помолчал и оглядел их всех по очереди. – А теперь посчитайте мне одну простую вещь. Мы его прошли. Туда прошли и завтра обратно пройдём. Девять мужиков с оружием и припасом за день. Так через него нельзя пройти или всё-таки можно?

Стало тихо. Сухая ольха стрельнула в яме угольком.

– Мы-то прошли… – осторожно начал Гнус. – Так нас девять, Кормчий. Девять, и то я в том мху чуть не остался, меня Сизый за шкирку… Ты ж не про девятерых говоришь, я по роже твоей вижу. Ты про войско говоришь.

– Про войско, Гнус. Про полторы или две сотни человек в железе.

Гнус открыл рот. Закрыл. Поглядел на мшару, потом на меня, и голос у него сел до сипа.

– Через ЭТО? Две сотни?

– Через это. – Я опять взял прут. – А теперь слушайте, как. Потому что голой рукой такое не берётся, тут всякой вещи своя снасть нужна. Мы не первые, кто в болото упёрся. Думать надо так. Все спрашивают, можно ли пройти. Мы спросим иначе. Чего не хватает, чтобы пройти?

Прут начертил у огня маленькую лапу, решёткой.

– Первое. Человек тонет во мху, потому что давит на него всей ступнёй. Лось не тонет. У лося копыто раздвоено, он им на мох наступает широко. Стало быть, человеку надо лосиное копыто. Кряж. Вот твоя клюквенная снасть, мокроступы. Бабу с коробом мох в них держит?

– Держит, – сказал Кряж. Он глядел на мой рисунок, и борода его медленно двигалась, словно он мысль жевал. – Баба лёгкая… А ты, стало быть, хочешь, чтоб держал мужика. В броне, с оружием, с мешком.

– Хочу.

– Тогда лапу шире вязать. И прут брать не ивовый, ива под тяжёлым сломит, а черёмуховый, он вязкий… – Кряж говорил всё медленнее, и вдруг остановился сам. – Погоди, Кормчий. Это что ж выходит. Это на толпу мужиков… это ж полторы сотни лап вязать!

– Всем миром навяжем, – сказал я. – Прутья даровые, ремешок даровой. Это, Кряж, самая дешёвая снасть из всех, какими я на этой реке воевал.

– Второе. Дорога. – Прут прочертил через мшару пунктир, от точки к точке. – Готовой дороги там нет, оттого он и спит спокойно. Гривы, какими нас Кряж вёл, держат и так, по ним пройдёт всякий. Рвутся они мокрыми прогалами, где меня болото за ногу брало. Вот через прогалы дорога и нужна. Только строить её там мы не станем.

Мужики переглянулись. Они уже ждали подвоха, и подвох не задержался.

– На мшаре ни один топор не стукнет. Звук по болоту катится на вёрсты, а в борах за ней бортники лазают, сами зарубки видали. Потому дорогу мы принесём с собой. Готовую.

Я положил рядом с пунктиром три прутика, вплотную друг к другу.

– Звено. Три-четыре бревна сухостоя, связанных в щит, длиной сажени в полторы. Вязать их будем дома да на Горелой гриве, там стучи хоть сутками, чужих ушей нет. Лодья свезёт звенья до гривы, по гривам перетащим на горбу. Подошли к прогалу, настелили, прошли. А дальше глядите, какая хитрость. Задние звенья поднимаем и несём вперёд. Дорога шагает вместе с войском.

– Как лежни на волоке перекладывают, – медленно сказал Бес. – Только волок стоит на месте, а этот… этот идёт.

– Этот идёт. И последнее, самое вкусное. Прошло войско, подняли звенья, унесли. Оглянись назад. Что за спиной?

– Болото, – сказал Кряж. И вдруг хакнул коротко, по-охотничьи, как хакают, будто зверь ему сам вышел на стрелу. – Болото, как стояло! Ни дороги, ни следа, ни тёса! Хоть неделю потом по мшаре лазай, хошь с собаками. Прошли люди али примерещилось – поди знай!

– Вот за это я твою мшару и люблю, Кряж. Она за нами дверь закроет. – Я подвинул прутики к камешкам Глотки. – А нужна мне эта шагающая дорога вот для чего.

Я выдержал паузу. По рожам было видно, что они уже чуют, и не верят себе.

– По гати пойдут пушки.

Вот теперь вытаращились все.

Гнус поперхнулся сухарём, и Сизый молча колотил его по спине, не сводя с меня глаз. Кряж окаменел с ножом в руке. Даже Рыжий, который за всю дорогу не повернул головы ни на что, медленно поднял её и уставился на меня поверх огня.

– Пушки, – повторил Бес ровным голосом, каким переспрашивают у горячечного. – Голова. Пушка же дурного веса. Её мужики на слегах по сухому носят, кряхтя. А ты её через болото… волоком, что ли?

– Зачем волоком. – Я дорисовал под пушкой два кружка. – На колёсах.

И стало так тихо, что я услышал, как в ковшике закипает вода.

– Ставим пушку на колёсный ход. Ось дубовая, колёса широкие, обод в ладонь, чтобы в лежень не врезался. А то и башмаки добавим, чтобы еще шире упор был. По борам она сама пойдёт, по мху. Через Крапивну наведём мостки. На увал затянем воротом, верёвка и блок у нас не новость. – Прут шёл по земле от черты к черте, и дорога ложилась от края до края. – И выйдет наше войско из леса там, где нас не ждёт никто. Прямо им в подбрюшье.

Я воткнул прут в землю у камешков и закончил тихо.

– Он всё посчитал, тот человек. Всю воду посчитал, до локтя. А про лес он даже не спрашивал, потому что знает, что через болото войско не ходит. Вот на этом его знании мы его и возьмём.

Долго молчали. Огонь догорал в яме, комары звенели над багульником, и мшара лежала за кромкой леса. Я видел по лицам, как она у них на глазах перестаёт быть стеной.

– Язви тебя, – выговорил наконец Кряж с чувством. – Я всю жизнь подле этого болота живу. Я его обхожу, я в нём свояка схоронил… А он поглядел два раза и дорогу увидал.

– Погоди, не хвали. – Гнус уже оправился, и глаза его загорелись знакомым огнём. – Кормчий. А скажи-ка мне. Вот придём мы домой, расскажешь ты это всё Атаману, Волку, мастерам… Волк же первый спросит. Колёса колёсами, гать гатью. А сама пушка, с ходом вместе, она же пудов на двенадцать потянет, а то и боле. И будь ты хоть трижды на колёсах – а ну как настил её не сдержит? Провалится, и поминай как звали, вместе с громом твоим. Ты это как проверять собрался? Пушку-то мы с собой не взяли.

Я поглядел на него и усмехнулся.

– А зачем мне пушка, Гнус. У нас с собой есть кое-что потяжелее пушки.

Все посмотрели, куда я гляжу. Рыжий дожевал сухарь, обвёл глазами наши рожи и перестал жевать.

– Чего, – сказал он.

– Рыжий, – спросил я ласково, – ты у нас сколько пудов весом?

Гнус первым понял, куда идёт дело, и заржал бы в голос, кабы Бес не зажал ему рот ладонью.

* * *

Кряж поднял нас до света, а сам, похоже, не ложился вовсе.

У погасшей ямы сидели они с Сизым, и между ними росла горка нарезанного прута. Черёмуха лежала отдельно, ива отдельно, и руки у обоих ходили так, что прут в них словно сам заплетался. К восходу на мху лежали три пары готовых лап. Первая была обычная узкая. Две другие вышли шире едва ли не вдвое, с частым плетением, с двойным ремешком под пятку.

– Ночь думал, – сказал Кряж вместо приветствия. – Широкую лапу делать, так переплёт частить надо, иначе прут под тяжёлым разъедется. И ремень вести не по-бабьи, за носок, а накрест, через подъём. Снимать дольше, зато нога в ней живёт, а по-бабьи она бы у мужика на втором шаге слетела. Пробуй, Кормчий. Для тебя вязано.

Пробовали на первом же прогале, на том самом, где мшара третьего дня съела мой сапог.

Сизый в узких лапах пошёл первым и пошёл по сплавине, как посуху, вперевалочку, утиным шагом. Мох под ним проседал и дышал, вода выступала следом, а он шёл себе, разворачиваясь на прогале широкими дугами. Потом настала моя очередь. Наука оказалась простая. Ногу не поднимать, а везти, ступать всей лапой разом, и не останавливаться там, где под мхом ходит вода. Сплавина пружинила подо мной, как перина, прогибалась, чавкала, но держала, и держала надёжно. Я прошёл прогал туда, обратно, и остановился против того места, где меня брало окно.

– Должок за тобой, – сказал я трясине. – Сапог верни.

– Не отдаст, – серьёзно сказал Кряж. – Что взяло, то её. Радуйся, что малым обошлось.

А после полудня дошло до главной пробы, и вот её я запомню надолго.

Звено собрали тут же, на кромке, без единого удара топором. Сухостоя кругом стояло в достатке, тонкие мёртвые сосны валились от толчка плечом, и четыре такие слеги мы положили рядком, а Кряж с Сизым увязали их запасными ремнями да свежим лыком. Вышел щит в полторы сажени. Его снесли на прогал и уложили на самое мокрое место, где сплавина ходила под ногой волнами.

Оставалось узнать, сколько он держит. Пушка с колёсным ходом потянет пудов на четырнадцать. Таскать с собой пушку мы не догадались, зато у нас был Рыжий.

– Шесть пудов, – сказал Бес, оглядывая его, как купец лошадь. – Маловато будет. Довесок нужен, пуда на четыре.

И все посмотрели на Гнуса.

– Нет, – сказал Гнус, пятясь. – Нет, братцы. Я в этой луже уже сидел. Мне в ней понравилось не так чтобы очень.

– В тебе и четырёх пудов нет, – утешил его Бес. – В тебе три пуда страху и фунт совести. Ладно. Сам сяду.

Рыжий выслушал, что от него требуется, молча снял мешок и присел. Бес устроился у него на плечах, ухватился за рыжую голову, и Рыжий поднялся так, будто ему на плечи села белка. Лесные глядели на эту башню снизу вверх с чистым восторгом.

– Одиннадцать пудов с гаком, – объявил Гнус, разом забыв обиду. – Чуток до пушки недотягивает, но даже рожей похожа, вон, сверху сидит и целится.

– Поговори мне, – сказал Бес сверху.

Рыжий ступил на звено.

Мы все, не сговариваясь, затаили дыхание. Сплавина под щитом просела, по краям брёвен выступила тёмная вода, от звена пошла медленная волна, покатилась по прогалу и заглохла в багульнике. Щит стонал, ремни на нём поскрипывали, но держал. Рыжий стоял посреди трясины, а на плечах у него сидел живой человек и с умным видом глядел по сторонам.

– Иди, – велел я. – По всей длине пройди. Мне надо знать, что оно терпит шаг, а не только стояние.

Рыжий пошёл. Звено под каждым его шагом вздыхало, вода чмокала в вязке, Бес наверху покачивался и держал равновесие, разведя руки, как канатоходец на ярмарке. На дальнем конце щита Рыжий развернулся, и вот тут Бес не усидел. Повело их обоих, Бес взмахнул руками, ухватился за что пришлось, и пришлось ему за уши Рыжего. Рыжий взревел, присел, устоял, но седока своего стряхнул, и Бес с высоты двух ростов улетел в мох по самые плечи, задрав к небу ноги.

Хохотали мы шёпотом, давясь, до слёз, зажимая рты, и от этого выходило ещё смешнее. Гнус лежал на кочке и умирал молча. Лесные скалились во все зубы. Рыжий стоял на звене, тёр уши и глядел на торчащего из мха Беса.

– За уши, – сказал он.

– А за что мне было⁈ – булькнуло из мха.

Беса выдернули, отжали и оглядели. Кряж тем временем ползал вокруг звена на коленях и щупал каждую вязку, каждый ремешок.

– Цела снасть, – доложил он наконец. – Ни один ремень не сполз, лыко не секлось. Мёртвый груз на колесе оно и подавно снесёт. – Он поднялся, отряхнул колени и поглядел на меня по-новому. – Выходит, правда твоя, Кормчий. Пройдёт тут войско.

– Пройдёт, – сказал я. – Теперь знаю твёрдо.

Обратно через мшару мы шли уже хозяевами. Лапы отдали тяжёлым, звено несли с собой и кидали его на самые гиблые места, снимали за собой и несли дальше. Шагающая дорога длиной в полторы сажени провела нас через все прогалы досуха. У последней гривы я оглянулся. Мшара лежала за нами рыжая, ровная, нетронутая, и ни один след не выдавал, что по ней только что прошли люди с дорогой под мышкой.

К Горелой гриве вышли в сумерках. На тёмной воде у песка уже чернели две лодки. Гребцы завидели нас, замахали.

Домой. Теперь домой, и дома начнётся самая большая работа, какую Хлынов знал.

А болото пусть спит. Недолго ему осталось слыть непроходимым.

Глава 2

Ночевали тут же, на гриве, у двух огней. Гребцы слушали внимательно, и Гнус до полуночи выдавал им наш поход. По его рассказу выходило, что мшара жрала нас трижды, а отрыгнула только из уважения.

– … и вот стою я на звене, а звено уходит, – нёсся от огня его голос. – Подо мной трясина без дна. А я что? А ничего. Стою как цапля и держу всю дорогу на себе.

– Это Бес уходил, – лениво поправил Рыжий. – По уши. А ты орал.

– Я командовал!

– Орал, – подтвердил Бес из темноты. – Я снизу слышал. Из трясины.

Гребцы ржали, Гнус обижался и врал дальше. Я лежал у огня, слушал вполуха и засыпал легко, потому что дело было сделано.

Грузились на рассвете, по туману. Лодки подогнали к самому песку, и полезли мы внутрь.

– Я, как в Хлынов придём, первым делом в баню, – объявил Гнус, подавая тюк. – Вторым делом за стол. А третьим опять в баню, потому что за столом вспотею.

– Ты лезь давай, – сказал Бес. – Вспотеешь раньше.

– Вон Рыжий молчит, а мечтает о том же самом. По спине вижу.

– О тишине я мечтаю, – сказал Рыжий, не оборачиваясь.

Гребцы в большой лодке переглянулись, и кто-то хрюкнул в кулак. Гнус поперхнулся, но выправился быстро.

– Слыхал? – повернулся он к Бесу. – Сколько хожу с ним, второй раз шутит. Болото на людей влияет.

– На тебя не повлияло. Жаль.

– А вот кому баня нужней всех, так это тебе. Ты в мшаре мыться уже начал, да не домылся.

– Я глубину проверял, – с достоинством сказал Бес.

– И как?

Бес замахнулся мешком. Гнус увернулся, не прерывая речи, и мешок ушёл в лодку с перелётом.

Туман сходил с воды клочьями. Кряж прошёл вдоль большой лодки, потрогал укладку, остался доволен. Сизый уже сидел на носу и глядел вниз по рукаву. Я стоял по колено в воде у малой лодки и дослушивал, как Гнус делит будущий стол.

Из-за нижнего поворота выползла лодка.

Рыбацкая лодка, широкая в боках, с горой сети на корме. Четыре весла шлёпали по воде вразвалку. Над лодкой плыл разговор, кто-то там посмеивался, и шла она вдоль берега вверх, прямо на нас, пока нас не видя.

– Это что за гости? – тихо спросил Гнус.

– На этом рукаве отродясь… – начал Кряж и не договорил.

Передний гребец у них поднял голову. Весло его застряло на взмахе, с лопасти капало, а он всё смотрел. Второй обернулся поглядеть, чего встали. Третий привстал. Последним поднялся от сети старшой в кожаной шапке, глянул из-под ладони, и рот у него открылся сам собой.

Наши застыли кто с чем. Гребец держал мешок на весу. Бес так и сидел на корточках у воды. Над рукавом повисла такая тишина, что слышно стало утку в осоке.

Гнус опомнился первым. Он поднял ладонь и приветливо крикнул через воду.

– Здорово, рыбаки! Клюёт?

Над водой повисла тишина. Потом старшой сдвинул шапку на затылок и отозвался неторопливо.

– Худо клюёт. А вы чьи будете, добрые люди?

– А мы заблудшие! – Гнус всплеснул руками, и горя в его голосе хватило бы на троих. – С низовий шли, в протоках заплутали. Вторую неделю круги даём. Вы, часом, не ведаете, куда нас занесло?

Я неспешно пошёл вдоль воды к малой лодке, будто за котлом. Бес зевнул во весь рот, потянулся и побрёл следом. Рыжий уже стоял у борта и перебирал снасть со скучным лицом.

– Знатно вас занесло, – посочувствовал старшой. – Гиблые тут места. Тут не живёт никто.

– А сами-то вы как здесь?

– А мы снизу. Сети у нас тут… стоят. – На этом «стоят» он запнулся, самую малость, на полвздоха.

Я перешагнул борт и сел к потеси. С воды мне теперь было видно то, что с берега не разглядеть. Лодка их будто бы стояла, только нос уже глядел вниз по течению, и вёсла из воды никто не вынул. Четыре лопасти тихонько подрабатывали, и с каждым вздохом разговора рыбаки отползали от нас на сажень. Эти люди врали нам ровно так же, как мы им. Бес с Рыжим разобрали вёсла без единого стука.

– Братцы! – закричал Гнус с великой радостью. – А давайте вместе выбираться! Вы тутошние, дорогу ведаете. Причаливай к нам, ухи сварим, хлебом поделимся!

Старшой помолчал. Долгий это был вздох, и за этот вздох он, видать, прикинул всё. Заблудшие две недели плутают, а лодки у них смолёные, сытые, и мужики плечистые. Заблудшие зовут причаливать, а сами уже сидят на вёслах.

– Ходу! – гаркнул он.

Рыбацкая лодка рванула с места. Один из них слетел с банки, вёсла ударили вразнобой, спутались, поймали лад. Пошли вниз так, будто за ними горела вода.

– Пошли, – сказал я негромко.

Рыжий с Бесом ударили в два весла, и малая прыгнула с песка на течение. Гнус добежал, сиганул на нос с разбега, лодка клюнула и выправилась.

Сзади рявкал на гребцов Кряж, большая лодка снималась следом. Ловить их надо обязательно. Уйдут вниз – и Глотка узнает про чужих на гиблом рукаве, а значит и про Хлынов. Весь план уходил сейчас от нас со скоростью четырёх вёсел.

– Уйдут! – Гнус вцепился в борт. – Четыре весла против двух!

Отвечать было некогда. Я читал воду.

Вон тёмная лента струи посреди плёса, между двух рябых суводей. Вон мёртвая вода под ивняком, куда сослепу резали рыбаки. Там течение стоит киселём и их четыре весла не стоят двух. Старшой правил берегом. Река была ему дорогой. Мне она была силой, которую можно запрячь.

– Правым навались, – сказал я. – Левым придержи.

Лодка вильнула кормой и легла носом на тёмную ленту. Течение подхватило нас, как брошенную щепку, и берег пошёл назад вдвое быстрее прежнего.

Гнус на носу присвистнул и про четыре весла больше не вспоминал.

За два перестрела рыбацкая корма казалась с ноготь. Через сотню вздохов она была уже с ладонь.

Рыжий с Бесом гребли длинно, в один мах, без плеска. Рыбаки молотили часто, зло, с брызгами, и старшой орал на каждый их гребок. Только молотили они мёртвую воду под ивняком. Нас же несла струя.

Один у них обернулся поглядеть. Гребок он на этом потерял, лопасть чиркнула плашмя, и сосед въехал ему веслом в спину. Ор долетел до нас через всю воду.

– Грызутся! – доложил Гнус с носа. – Хорошо гребут, да недружно!

Впереди рукав заворачивал. Струя перед поворотом потянулась к дальнему берегу, по воде пошли долгие косые морщины, как складки на стянутой рубахе. Я переложил потесь.

– Правым два! Оба навались!

Лодка соскочила со струи и пересекла гребёнку ряби. Днище простучало по ней, как телега по жердям, Гнус клацнул зубами. Потом нас подхватил прижим и швырнул вдоль крутояра. Рыбаки срезали поворот изнутри, по мелкому, и их вёсла заскребли песок. Корма их выросла с ладони до локтя.

Из воды впереди торчал топляк. Чёрный рог сидел в самой струе и ждал неосторожных.

– Коряга! – взвизгнул Гнус.

– Вижу. Левым придержи.

– Да как же… ох.

Мы прошли от рога в пол-аршина. Гнус проводил его глазами.

У беглецов полетел за борт котёл. Следом кадка и чей-то лапоть. Лодка их приподнялась и пошла было резвей, но тут на корме у них случилась возня. Молодой потянул за борт сеть, и старшой отвесил ему такого леща, что хлопок долетел до нас. Сеть осталась в лодке. За сеть он, видать, готов был стоять до конца.

– Котёл-то за что утопили⁈ – ахнул Гнус. – А лапоть! Лапоть-то, ироды! Новый же лапоть!

– Свой кинь! – огрызнулись с рыбацкой кормы. – Догонишь – отдадим!

– Ишь, зубастые! Гребите, гребите, недолго вам!

Кадка проплыла мимо нас, важная, как ладья.

Перед вторым коленом старшой метнулся к правому берегу, где в ивняке чернел вход протоки. Я глянул на ту воду. Над входом стояла светлая толчея, песчаная, мелкая, и сором из протоки тянуло наружу. Гиблый ход, полсотни шагов по колено.

– Давай, давай! – обрадовался Гнус. – Сворачивай! Там раки, они встретят!

Старшой понял сам, в последний вздох. Лодка его вильнула, рыскнула и потеряла два корпуса. С кормы долетела ругань в три колена. Доставалось протоке, ракам, Гнусу и какому-то водяному деду разом.

На широком плёсе струя под нами выдохлась и расплылась. Я поискал даром. Вторая лента шла левее, за полосой крутящей воды, где суводь гоняла пену кругами.

– Оба табань! Теперь правым!

Лодка клюнула носом, крутнулась и наискось проскочила суводь. Пена хлопнула по борту, лодку повело, подержало. Потом новая струя взяла нас и понесла.

– Окунь, навались! – хрипел впереди старшой. – Окунь, туды тебя в нерест, греби!

Гнус аж привстал на носу.

– Слыхал⁈ Окунь у них! Кормчий, у них свой Окунь!

– Потом.

– Нет, ну надо же. А наш-то лучше.

Рыбаки выдыхались. Видно это было по вёслам. Гребки их укоротились, стали рваные, лопасти зарывались, один бросил грести и вычерпывал шапкой воду из-под ног. Старшой осип и орать перестал.

– Братцы, добирайте, – сказал я. – Добирай.

Рыжий наддал. Уключины взвыли, под носом встал ус воды, и чужая корма пошла на нас, как причал. Десять сажён. Пять. С пяти сажён нас поливали уже хором, в голос, со слезой. Толку в этом было, как в вычерпывании шапкой.

– Суши! Табань правым!

Лодка довернула и ткнулась носом им в кормовую скулу. Толчок вышел мягкий, почти вежливый. Рыбацкую лодку развернуло лагом, вёсла брызнули из уключин.

– И-и-эх! – взревел Бес и прыгнул.

Перемахнул он через обе банки разом и грохнул сапогами об их корму так, что лодка присела всем телом. Ближний рыбак замахнулся было веслом. Бес повернул к нему голову и вынул топор. Весло легло на дно само.

– Сидеть! – надрывался Гнус, тыча веслом, как копьём. – Всем сидеть! Руки на борта! Кто дёрнется – пойдёт раков пугать!

– Да сидим мы, сидим!

– Уймись, бешеный!

– Вёсла бросай! Во-от так. Соображаете.

Рыжий сгрёб оба борта ручищами и держал лодки вместе. Старшой выдохнул, оглядел своих и махнул рукой.

– Сидите, дурни. Отбегались.

Четверо сели. Пятый, молодой, сиганул за борт, как лягушка.

– Стой, дурной! – рявкнул Бес. – Утонешь, я за тобой второй раз не полезу!

Молодой грёб к ивняку, не слушая. Бес выругался, скинул сапоги и ушёл следом почти без плеска. Взял его на пятом гребке, за ворот, как кошка котёнка, и поволок обратно. Молодой булькал и голосил про мамку. Бес молчал, и по лицу было видно, что разговаривать ему противно.

– Ну вот, – сказал Гнус, принимая мокрого через борт. – А ты в баню не хотел.

– Это ты ему? – отфыркнулся Бес.

– Это я вам обоим.

Старшой сидел на корме и рук не прятал. Поглядел на Рыжего, на Беса, на меня у потеси, потом на реку, которая его не вывезла. Спрашивать ничего не стал.

Обе лодки несло вниз борт к борту. Сзади из-за поворота выгребла большая. Кряж поспел к шапочному разбору и ещё с воды закричал, все ли живы.

– Обижаешь! – отозвался Гнус.

– А орал кто?

– Я командовал!

– А-а, – сказал Кряж. – Ну да. Орал.

Пристали к длинной косе на внутреннем колене. Пленных высадили на песок рядком, и Рыжий встал над ними со скучным лицом. Другой стражи не понадобилось.

Бес выжимал рубаху и глядел на мир с отвращением. Гребцы подтянули трофейную лодку к берегу, и Гнус полез в неё, как в собственный амбар.

– Та-ак, – понеслось оттуда. – Сеть. Добрая сеть, почти новая. И сухая, как Дарьин сухарь. Вы её, братцы, хоть раз мочили?

– Мы только вышли, – буркнул молодой.

– Только вышли, – покивал Гнус и выволок на свет мешок. – Сухарей брали полный, осталось на донышке. Это сколько ж дней вы «только вышли»?

Молодой открыл рот. Старшой поглядел на него, и рот закрылся сам.

– Крючки чистенькие. – Гнус поднял снасть двумя пальцами, как дохлую мышь. – Уды сухие. Улова нет вовсе. Рыбаки, стало быть.

– Не клевало, – ровно сказал старшой.

– Дней пять не клевало?

– Вода не та.

– Вода ему не та! – Гнус задохнулся от такого нахальства. – Кормчий, слыхал? Вода им не та!

Я присел на корточки напротив старшого.

– Звать как?

– Линём кличут.

– А вон того, которое плавало, – Вьюном! – крикнул Гнус из лодки. – Угадал?

– Вьюн и есть, – насупился молодой.

– У вас там что, все рыбные?

– А у вас вон Рыжий, – Линь кивнул подбородком. – Тоже, чай, не крестильное.

Зубастый был мужик. Таких я уважал.

– А который из вас Окунь?

Сивый рыбак с краю поднял руку, как малец перед дьяком.

– Ну я Окунь.

– Не ври, – строго сказал Гнус. – Окунь у нас свой есть. Настоящий, при деле состоит. А ты тогда который?

– Я сызмальства Окунь! – обиделся сивый.

– Ладно. Будешь Окунь Меньшой.

– Это почему ж я Меньшой⁈

– О! – обрадовался Гнус. – Обижается. И наш всегда обижается. Порода, значит, одна.

Бес тем временем прошёлся по всем пятерым быстрыми руками. Ножи, кресала, у Вьюна зачем-то гребень. У Линя из-за пазухи он вынул вощёную дощечку и кинул мне.

Дощечка была захватана до черноты. По воску рядами шли зарубки, где густо, где редко, а сбоку стояли метки, точно кто-то считал повороты. Я вертел её, вертел и вдруг понял. Передо мной лежали промеры. Глубины, мерянные шестом, колено за коленом, от самых низов до здешних плёсов. Где по пояс, где с головой, где перекат. Кто-то очень хотел знать, пройдёт ли этим рукавом гружёное судно.

Я поднял глаза на Линя.

– Воевода послал?

Линь смотрел мимо меня, на реку.

– Сети мы проверяли.

– Сухие.

– Так не клевало ж, – вздохнул он, и в углах глаз у него шевельнулась усмешка. Врал он уже без надежды, по привычке, как допевают песню, когда гости разошлись.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю