Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"
Автор книги: Afael
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
– Дозволь, Кормчий, и я скажу.
Голос был негромкий, а двор от него стих разом. Говорил Докука, старший из Грининых восьмерых, седой, с рубцом через щёку. Говорил в землю, без выражения, и оттого на душе становилось погано.
– Племянницу у меня свели. Сестры дочь. Двенадцать годов тому, по ягоды пошла. Ловцы взяли, трое, на долблёнке… Я тогда при дружине был, при жалованье. Собрал всё. Кольчугу продал, коня продал. Успел, она ещё в клети сидела. Она меня видела, – он перевёл дыхание. – Торгуюсь, а купец цену держит. Я набавляю, держит. Потом толмач ихний на ухо мне, по-доброму, жалеючи: уйди, дядя, не трать серебро. Она у ортака в караван записана, заказ на неё снизу стоит. С заказа не продают. С заказа, говорит, разве хан может… Я к тамгачи в ноги кинулся. Нукеры подняли, за ряды вывели, серебро в шапку ссыпали, всё до резаны. Честный торг, чужого не берём, – Докука поднял глаза, и лучше бы не поднимал. – Караван через два дни ушёл. Я на берегу стоял. Платок у ей синий был, матернин. Двенадцать годов тот платок во сне вижу. Вот и весь сказ.
Стало тихо так, что слышно было, как у коновязи переступает лошадь.
Я эту тишину ломать не спешил. В такой тишине внутри людей делается больше, чем от любых речей. Я стоял, смотрел на двор, на сизые рожи, на Докуку, глядевшего в землю, на Гриню, у которого лицо было хмурым, и когда почуял, что пора, начал.
– Значит, если без лишних слов, расклад на Стрелке такой, – я обвёл взглядом полукруг лиц. – Торг держит ханский ортак. При нём тамгачи с ярлыком, писаря с бирками, местный князёк на прикорме и ловцы со всей реки. Так, воевода?
– Так, – глухо уронил Гриня. – Только ты не одних писарей считай, Кормчий. К межени там три счётных двора встаёт. Полсотни нукеров при тамге. У каждого купца по два десятка своих мечей, у князька дружина кормленая, ватаги ловцов да стража караванная. Ты всё в кучу сочти. Тысячу клинков насчитаешь. А то и полторы.
Двор разом притих. Считать тут умели все, и арифметика выходила простая: на каждого нашего – по четыре чужих в железе.
Я помолчал вздох, глядя на Гриню.
– Стало быть, к межени вся эта падаль сама соберётся в одном месте, – сказал я спокойно. – Удобно. Не придётся по верховьям за ними бегать.
Кольцо ратников качнулось. Кто-то в задних рядах нервно хохотнул и тут же подавился смешком. Князь Василько смотрел на меня не мигая, и в его глазах стояло ясное, ошарашенное понимание.
– На Глотку я шёл не ради Глотки, – я заговорил чуть тише, но в мёртвой тишине двора слышно было каждое слово. – Глотка – это только сени. А изба, к которой я шёл с самой весны, стоит на Стрелке.
Гриня шагнул ко мне на полшага. Лицо у старика сделалось каменным.
– Там ханский ярлык, Кормчий, – раздельно, будто слепому у пропасти, проговорил он. – Ты понимаешь, чья там печать висит? На том торге пай самого хана. Тронешь ортак – порвёшь ярлык. А за ярлык Степь не прощает. Хан далеко, да руки у него до самого моря достают, и памяти у тех рук на сто лет хватит.
Двор затаил дыхание. Даже хлыновские подобрались – слово «хан» на этой реке весило больше, чем божий гнев. Боялись все.
Я взял с перил свою миску. Подцепил деревянной ложкой последний холодный ком каши.
– Класть я хотел на его ярлык, воевода, – сказал я буднично, глядя старику прямо в глаза. – И на тамгу его мне класть. И на ортак, и на пай его ханский, и на самого хана, вместе с его длинными руками и столетней памятью.
У Василька за спиной Грини дрогнули губы. А я отправил ложку в рот, прожевал и договорил тем же ровным тоном:
– Я приду туда в межень. Только сетей мы с собой брать не станем, и воды я им пить не дам. Я просто убью их всех. Нукеров. Ловцов. Писарей с их бирками. Каждого, кто привёл туда живой товар, и каждого, кто встанет между мной и клетями. Людей из ям вынем и вернём по домам, чьи дома сыщутся. А сам торг я выжгу до чёрной земли, вместе с весами и ханской печатью, и пепел в реку спущу.
Я вытер ложку о край холстины и поставил пустую миску обратно на перила. Сухой стук дерева о дерево прозвучал над двором как выстрел.
– А хан… – я усмехнулся. – Захочет хан со мной посчитаться – пусть приходит сам. Встретим так, что дорогу сюда забудет.
Мужики стояли в звенящей немоте. Они только сейчас до конца поняли, под чью руку встали этой ночью. И в этой тишине набухало что-то такое тяжёлое и страшное, рядом с чем любой воинский клич показался бы пустым бахвальством.
Первым шевельнулся Докука. Не поднимая глаз от земли, он выдохнул:
– Веди, Кормчий.
И по двору, от ряда к ряду, прокатился низкий, утробный выдох – присяга обречённых на большую кровь:
– Веди… Веди, Кормчий…
– Силой на Стрелку никого не тяну, – я повернулся к дверям сруба. – Кто пойдёт – скажетесь десятникам, время до межени есть. А ты, князь, доедай да ступай умойся. Рожа у тебя в саже.
– Это куда ещё? – насторожился он.
– В гости, – сказал я. – Неладно выходит. Крепость я у твоих дядьёв взял, войско их напоил, племянника вот кашей кормлю. А сам до сих пор не представился. Невежество. Собирайся, воевода, и ты, князь. Едем за реку.
Василько поперхнулся кашей. Гриня медленно, очень медленно огладил бороду, и мне показалось, что в бороде этой что-то дрогнуло. Похоже, старик представил себе лица князей.
– Прямо нынче ехать? – спросил он.
– А чего тянуть. Нынче у них утро тяжёлое, – я поглядел за реку, на западную кручу, где над лесом поднимался к небу далёкий дымок. – Самое время для гостей. И гостинцы у меня готовы.
Глава 15
К полудню мы собрались за реку, и у пристани я узнал, что торговля сильнее страха.
На нижнем плёсе с вечера стояла купеческая очередь, лодей тридцать, снизу шли, с Волгвы, ждали проводки вверх. И всю нашу ночную музыку эта очередь выслушала с первого ряда. «Разящий» бил по берегу, почитай, совсем недалеко от них, вспышки им всю ночь светили в паруса, ядра выли через плёс. Я был уверен, что к утру их сдует вниз, до самой стрелки. Куда там. Ни одна лодья не снялась. Отстоялись, переждали, а к полудню самый бойкий уже подгрёб к разбитой пристани и орал оттуда на весь берег.
Внизу его принимал Гнус, и лай у взвоза стоял такой, что я заслушался ещё с середины спуска.
– … вторые сутки стоим! – купец был круглый, красный, в добротном кафтане, орал с носа лодьи, уперев руки в бока. – У меня соль мокнет! У меня паволоки преют! Когда водить будете, ироды⁈
– А ты куда торопишься, дядя? – Гнус стоял на пристани и ковырял в зубе щепкой. – Постой, подыши. Воздух у нас нынче знаешь какой? Пороховой. Для здоровья первое дело.
– Я те подышу! Вы середь ночи что устроили⁈ Грохочет, светит, воет, над самой макушкой что-то носит! У меня кормщик за борт сиганул, насилу выловили! Кто мне за мокрого кормщика ответит⁈
– А чего ж ты стоял под ядрами, раз страшно? Снялся бы да вниз.
– Ага, вниз! – купец аж подпрыгнул. – Мыто вперёд плочено, ещё с вечера! Уйду, а кто вернёт⁈
Вот она, купеческая душа, целиком. Рядом с ним ночью крушили крепость, ядра выли через плёс, а он стоял на якоре и стерёг свою плаченую резану. Я вышел на пристань, и Гнус с видимым сожалением уступил мне край мостков.
– Чего орём? – спросил я.
– А того орём, мил человек, что порядку нет! – купец меня не признал, да и признавать было нечего, рожа после смытого черепа так и осталась серая. – Стоим, ждём! Вешки не ставлены, провожатого нет, мытня вон лежит вся, тиуна не дозовёшься! А у меня в верховьях уговор, мне к сроку надо! Простой мне кто оплатит⁈
– Вешки скоро поставят, – сказал я. – Проведут всех по череду. А мыта можешь не поминать. Мыта в Глотке больше нет.
Купец закрыл рот. Открыл. Поглядел на меня, на Гнуса, опять на меня.
– Это как же нет?
– А так. Нет. Отменили.
– Совсем нет?
– Совсем.
Купец помолчал, и я видел, как у него за глазами скачут мысли, как белки. Потом он сощурился, перегнулся через борт и понизил голос до доверительного.
– Ну а… ежели по-тихому? Без очереди ежели? Сколько?
– Чего «сколько»?
– Ну, «нет» это ваше. Оно во сколько встанет?
Гнус за моей спиной хрюкнул и отвернулся к воде. Я держал лицо, как мог.
– Даром, дядя. «Нет» у нас даром. Пройдёшь по вешкам, человек мой запишет, чего везёшь да куда, и ступай с богом. Вся плата.
– Запишет… – купец пожевал губами. Недоверие на его роже боролось с жадностью, как два кобеля за кость, и тут его вдруг повело в сторону. Он уставился на меня по-новому. С сапог до серой рожи осмотрел, потом на моих парней у лодьи, потом на пушечный след в мытном дворе. – Погодь-ка… У нас внизу, на стрелке, с весны бают. Завёлся, мол, наверху чёрный, мыто рушит, заставы жжёт, князей топит, и ни одна его стрела не берёт… Я, грешным делом, думал, брешут, как всегда. А оно вон чего… Оно, стало быть, уже сюда докатилось…
Он сдёрнул шапку так, что чуть не улетел за борт следом за своим кормщиком.
– Батюшка… Так это ты и есть? Это вы ночью-то?..
– Мы, – согласился я. – Шапку надень, дядя, не на торгу. Лучше вот что сделай. Пойдёшь вверх, в каждой пристани говори, что Глотка пропускает, мыта нет. И назад вниз пойдёшь, на стрелке говори то же самое. Понял?
– Понял, как не понять!.. – купец пятился по лодье, комкая шапку, и вдруг остановился. – Батюшка, а… грамотку можно? Бумажку какую, что мыта нет? Мне ж не поверят. Свои же засмеют. Скажут, допился Ермолай до вольной реки.
Тут не выдержал уже я. Смеялся Гнус, ржал с взвоза Бес, смеялась половина пристани, а купец стоял с шапкой в кулаке и моргал, не понимая, чего тут смешного.
– Будет тебе грамотка, – пообещал я, отсмеявшись. – Пока на словах запомни. Вольной реке печать не нужна, у неё вода заместо печати.
Мы отваливали от пристани, а Ермолай всё стоял на носу и смотрел нам вслед. Потом нахлобучил шапку, развернулся к очереди и заорал через плёс с переливом.
– Мужики-и-и! Сымай шапки, тетери сонные! Мыта не-е-ету!!!
Что поднялось на плёсе, мы дослушивали уже с воды. Орали все тридцать лодей разом, и не разобрать было, радуются или ругаются, у купцов это звучит одинаково. Гнус сидел, утирал слёзы и качал головой.
– Вот ведь кремень-народ, – сказал он с уважением. – Мы крепость за ночь взяли, а этот под ядрами с якоря не снялся. Мыто у него плочено… На таких, Кормчий, вся река и держится.
Наша лодья шла к западному берегу. Впереди над лесом курился дымок чужой караульни, и день только начинался.
* * *
Караульня встретила нас по-боевому. Воротца в тыне заперты, вышка пустая, и над всем этим хозяйством стояла такая старательная тишина, какая бывает только там, где затаилось десятка полтора перепуганных мужиков.
Мы встали перед тыном широким полукругом. Сила у нас за спиной была смешная для такой войны, полторы сотни да «Разящий» у берега, и из-за тына нас отлично видели. В щелях между брёвнами то и дело поблёскивало. Глаза там жили своей жизнью, бегали, моргали, исчезали и появлялись снова.
– Отворяй! – рявкнул Волк так, что с тына посыпалась труха. – Кому сказано!
Тишина. Потом из-за брёвен отозвался голос, сдавленный, но упрямый.
– Не отворим!
– Это почему ещё?
– Не велено!
– Кем не велено⁈
За тыном посовещались шёпотом.
– Нами и не велено!
Волк повернулся ко мне с лицом человека, которому предложили переспорить пень. Вперёд выехал Гостомысл. Старик подбоченился в седле и гаркнул по-заставному, со всеми раскатами, каких набрался за полвека.
– А ну, сукины дети, отворяй ворота воеводе! Перед вами Гриня ваш стоит! Живой! Аль ослепли⁈
– Видим, что Гриня! – отозвались из-за тына. Голос был уже другой, постарше. – Потому и не отворим! Гриня в крепости ночевал! Их всех там ночью… того! Заколдовали! Нечисть на них рожи намалевала да души вынула! Он теперь ихний!
Гриня, стоявший чуть позади, медленно побагровел.
– Это я-то ихний⁈ Сидор, пень ты трухлявый, это ты мне такое⁈ Я тебя тридцать лет знаю!
– Знал ты меня, батюшка, покуда свой был! – горестно отвечали из-за тына. – А ныне почём я знаю, кто из тебя глядит⁈ Голос-то твой, а нутро, может, уже не твоё! Нам со стены всё видать было! Как оно выло, как светило! Опосля такого живых не бывает!
– Дядя Сидор! – не выдержал Василько. – Отворяй! Я, князь твой, велю!
– И князь заколдованный! – убеждённо сказали из-за тына. – Ты, княже, не серчай, а только тебя вовсе в куле носили, нам видать было! Из куля живым не выходят, выходит оттуда одна видимость!
Я слушал всё это с глубоким удовольствием. Логика у гарнизона была железная, не подкопаешься. Всякий, кто побывал ночью в крепости, осквернён. Переговоры с осквернёнными смысла не имеют. Оставалось сидеть за тыном и ждать, пока нечисть рассосётся сама. Можно было, конечно, простоять тут до вечера, перебирая с ними родню и доказывая, что души у нас на месте, но у меня на сегодня были дела поважнее.
– Слушай меня, караульня! – сказал я, выезжая вперёд. – Говорить буду один раз. Ночью слыхали, как крепость брали? Так вот, её брали вот этим.
Гнус с готовностью достал из гнезда дымный горшок и поднял над головой, показывая. За тыном стало очень тихо.
– Сейчас я эту штуку закину к вам через тын, – продолжал я. – И вы оттуда вылетите как пчёлы из куреного улья, только позору будет на всю реку. Сопли, слёзы, и портки, подозреваю, тоже. Либо отворяете сами, по-людски, и никто вас пальцем не тронет, вон, воевода ваш слово даст. Считаю до пяти, нам ещё к князьям вашим ехать. Раз.
За тыном горячо, взахлёб зашептались.
– Два.
– … а можа, брешет?..
– Три.
– … а можа, не брешет! Ты ночь-то слыхал⁈
– Четыре.
Шёпот за тыном достиг кипения, но засов не брякнул. Что ж, вольному воля. Я кивнул Гнусу. Тот с душой, с оттяжечкой, по высокой дуге отправил горшок через тын, и было слышно, как внутри он стукнулся оземь и деловито зашипел.
– Ай!.. Мужики, она шипит!!!
– Кидай её взад!!!
– Сам кидай!!! Я её не трону!!!
Досчитать до пяти я не успел. Воротца распахнулись сами, с треском, и из караульни посыпалось. Полтора десятка мужиков вылетали, как и было обещано, кашляя, сшибаясь плечами в воротах, роняя копья, и жёлтый хвост дыма вытягивался за ними, как помело. Последним выскочил пожилой, в шеломе набекрень, тот самый Сидор, судя по тому, как Гриня на него глядел. Отбежав на десяток шагов, всё воинство попадало в траву и стало дышать.
– Вот и вся осада, – сказал Гнус удовлетворённо. – Запомни, Бес. Самая крепкая крепость сдаётся, ежели в ней завоняет.
Разоружать их было одно удовольствие, копья они побросали сами. Гриня прошёлся вдоль лежащих, заложив руки за спину, и высказал им всё, что думал, не повторившись ни разу, я заслушался. Потом махнул рукой.
– Сидеть тут, цепь стеречь, вышку держать, – велел он. – Воды из реки вам принесут, слово скажете, какое велят. И чтоб к вечеру тын стоял, как стоял! Заколдованный я у них, ишь…
– Батюшка, – слабым голосом сказал Сидор из травы. – Так а… нечисть-то где?
– Нечисть, – Гриня обернулся, поглядел на нас, на меня, и в бороде у него шевельнулась усмешка. – Нечисть, Сидор, поехала к князьям в гости. Молись, чтоб тебе ею не быть, когда они с ней поговорят.
Мы тронулись от караульни по гребневой дороге вглубь чужого берега. Солнце перевалило за полдень, до Давыдовой усадьбы оставалось полдня хорошего хода, и Василько, поравнявшись со мной, спросил вполголоса, чего это я улыбаюсь.
– Да так, – сказал я. – Прикидываю, князь, что твои дядья сейчас делают.
– Знамо что. Дружину собирают да насмерть стоять сговариваются.
– Вот и я так думаю, – согласился я. – Люблю, когда к гостям готовятся.
* * *
Дорога шла гребнем, лесом, и ехали мы вольно, растянувшись на полверсты. Первым разговор завёл Гриня, и завёл его, как положено воеводе, с брюха.
– Я вот всё считаю, Кормчий, и никак не сосчитаю, – сказал он, равняя коня с моим. – Своих у тебя три с половиной сотни. Моих теперь полторы. Итого под пять сотен копий ты собрал. Этакую ораву кормить надо каждый день, одевать, железо им править, жалованье класть. А мыто ты отменил. Отменил да ещё по всей реке о том кричишь через купцов. Я на полутора сотнях сидел и то каждую резану считал. Ты на что пять сотен содержать собрался, на песни?
– А чего бы и не на песни? – я сделал самое серьёзное лицо, на какое был способен. – Хор соберём. Ватага у меня голосистая, сам ночью слыхал. Будем по городам и весям ездить, выступать. За послушание брать недорого, с крепости по крепости.
Гриня поперхнулся и натянул повод. Сзади немедленно оживился Гнус.
– А я запевалой пойду! У меня голос знаешь какой? Мне под Устьем целая плотина подпевала!
– Тебе, запевала, приплачивать будут, – сказал Бес. – Чтоб замолчал.
– Типун вам всем, – Гриня сплюнул через плечо, и было видно, что ему не до смеху. – Я вашу ночную песню, Кормчий, до смертного часа теперь помнить буду. Этаким хором не серебро собирают, а города берут… Ты дело говори. На что войско держать станешь?
– Для начала твои товарищи поделятся, – сказал я. – Давыд с Борисом. Мы к ним как раз за этим едем, не брагу же пить.
– Поделятся, – Гриня хмыкнул. – Ну, допустим, лари у Бориса глубокие. Только лари, Кормчий, штука конечная. Вычерпаешь, а дальше?
– А дальше будем дело ставить.
– Какое ещё дело?
Вот он и выехал, тот разговор, который я вёл сам с собой уже который день. Ещё в Хлынове, над чертежами колёсных ходов, я его вёл. В мшаре вёл, на лёжках, пока войско спало. Этой ночью, глядя на тёмную теснину, довёл до конца. Война у меня была посчитана давно. Теперь пришло время считать мир.
– А вот смотри, воевода. Ты полвека сидел на самой быстрой воде этой реки и брал с неё что?
– Мыто, знамо.
– Во-от. Ты с воды брал серебро за то, что людям мешаешь. Вода в теснине бьёт, как из жёлоба, даровая сила, считай. Не устаёт, и не просит каши. Ставь на эту струю колесо, и оно тебе будет крутить что скажешь. Первым делом мельницу поставлю. Прикинь сам: идёт купец с зерном на торги. А на торгах что дороже, зерно или мука?
– Мука, знамо… – Гриня начал отвечать и осёкся. Я прямо увидел, как у него за глазами, точь-в-точь как давеча у купца Ермолая, запрыгало. – Погоди. Это что ж. Он к тебе с зерном пришёл, у тебя смолол, дальше мукой повёз…
– И заплатил мне за помол с охотой, потому что сам в прибытке, – кивнул я. – А пока мелется, он у меня в кабаке сидит, кашу ест, брагу пьёт, за ночлег платит, лодью его мои плотники конопатят, тоже не даром. Товар его у меня в амбаре лежит под замком, за склад денежка. Понял, воевода? Мыто брало с прохода и за то купцы вас кляли. Я возьму со стоянки, и купец мне ещё спасибо скажет да соседям отсоветует мимо ходить. Глотка у нас с тобой будет не застава, а постоялый двор на всю реку.
Гриня ехал молча, и борода у него шевелилась, он считал. Зато сзади не выдержал Гнус.
– Кормчий, я ещё раз предлагаю себя в целовальники. У меня и рожа подходящая, сизая.
– Тебя к браге поставить, это как кота к сметане приставить сторожем, – отозвался Бес. – Кабак твой прогорит за седмицу.
– Зато какая седмица будет!
Посмеялись, и тут в разговор неожиданно вступил Гостомысл. Старик до того ехал молча, слушал, а теперь подал коня вперёд.
– Ты, Гриня, думаешь, он только тут этак считает? – сказал он с непонятной гордостью, будто сам всё это придумал. – Ты про волок изяславский слыхал? Ну, где за перевал лодьи таскают, пять ден с разгрузкой, да за кажный пуд плати?
– Кто ж не слыхал. Удавка, а не волок.
– Так вот, рядом с той удавкой, на землях моего Твердислава, уже дорогу строят. Деревянную, из лежней, с воротами на канатах. Лодья на сани встаёт и за пару дней переваливает, не разгружаясь. За пару дней, Гриня! Куда, по-твоему, купец повернёт?
Гриня придержал коня. Он поглядел на Гостомысла, и я даже знал, о чём он думает. Всю жизнь его река была от Яра до стрелки, а тут она вдруг потянулась во все стороны, и везде на ней что-то строилось, крутилось, пилило и мололо.
– Волок свой… – пробормотал он. – Дорога из лежней… Да вы, никак, всю реку перекроить удумали.
– Не перекроить. Запустить, – сказал я. – Она ж стоит, воевода, река твоя. Богатейшая река, а стоит, как мельница без колеса. Все друг с дружки мыто дерут, все друг дружку ловят да продают, и все при этом нищие, кроме перекупов. А работать некому. Вот тебе, кстати, и ещё одно, о чём я думаю, – я помолчал, потому что это была мысль, которую я пока не говорил вслух никому. – Со стрелки мы людей вернём по домам. Так я на дворе сказал, и так будет. Только ты сам прикинь, у скольких из них дома-то есть? Кого семьями брали, целыми дворами, за долги. Кого по второму году в клетях держат, у тех избы давно соседями по брёвнышку растащены. Куда им? Назад в пустую весь, к разорённому очагу, под тех же ловцов?
– Некуда им, – тихо сказал сзади Докука. Он ехал за Гриней и слушал, оказывается, каждое слово. – Я про то же думал, Кормчий. Хоть бы и мою сыскать теперь… куда её? Сестра померла, двор сгнил.
– А вот куда. Ко мне, – сказал я. – Кто захочет, понятно, силой никого тащить не станем. Мельницу кто-то крутить должен? Должен. В кабаке варить, в амбарах считать, лодьи конопатить, лес валить, строить? Везде руки нужны, у меня дела больше, чем людей, и так будет ещё долго. Пусть живут и работают, за харч, за кров и плату, как вольные, потому что вольные и есть. Мне люди нужны живые, воевода. Я ж тебе говорил, я живых беру.
Гриня долго ехал молча. Солнце уже клонилось, лес по сторонам пошёл реже, в просветах заблестели дальние покосы. Наконец старик крякнул и высказал то, что у него, видать, зрело всю дорогу.
– Чудно ты воюешь, Кормчий. Я полвека думал, что война это кто кого перерубит. А у тебя выходит кто кого перестроит… – он покосился на меня. – Одного в толк не возьму. Тебе-то с этого что? Ну, мельницы, ну склады, ну людишки пристроены. Казна, что ли, нужна на войско?
– И казна, – согласился я. – Только казна это мелко, воевода. Ты шире глянь. Что у нас с тобой нынче в руках? Считай. Наверху Твердца с порубежьем, там свой волок строится, мимо изяславского. Посередине Устье с Яром. Теперь Глотка. Это уже не город и не крепость. Это кусок реки, от верховий до стрелки, и кусок жирный. А у жирного куска, сам знаешь, какая судьба. Его приходят отнимать. Все, кому не лень, придут. Изяслав очухается, придёт. Князья какие сговорятся, придут. Хан, про которого ты мне всё поминаешь, тоже когда-никогда соберётся.
– Вот и я про то, – буркнул Гриня.
– А теперь слушай, чем это держат. Тремя вещами. Первое, войско. Не пять сотен, воевода, бери выше. И не ополчение, что от сохи до сечи, а обученное, какое воюет ремеслом, каждый день, как кузнец куёт. Второе, земля за спиной. Сплочённая, сытая, своя, которая войску тыл, а не обуза. Где мужик знает, за что воюют, и сам в стену встанет, коли придётся. И третье, хозяйство, которое войну переварит. Война, воевода, жрёт серебро, как огонь солому. Год войны выдержать, два выдержать, и не разореньем, не поборами, а с мельниц, со складов, с волока, с торга. Вот тогда это бастион. Тогда, кто бы ни пришёл, хоть хан со всей степью, его тут встретят так, что назад он уйдёт без зубов. И другим закажет.
Ехали молча с десяток шагов. Потом Гриня крякнул.
– Ну, положим. Только войско обученное у тебя уже есть, чего ж больше. Да и моя дружина, чай, не лапти, полвека учены, отцами-дедами…
– Как надо, не учены, воевода.
Гриня набычился. Я поднял ладонь, остужая.
– Не в обиду. Твои крепки, спору нет, Глотка то показала. А только учены они на вчерашнюю войну, мы с тобой про это уже говорили. К этому разговору мы ещё вернёмся, и скоро. А покуда, чтоб не серчать, у Волка вон спроси, как у меня учат. Он сам парней и учит.
Гриня обернулся к Волку. Тот ехал рядом, и по его роже расплылась такая усмешка, что спрашивать, в общем, было уже и незачем.
– Лучше не спрашивай, воевода, – посоветовал Волк. – Сам скоро узнаешь. Скажу одно. После этой учёбы сеча тебе покажется отдыхом.
А про себя я добавил то, чего вслух говорить было рано. Пильни на водяном ходу да кузня с водяным молотом, встанут в Хлынове. Хлынов у меня первый. И так будет всегда.
– Усадьба, – сказал вдруг Василько, приподнимаясь на стременах. – Вон, за рощей дымы. Дядина усадьба.
Я поглядел вперёд. Над дальней рощей, в вечереющем небе, стояли дымы, гуще, чем положено мирному двору. У дядьёв готовили ужин на большую ораву.
– Ну что, князь, – сказал я. – Пошли поглядим, как нас ждут.
Усадьба у Давыда была добрая, широкая, на холме над лугом, и оборонялась она всерьёз.
Ворота заперты, на тыну частые головы в шеломах, меж городен рогатины, а над воротами, на помосте, стояли двое. Грузный, осанистый, с седой окладистой бородой, это Давыд, судя по описаниям. А рядом другой, пожиже и покруглее, в кольчуге, которая пузо до конца не прикрывала, и сидела она на нём, как хомут на гусе. Борис, значит. Кольчугу, судя по отсутствующему блеску, достали из ларя нынче утром, впервые за много лет, и смазать не успели.
Мы вышли из рощи не таясь, широким строем, чтобы с тына было видно каждого. Над усадьбой густела тишина, что твой кисель.
– Стоять крепко!!! – сорванно заорал Борис, едва мы встали в перестреле. – Насмерть стоять!!! Кто дрогнет, повешу!!!
– На чём вешать-то, батюшка⁈ – озабоченно отозвались с тына. – Верёвки же все на сено ушли, сам давеча велел!..
– Молчать!!!
– Сорок их там, – вполголоса сказал Гриня рядом со мной. – Сорок два, коли с конюхами. Я их сам когда-то отбирал, которых постарше. Ты уж, Кормчий, это… Без горшков бы.
– Какие горшки, воевода. Мы ужинать приехали.
Я тронул коня и выехал на луг один. Постоял, дал на себя наглядеться. Следом, не утерпев, выехал Василько, и вот тут тын загудел.
– Княже!.. Василько!.. Живой!..
– Молчать!!! – Борис перегнулся через городню. – Это не князь!!! Князь в полоне, а это они его подменили!!! Морок!!!
– Какой я тебе морок, дядя⁈ – взвился Василько. – Ты мне на крестины пояс серебряный дарил, а на другой год его же в заклад просил, забыл⁈ Про то, окромя нас двоих, ни одна душа не знает! Морок я ему!
На тыну кто-то хрюкнул. Борис побагровел так, что стало видно через весь луг.
– Поклёп!!! Не было заклада!!!
– Был, дядя. И доныне не выкуплен.
Тын грохнул смехом в голос. Оборона трещала, и трещала не от страха, а от смеха, а это куда вернее. Я поднял руку, и дружинники сняли шеломы, чтобы с тына увидели лица.
И тын увидел.
– Кум!.. – ахнули с городни. – Нежата, ты, что ль⁈ Живой⁈ А бают, вас там всех…
– Кто бает⁈ – солидно отозвался Нежата из строя. – Все живы, до единого! Фрол, ты рогатину-то опусти, проткнёшь кого сдуру. Слазь лучше сюда, у нас каша с салом.
– Молчать про кашу!!! – взревел Борис, и очень зря, потому что именно в этот миг у кого-то на тыну громко, со скрипом, заурчало брюхо, и смех пошёл уже неудержимый.
Дальше оборона посыпалась сама. Через тын, поверх голов обоих князей, потекли переговоры, каких не остановит никакая присяга. Все ли живы. Как это все. И Митяй⁈ А Гриня по воле с ними али как? А жалованье кладут⁈ Сорок человек волновались на городнях, как сорок баб у колодца, и рогатины торчали уже вразнобой.
Всё это время Давыд молчал.
Он стоял на помосте, положив обе руки на городню, и смотрел. На меня, на Василька, на Гриню, на три десятка непокрытых голов своей бывшей дружины. Он один там понимал всё до конца, это было видно по его неподвижности. Когда Борис набрал воздуху для нового рёва, Давыд, не оборачиваясь, сказал ему что-то короткое, и Борис сдулся, как проткнутый бурдюк.
– Гриня! – голос у Давыда был мощный, слышный через луг без всякого крика. – Ты с ним по воле?
– По воле, князь, – отозвался Гриня.
– Присягал?
– Нет. Он с меня присяги не взял.
Давыд помолчал.
– А приехали пошто? С силой-то.
Теперь был мой черёд. Я подал коня ещё на три шага.
– Воевать тебя, князь, мне не с руки, ты не обессудь. Сам посуди, какая тут война. У тебя сорок человек. Со мной сотня, да за рекой ещё четыре, да треть вот этой сотни – твои же люди, которые сейчас с твоим тыном про кашу сговариваются. Начнём воевать, выйдет срамота, реке на смех, внукам стыдно пересказывать… Мы в гости приехали. Ужинать. У тебя вон дымы с полудня стоят, на большую ораву варено. На дружину собирал? Ну так вот она, твоя дружина, я её тебе целой привёз, казать. А разговор у меня к вам обоим такой, что на сытое брюхо он вам понравится куда больше, чем на тощее.
Давыд смотрел на меня долго. Потом перевёл взгляд на Бориса. Борис открыл было рот, глянул вниз, на свой тын, где кум Фрол, свесившись по пояс, уже выспрашивал у кума Нежаты, почём нынче служба у Кормчего, и рот закрыл.
– Варено-то на сорок ртов, – пробурчал он только, уже без рёва, с одной тоской. – А вас эвон…
– Ничего, батюшка, мы ужмёмся, – утешил его снизу Гнус. – Ты, главное, брагу не прячь. Мы после вашей Глотки знаешь какие пить здоровые.
– Отворяй, – тяжело сказал Давыд.
Засов грохнул, воротины пошли в стороны, и из двора пахнуло на нас таким духом вареного мяса, что по сотне прокатился единый голодный вздох.
– Вот это я понимаю, оборона, – умилился Гнус, заезжая в ворота. – Чуть постояли, и сразу за стол. Запоминай, Бес, воевать надо исключительно с хорошими людьми.
* * *
Ребятушки, с завтрашнего дня главы через день. Спасибо вам за понимание;)



























