444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 18)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25

Кузнечный конец спал. Улица, днём гремевшая молотами в сизом дыму, лежала теперь чёрная и тихая. Только под навесами в остывающих горнах ещё тлели укрытые золой угольки да тянуло остывающей окалиной и палёным рогом.

Ворота крайней кузни отворились на наш стук сразу, без оклика. Засов лёг обратно в скобу мягко, обмотанный тряпицей, и мы с Волком шагнули в жаркую полутьму закрытого сарая.

Все щели в брёвнах и волоковые оконца Домаш велел затянуть старыми войлочными потниками – с улицы и искры не углядишь. Посреди глинобитного пола дышал жаром широкий горн. Вокруг него стояли трое: сам старшой, по пояс голый, с мокрой от пота седой грудью, и двое его старых мастеров – молчаливый бородач со жжёной бровью да жилистый, кривоплечий Сысой. Мехи качал сам Сысой.

На длинном верстаке у стены лежали откованные дуги к нашим самострелам, с которых весь этот разговор про устьевское железо когда-то и начинался, а рядом ровной стопой лежали длинные полосы будущих пил с уже насечённым косым зубом. В углу у порога темнели три бочонка, доверху набитых мелкой железной обсечкой – рубленым браком и острой кузнечной крошкой, которую Домаш по моему слову велел смести со всех наковален ряда. Для кузнеца сор из-под ног, а нам на Стрелке сгодится.

– Ждём, батюшка воевода, – вполголоса прогудел Домаш, утирая обожжённые предплечья ветошью. – Бойки под бабой в порту проварили, шины и колена лежат, и первые полотна пильные вот они – одно к одному. Масла конопляного со складов Микулич бочку прислал, слили в колоду, – всё как ты давеча передавал. Дуги тоже положил для учёбы. Рассудил, что на короткой полосе глаз научить сподручнее, чем сразу пилу портить.

– Верно рассудил, мастер, – кивнул я, скидывая рубаху на чистую чурку. – На дугах руку сейчас и поставим. Дуга у вас уже закалена, теперь нам надо сделать отпуск, и делается он с помощью повторного нагрева, – я взял с лавки сухой брусок песчаника. – Но если греть её такой чумазой, вы цвета не увидите и сожжёте всю крепость обратно в сырое железо. Поэтому сперва открываем металл. Домаш, бери камень, сдираем нагар по всей спинке до блеска.

В две руки мы быстро продрали широкую дорожку вдоль всей дуги. Под серым камнем открылось светлое железо.

– Теперь тащите постель из горна, – кивнул я бородачу со жжёной бровью на массивную, старую железную плиту, гретую с краю углей. – В открытое пламя калёную вещь совать нельзя: мех сильней дунет, тонкое плечо прогреется раньше толстого горба – пойдёт пятнами, а потом дуга в сече подведёт. Отпускать станем ровным сухим жаром.

Мастера вдвоём выволокли клещами пышущую зноем плиту и уложили её плашмя на наковальню. Сысой оставил мехи и высоко поднял пучок сухих берёзовых лучин, чтобы красный отсвет углей не врал глазам.

– Смотрите на дугу и запоминайте, – тихо сказал я.

Перехватив её клещами, я опустил её брюшком на горячую плиту – толстой серединой прижал вплотную, а узкие концы держал на палец выше, плавно поводя полосой взад и вперёд, чтобы жар входил в металл одной мерой.

Пять вздохов чистая спинка лежала белой. А на шестом по светлому металлу, словно утренняя заря по льду, побежала тонкая, прозрачная желтизна – цвета сухой соломы.

Домаш затаил дыхание, впившись глазами в металл, и даже борода его перестала шевелиться.

Соломенный оттенок густел на глазах, наливался тёплым золотом, темнел в бурый, как осенний дубовый лист…

– Вот на этой тёмной соломе, мастера, – негромко проговорил я, не останавливая рук, – сбрасывают с плиты резцы, тёсла да зубила. Там жало самое злющее остаётся. Для наших дуг и пил этого мало – ещё суховато. Держим дальше.

Бурое золото дрогнуло и прямо под светом лучин поплыло густым багрянцем, переливами сизого голубиного крыла, фиолетовой дымкой… И вдруг вся расчищенная спинка от ушка до ушка вспыхнула ровным, глубоким васильковым синим цветом – чистым и сочным, как грозовое небо над плёсом.

– Масло! – я одним движением сдёрнул дугу с плиты и окунул в корыто, обрывая бег жара ровно на этом цвете.

Коротко шипнуло, масляный дымок качнулся к потолку и растаял.

Я вынул остывшую полосу, обтёр её тряпицей досуха и шагнул к толстому верстачному столбу, где были вбиты скобы для правки. Заложил дугу серединой в скобу, накинул на ушки сыромятную петлю, продел дубовую вагу и налёг всем весом, выгибая сталь крутым полумесяцем – даже сильнее, чем её тянет поясной крюк на самострельной ложе.

Полоса туго, неохотно подалась под плечом, наливаясь бешеной упругой силой, согнулась без единого хруста – и когда я резко скинул петлю, с низким, певучим гулом выстрелила обратно!

Я вынул её из скобы и положил на верстак перед стариками. Дуга ни на волос не села, и вдоль всей спинки тускло светилась та самая густая синева.

Молчаливый бородач медленно выдохнул и размашисто перекрестился. Сысой стоял с догорающими лучинами в руке, глядя на дугу так, будто она сейчас сама заговорит.

Домаш бережно, двумя пальцами взял металл, попробовал уголком зубила кромку – зубило скользнуло с чистым звоном, едва оставив светлую царапину, – и старый кузнец только головой покачал:

– С детства у горна стою, Кормчий… Бывало, выйдет раз в жизни у кого топор али нож такой, что и твёрдый, и мягкий в то же время, – так весь посад крестился, думали, руда заговорённая попалась. А оно вон как просто и вон как страшно: чистое лицо камнем открыть, синий василёк на горячей плите поймать, а потом в масло уложить! Никакого колдовства – один счёт да хозяйский глаз!

– На том всё и стоит, Домаш, – я вытер потный лоб запястьем. – Запомни меру: этот синий василёк – на все самострельные дуги и на длинные пилы для водяных рам. А для топоров, долот и сабель, где лезвие твёрже нужно, снимай на вздох раньше – на густом багрянце с лиловым отливом. Упустишь дальше синего в серую воду – пережёг. Становитесь к горну втроём. Сперва при мне пяток дуг проведёте, а следом пойдём пилы отпускать. Полотно длинное, тонкое – его вдвоём клещами с двух концов по плите протаскивать надо ровно, как холст над углями, чтоб зуб раньше спинки не посинел.

Учить таких мастеров было одно удовольствие. Огонь и железо сидели у них в руках с малолетства – стоило дать им верный ключ, как дальше дело покатилось без суеты. На первой пильной полосе Сысой было чуть замешкался с передним концом, пустив синеву к зубу быстрее обушка, и Домаш тут же безжалостно завернул полотно на перекалку, обложив подручного вполголоса так, что уши вяли. Зато вторая, третья и четвёртая пилы легли в синий цвет волосок к волоску. Когда старшой упёр готовую полосу в свой кожаный фартук, выгнул её живой дугой и послушал чистый, басовитый звон распрямившегося жеоеза, лицо его разгладилось и помолодело лет на десять.

Из-под ворот уже тянуло предрассветной речной стынью, когда мы отпустили десяток пил и я кивнул Волку на три бочонка с железной обсечкой у порога:

– Эти сейчас с нашими дозорными на двор заберём. А до ухода второго обоза со щитами, Домаш, вели со всех кузниц сметать в отдельные лари всю мелкую рубленую сечку, обкуски гвоздей и колотый пригар – размером от горошины до лесного ореха. Ни горсти на дорогу не сыпать.

Домаш, связывавший рогожей остывшие пилы, удивлённо шевельнул седой бровью:

– На кой тебе обсечка-то бросовая, воевода? Её обратно сваривать – один угар.

– Обратно и не пойдёт, – ответил я, накидывая рубаху. – На Стрелке скупщиков много съедется, вот этой мелкой монетой сверху и расплатимся. А весь наш хлыновский комплект бойков, шин и пил завтра заберём.

– На чём, прости, батюшка? – переспросил Сысой, утирая взмокшую шею.

– На спарке Щукарёвой, – хмыкнул от дверей Волк. – Окрестили вчера посудину, мастера. «Буяном» теперь зовётся – по ширине и по нраву.

Домаш поклонился у верстака, мы вышли в тихую темень пустого проулка, где из тени соседнего сруба тут же шагнули двое наших парней, и зашагали вниз, к реке.

* * *

Постоялый двор Третьяка не спал и в этот час.

Когда мы завернули в ворота сдать обсечку Клещу под замок, под длинным навесом у поленницы горели два жировника и вовсю кипела тихая, сноровистая работа. Со стороны поглядеть – бабьи посиделки перемешались с плотницкой артелью, и ни один соглядатай не взял бы в толк, что тут мастерят среди ночи.

Хлыновская мелюзга во главе с Карасиком и добрый десяток свободных от вахты гребцов и бойцов сидели кружком вокруг широкого котла. В котле булькало и люто смердело варёным мездровым клеем пополам с густым ржаным клейстером да квасцами, чтоб холст от огня не сразу тлел. Докупленные вчера рулоны плотного сурового полотна и старой парусины резали длинными лентами в локоть шириной. Карасик со Смоляком споро мазали ткань горячим варевом мочальными кистями, а мужики туго, с натягом, накатывали мокрые полосы на гладкие, натёртые бараньим салом деревянные скалки толщиной в запястье, перехватывая край у горловины суровой ниткой.

Сдёрнутые со скалок серые трубки рядами ставили сушиться вдоль тёплой печной стены летней поварни. Те, что скатали с вечера, на сквозняке уже схватились – я взял одну с края, сжал ладонью, стукнул костяшкой пальца. Трубка отозвалась сухо и звонко, ровно костяная али роговая. Ни шва тебе, через который прорвало на гари нашу первую липовую «верещалку», ни лишней тяжести, а прочности – хоть отбавляй.

Чуть поодаль, в ворохе светлой стружки, Сёмка в своей ночной колодке на лавке, Гринька и ещё пара мужиков строгали ножами тонкие рейки – прямые и лёгкие, как камышины, под хвосты будущим огненным стрелам.

– Ровно крутите? – негромко спросил я, подходя к навесу и опускаю руки на макушки парней. Те, как котята, аж глаза прижмурили. – Пузырей меж слоями не гоните?

– Обижаешь, дядька Кормчий! – Карасик вытер лоб чистым сгибом локтя, не выпуская кисти. – Дядька Медведь так тянет, аж клей сквозь нитку выступает! Шесть десятков уже у печи стоят, а холста ещё гора!

Я кивнул артели и мысленно похвалил носатого Векшу, который без лишних разговоров снабдил нас всей деревянной оснасткой без промедления.

К старшому плотницкого конца мы с Волком заворачивали сразу после посиделок с Гнусом, в предвечерних сумерках. Закрытый двор Векши за посадом только размечали, так что толковали в его старом амбаре при запертых дверях, с глазу на глаз.

Первую мою задумку старик тогда ухватил на лету – благо съёмные щиты для «Буяна» тесали его же люди. Только теперь мне нужны были не бортовые заслонки и не те самодельные щиты с кольями, которые мы когда-то с Буриломом и бывшими каторжанами вбивали в мокрый песок старицы против степной сотни. На Стрелке песка у кромки немного – там утоптанная, выжженная солнцем глина торговых рядов и проходов, в которую кол с ходу не вгонишь, да и стоять на одной черте нам не с руки.

Векша выслушал, пожевал губами и тут же, прямо на широкой доске, разрисовал углём разборные перекатные щиты в полный человеческий рост. Двойной перекрёстный тёс на шпонках, который ни степной лук с двадцати шагов, ни чекан с разбегу не пробьёт. Снизу – широкие деревянные катки на крепкой оси, чтобы двое мужиков катили стену перед собой хоть по траве, хоть по битому камню, а сзади – два откидных подкоса-упора с железными пятками. Опустил упоры в землю – щит встал мёртво против любого навала. Подбил пяткой снизу – и кати дальше, раздвигая круг. Посередине же каждой такой стены дед сам присоветовал прорезать узкие бойницы с поворотными деревянными заслонками на гвозде: пониже и пошире – под рогатины первого ряда, повыше – под самострелы второго, чтобы ребятам не шагать лишний раз вбок под стрелы, а крутить свою непрерывную «мельницу» прямо сквозь доски. Целый ряд таких щитов люди Векши взялись сбить споро, чтобы закрыть проходы меж лабазами от воды до воды.

Зато над вторым моим рисунком старый древодел задумался надолго, почёсывая острый нос и косясь на меня точь-в-точь как Щукарь при виде «Буяна».

Я заказал ему сколотить один решётчатый короб из сухой тонкой доски – пять рядов по шесть квадратных сквозных рукавов, тридцать ячеек в одной пачке, поставленной на лёгкую двухколёсную ось от наших походных тележек, с откидным хвостом-упором и зубчатым клином, чтобы задирать или опускать все рукава разом. Со стороны глянешь – не то пчелиная колода диковинная, не то клеть с перегородками возить стеклянные склянки для лавки Радко.

– Ящик этот клетчатый я со сродником сам сколочу, тут премудрости на полдня, – сказал тогда Векша, водя пальцем по угольной сетке. – И скалок гладких под твоих мальцов хоть сейчас подберу. А вот эти три веретена на подставках да пустотелые песты из старого граба, что ты особо начертил… Пошто на песты ни единого железного обруча посадить не велишь? Граб, спору нет, камень-дерево, кувалду терпит, да с железным кольцом-то ему сносу не будет!

– С железным кольцом, Векша, у меня набивальщики вместе с навесом к праотцам улетят, – ответил я ему без всякой улыбки. – Этими пестами поверх веретена станем громовое зелье в трубки трамбовать, чтоб внутри пустой ход для огня оставался. Попадёт песчинка меж железом и сухой смесью, высечет искру в полволоса – и разнесёт весь двор в щепу. В этом деле железа рядом быть не должно вовсе. Только дерево по дереву, липовая колотушка по вощёному грабу.

Старик тогда лишь перекрестился и лишних вопросов больше не задавал – к полуночи и скалки, и грабовые веретёна с полыми пестами уже лежали у нас в тюках. Оставалось в Хлынове усадить Первушу с Онисимом вылепить под эти холщовые трубки глиняные насадки: в нижний конец – знакомые узкие горлышки с юбочкой для рёва и огненной струи, а наверх – колпаки-кубышки с отверстием снизу. Насыплем в кубышку зернёного зелья вперемешку с железной сечкой, посадим на нос трубке, уложим тридцать хвостатых стрел в Векшин короб и сведём им зады единым быстрым шнуром. Как взвоет вся эта стая разом да накроет врага за сотню с лишним шагов стальным градом с огнём – стоячие наши «верещалки» детской забавой покажутся.

– Пошли, Голова, – негромко тронул меня за плечо Волк, когда Клещ с парнями утащили бочонки с кузнечной сечкой в запертый чулан. – Старики уже все внизу сидят, ждут. Прикорнул бы хоть после совета до света, на ногах качаешься.

– На воде отосплюсь, – я зевнул в кулак, стряхивая с век вязкую одурь, и оглядел притихший двор, где под треск жировников мальцы с гребцами крутили серые трубы будущей грозы. – Щукарь у правила постоит.

Мы вышли за ворота в сырую предрассветную мглу. Устье досматривало последние сны. Всё, что требовалось сковать, связать и сговорить на берегу, было заложено.

Впереди, в подклете под посадничьими палатами, за запертой дверью уже лежала на столе карта Стрелки. Пришло время разработать план атаки.

* * *

Конец.

Спасибо вам за интерес к истории)

Следующая книга по ссылке: /reader/686037


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю