444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Afael » Речной Князь 8 (СИ) » Текст книги (страница 8)
Речной Князь 8 (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 14:00

Текст книги "Речной Князь 8 (СИ)"


Автор книги: Afael



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Мир замер в выбеленной тишине.

А в следующий миг из чёрного леса, из гиблой топи, ударили два грома. В упор.

Речная пальба впереди показалась комариным писком. Тугая воздушная оплеуха ударила по ушам, а следом снизу, от тыльного вала, донёсся страшный, сухой треск. Дубовые створы ворот не выдержали двойного удара – их просто выломало и вбило внутрь двора вместе с обломками бруса, вырванными с мясом петлями и тучей белой щепы.

На звоннице сиротливо звякнул колокол.

Гриня стоял на речной стене, на самом дальнем от беды краю своей крепости, и в звенящей голове билась только одна мысль. Он строил щит от того, что придёт по воде.

А война пришла посуху.

Глава 12

Четверо суток мы молчали. Шёпот, пальцы у губ, совиный переклик в тумане. Четверо суток я не слышал собственного голоса, и он лежал во мне, туго свёрнутый, как якорный канат.

Над плёсом в десятый раз глухо ухнул Хвощ. И я поднялся из ольховника во весь рост.

Чёрная туша Глотки лежала за вырубкой, развёрнутая к нам беззащитным хребтом. Я читал её по звукам. Набат захлебнулся – значит, страх сбили, воевода взял дружину в кулак. Огни во дворе погасли до последней лучины. Тяжёлый топот сапог стёк к речному заборолу и там затих. Порок хлопнул тетивой, швырнув камень в пустую воду – раз, другой. Всё. Все глаза, все луки, вся их ярость сейчас там, на речной стене.

Они дозрели.

Я сорвал с подбородка мокрую тряпицу, полной грудью хватанул сырого ночного воздуха и выпустил голос на волю:

– АРТИЛЛЕРИЯ-Я-Я!!!

Крик ударил над вырубкой, как набатный колокол. Меня самого качнуло от собственной глотки – четыре дня болотной немоты вылетели из нутра одним рыком.

И лес вокруг меня наполнился движением.

Кусты ольхи рухнули наземь под сапогами расчётов, открывая два тусклых, голодных жерла. Рядом, в двух шагах, поднялся из травы Гостомысл – седые космы из-под ремня, на чёрном от сажи лице скалится кривой, намалёванный череп. По левую руку встал Волк, проверяя сети. За спиной по-медвежьи заворчал Бурилом, перехватывая топор, и по всей дуге ольховника из-под травяных накидок начали подниматься белые, безглазые хари. Сотня с лишним мертвецов, пришедших за чужими душами.

– К бою – ТОВСЬ!!!

У стволов закипела короткая, бешеная работа. Ни суеты, ни лишнего вздоха – чистая механика, вбитая до кровавых мозолей.

– Третий – готов! – голос Креня проскрежетал, как железо по камню. Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, с дымящимся фитилём на палке.

– Четвёртый – готов! – молчун Гвоздь заорал так, что на затылке вздыбились волосы, а мелкий Сверчок за его спиной уже прижимал к груди следующий картуз, блестя глазищами из чёрной копоти.

Я смотрел через сто шагов пустой вырубки на тыльные ворота. За ними, во дворе, наконец-то опомнились – оттуда нёсся чей-то сорванный, отчаянный крик, мелькнул свет, застучали десятки сапог. Бежали к воротам.

Поздно, родные. Надо было вчера.

– По воротам!.. – я поднял руку, задерживая дыхание вместе с обоими расчётами. – БЕЙ!!!

Крень и Гвоздь ткнули огнём в затравки.

Ночь разорвало в клочья.

Две пушки рявкнули слитно, словно кувалда, со всего маху вбитая в грудь. Земля под подошвами вздрогнула и ушла назад. Ослепительно-белый, с багровым брюхом огонь плеснул из стволов, вырывая из тьмы оскаленные черепа моих парней и клубы порохового дыма. Тугая воздушная волна ударила по ушам, срывая с ольхи лист, пушки с визгом откатились, врываясь хоботами в дёрн, а там, впереди, дубовые створы ворот просто испарились в туче белой щепы и вырванного с мясом бруса.

– ЗАРЯЖА-АЙ!!! – заорал я сквозь колокольный звон в черепе.

Расчёты кинулись к стволам прежде, чем осела гарь. Они работали как черти в пекле, только зубы светились в копоти.

– Вода! – Кила с размаху вогнал мокрый овчинный банник в горячее, курящееся нутро ствола. Зашипело, плюнуло паром в лицо.

– Порох! – Сверчок метнулся ужом, вкладывая холщовый мешок в руки Ореху.

– Забивай! – Пенёк и Тишка, крякнув, в два удара дослали заряд прибойниками до самого дна, аж загудело.

– Кати ядро! Пыж! Накат!

А я уже не глядел на пушкарей, я слушал пролом. Сквозь оседующую пыль и грохот во дворе снова рождался порядок. Там ревел чей-то трубный, хозяйский бас, лязгало железо, сшибались щиты – в чёрной дыре ворот спешно, в три ряда, вырастала живая стальная пробка. Примерно пол сотни злых мужиков с копьями наперевес.

Стройтесь, думал я, скалясь под стать своей краске на щеках. Стройтесь плотнее, мать вашу. Всё равно не по вам.

Пушки с глухим стуком встали на место. Крень вбил клин одним ударом кулака, ловя угол.

– Третий готов!

– Четвёртый готов!

– По частоколу! Левей пролома! – я взмахнул рукой. – БЕ-ЕЙ!!!

Второй залп я встретил с разинутым ртом, но по перепонкам всё равно полоснуло, как бритвой. Два куска камня с коротким, захлебнувшимся воем прошибли воздух и вломились в бревенчатую стену. Сосновый тын лопнул, как гнилой плетень. Брёвна вывернуло из вала с корнем, швырнуло внутрь двора прямо на головы тем, кто жался к стене, и в укреплениях зияла уже вторая рваная дыра.

В одну щель штурмующие давят сами себя. В две – входят, как вода в пробоину.

– Тряпки на морды! Сети готовь! – рявкнул Волк слева, натягивая пропитанную водой холстину до самых глаз, так что сверху остались только белые глазницы черепа. – Пехота! За мной!

– ПОШЛА-А-А! – подхватил Бурилом справа.

И подкова сорвалась с места.

Две сотни человек в чёрном вымахнули из ольховника и двумя стремительными потоками потекли мимо дымящихся пушек, огибая их по флангам. Ни боевого клича, ни вопля. Только слитный гул сапог по вырубке, хриплое дыхание сквозь мокрую ткань, да тихий рык бодрящих себя бойцов. Рядом со мной вприпрыжку, широко размахивая топором, нёсся Бес, дальше мелькали широкие плечи Рыжего, следом, не отставая ни на шаг, летел старый Гостомысл, и седая борода его развевалась поверх нарисованных зубов.

За десять ударов сердца мы проглотили вырубку и с разбегу влипли в бревенчатую стену по обе стороны от проломов – мёртвая зона, где со стены не достать ни стрелой, ни камнем.

Из пробитых ворот несло гарью и чужим страхом. Там, внутри, в пяти шагах от меня, топталась в темноте их дружина, ощетинившись рогатинами, и кто-то молодой, срывающийся на визг, кричал: «Держать! Сейчас полезут! Коли их в проходе!»

Хрен мы к вам полезем, подумал я, одним движением срывая клапан на левой груди и отщёлкивая крышку «драконьего зуба» у горла.

– Дымные! – скомандовал я вполголоса, но вдоль стены услышали все. – Во двор! Кидай!

Руки рванули ремешки. Глиняные горшки ткнулись фитилями в багровые угольки костяных трубок. По шеренге пробежало змеиное шипение – будто за стеной проснулся клубок гадюк.

– Бросай!

Горшки полетели навесом, через заострённые верхушки частокола, веером, густо, как яблоки из опрокинутого воза. Глухо застучало по утоптанной земле двора, по крышам клетей, по чьим-то щитам.

– Что за… – выдохнул кто-то за стеной. – Горшки⁈ Они в нас горшками…

И тут горшки задышали.

Густой, жирный, жёлто-бурый чад ударил из дыр одновременно. Тяжёлый от смолы и сала, он падал под ноги, заливал двор по пояс, по грудь, расползался удушливым болотом, в котором тонули и люди, и постройки.

Через три вздоха железный строй за воротами сломался.

Сначала захлебнулся на полуслове тот молодой крикун. Потом лязгнуло обронённое железо. А через мгновение весь невидимый двор зашёлся в одном надрывном кашле. Враги хрипели, давились серным смрадом, блевали, матерились вслепую, натыкаясь друг на друга в ядовитом тумане.

– Сети к проломам! – скомандовал я.

Из жёлтого облака в воротах начали вываливаться первые. Ослепшие, с залитыми слезами и соплями лицами, они бросали копья и бежали из этого ада куда глаза глядят, на чистый воздух – прямо к нам в лапы.

На вылетающих из дыма ратников падала сеть, путала ноги, валила мордой в траву. Короткий удар древком под колено, рывок в сторону и вот он уже лежит в сторонке, спелёнутый, как кукла, а сеть взлетает снова. Одного, третьего, пятого! Рыжий просто брал выбегающих за шиворот одной рукой и кидал через бедро в руки вяжущим.

А внутри двора тем временем дозревали остальные. О каком-то строе там уже не шло и речи – стенка пыталась пятиться от ворот вглубь, к колодцу и конюшням, но жёлтое варево ползло за ними быстрее. Люди падали на четвереньки, ползли вслепую, бились лбами о стены срубов, хватали ртом воздух у самой земли, где дым был ещё гуще. Драться они уже не могли.

Бес рядом со мной переминался с ноги на ногу, косясь на меня сквозь прорези своей маски:

– Кормчий, ну? Спеклись уже, гляди! Пора вынимать, пока совсем не задохлись!

Я посчитал про себя до десяти. Дым лёг плотным ковром по самую грудь. В самый раз.

Я отпустил Бесово плечо, перехватил топор обухом вперёд и махнул рукой:

– ВОЛКИ! ПОШЛИ-И-И!!!

И толпа раскрашенных под смерть черепов без единого звука нырнула в жёлтую мглу.

Внутри стоял кромешный, вонючий туман. Даже сквозь мокрую, пропитанную тряпицу в горле запершило, а глаза защипало. Под ногами катались брошенные копья. Из жёлтой мути прямо на меня вывалилась широкая тень в кольчуге – ратник шёл на ощупь, вытянув руки перед собой, как слепой, и надрывно кашлял. Он даже не успел понять, что перед ним враг, только дёрнулся от белой хари черепа, всплывшей перед самым его носом.

– Справа! – коротко выдохнул я.

Шумила и Рыжий, шедшие за моим плечом, взмахнули руками. Кусок сети взлетел в дыму серой паутиной и накрыл ратника вместе с тремя другими, которые ползали на коленях у разбитой телеги. Рыжий дёрнул нижнюю тетиву на себя, подсекая им ноги, и все четверо с грохотом рухнули в одну кучу, путаясь в ячеях, как лещи в мотне.

На них тут же, как вороньё, упали трое наших. Возня, треск затягиваемых сыромятных ремней.

По всему двору шла эта странная, тихая, страшная работа.

Слева, у пролома в частоколе, люди Волка развернули длинный крыльевой бредень во всю ширину проулка и просто шли вперёд стенкой, сгребая в сеть всех, кто попадался на пути. Кто пытался махать железом наугад – получал древком по рукам или обухом по шелому, так, чтобы в голове зазвенело, и тут же уходил под сетку.

Справа Гостомысл со своими твердецкими, которые ещё утром косились на наши сети как на бабью блажь, теперь входили во вкус. Я видел сквозь разрывы дыма, как сам старый воевода ловко подбил ногой задыхающегося десятника, наступил ему сапогом на хребет и деловито протянул руку назад:

– Вязку давай! Живей, покуда тёплый!

Возле колодца в дыму сбилась кучка самых упрямых – человек десять, спина к спине. Среди них был командир, который стоял на одном колене, закрывая лицо локтем, а другой рукой слепо рубил топором воздух перед собой, хрипя сквозь кашель:

– Ко мне!.. Дружина, ко мне!.. Не сдавай!..

К ним никто не полез на рожон. Бес с Гнусом переглянулись, подскочили с двух сторон и просто закатили им прямо под ноги ещё два свежих дымных горшка. Чад у колодца стал таким густым, что в нём погасла бы и свеча. Через пять вздохов оттуда донёсся стук оружия, и люди Бурилома накрыли всю кучу, спеленав князя вместе с его телохранителями в один общий куль.

Меньше чем за сотню вздохов всё у тыльных ворот было кончено. Бойцы Глотки лежали вдоль стен и у срубов, связанные, и живые до последнего человека, и смотрели ошалевшими, красными от слёз глазами на безмолвных чертей с черепами вместо лиц.

Я стянул с подбородка мокрую тряпку на миг, сплюнул горькую от дыма слюну и шагнул из жёлтого чада на чистое.

Двор Глотки лежал передо мной как на ладони, и я впервые видел его изнутри. Слева тянулась длинная, приземистая гридница в два десятка сажен. Справа жались друг к другу пузатые амбары с клетями. Между ними, в самой узкой горловине сажен десяти шириной, вставала стеной дружина. А за её спиной двор снова раздавался вширь и упирался в речные ворота – туда, где за створами уходил вниз взвоз к воде. На речном забороле полыхали в скобах факелы, и в их трескучем рыжем свете я прочёл всё будущее поле боя с одного взгляда.

Строились они крепко, по науке. Щиты в два ряда, внахлёст, копья в два яруса, фланги намертво впёрты в брёвна гридницы и в рубленный угол амбара – ни обойти, ни подлезть. Свет оставили у себя за хребтами, чтобы мы выходили из тьмы прямо на огонь, слепые на зрячих. А посреди первого ряда, выдвинувшись на полшага перед щитами, стоял под простым шеломом широкий седобородый старик с тяжёлым топором в опущенной руке. И по тому, как от него в обе стороны расходилась рабочая тишина, я сразу понял, кто это.

Вот ты какой, Гриня.

Ломать эту стенку в лоб значило умыться своей и чужой кровью. Но в лоб мы её ломать и не собирались.

– Волк, – сказал я вполголоса, не поворачивая головы, но зная, что он за левым плечом. – Узким проулком за гридницей, в обход. Выйдешь им за спину, к самым речным воротам. Растянешь большой бредень во всю ширь проёма. Носа не казать, пока сами туда не хлынут.

– Понял, – коротко выдохнул Волк, и его отряд бесшумными тенями скользнул за угол сруба.

– Бурилом, – я чуть повернул подбородок вправо. – Твоим – за амбары, тем же манером. Держать наготове мётные сети. Выскочите сбоку, когда строй посыплется.

– Сделаем, Кормчий, – хрипло буркнул атаман и увёл своих в темноту между клетями.

– Гнус, твои с дымными – в первый ряд. Горшки не швырять – катить по земле, под самые щиты. Верещальщики – по обоим флангам, в тень у стен. Древки упереть в землю, огонь держать у затравок, палить только по моему крику. Остальные – со мной. Стенка.

Мы вышли из оседающего жёлтого тумана молча.

От гриднишного угла до амбарного выросла вторая стена только чёрная, плечом к плечу. И над каждой мокрой тряпицей в багровом отсвете их же собственных факелов проступил намалёванный извёсткой оскаленный череп.

Мы просто встали в тридцати шагах и уставились на них мёртвыми глазницами. Рядом со мной с присвистом дышал в холстину Гостомысл, по правую руку замер с кистенём на ремне Рыжий, чуть поодаль покачивал обухом топора Бес. Полторы сотни безмолвных мертвецов, за спинами которых лениво клубился адский жёлтый дым.

У них во втором ряду кто-то взахлёб зачастил молитву. Сосед с лязгом пихнул его локтем в бок, рявкнул, чтоб заткнулся, но голос у самого сорвался на петушиный визг. Острия рогатин в переднем ряду мелко задрожали, выписывая в воздухе блестящие круги.

– Держа-ать строй! – громыхнул над горловиной трубный бас Грини, придавливая панику к земле. Старик даже не поднял топора, только повёл бородой вдоль ряда. – Глаза протрите! Это люди! Живые люди, сажей да извёсткой мазанные! Ровней копья! Кто шаг назад ступит – сам башку снесу!

Умница, воевода, мысленно похвалил я его, глядя прямо в его прищуренные глаза под наносником шелома. Всё ты раскусил, старый чёрт. Цены бы тебе не было, если б твои ратники сейчас слушали тебя, а не ледяной холод в собственных поджилках

– Гнус, – шепнул я. – Пошёл.

Гнус с парнями шагнули вперёд, присели на одно колено, чиркнули фитилями о «драконьи зубы» и сильным толчком от груди пустили горшки по утоптанной земле.

Два десятка глиняных кубышек покатились через тридцать шагов пустого прогона. Они бежали вперевалку, постукивая о кочки, оставляя за собой хвосты шипящих золотых искр. И для людей в оцеплении это оказалось страшнее любого тарана. В стрелу можно подставить щит. От меча можно отмахнуться. А тут прямо тебе под ноги, неотвратимо и деловито, катится с шипением неведомая глиняная дрянь, от которой за твоей спиной только что без единого крика сгинула вся полусотня.

Передний ряд Грини дрогнул и попятился ещё до того, как первый горшок докатился до их сапог.

А через вздох кубышки ткнулись в нижние кромки щитов и задышали все разом.

Густой, жирный, жёлто-сивый чад ударил снизу вверх – прямо из-под окованных железом досок, забираясь под подолы кафтанов, в рукава, в распахнутые от крика рты.

Стенка захлебнулась во всю ширину горловины. Железный порядок лопнул, щиты пошли вразнобой, кто-то в первом ряду выронил рогатину и схватился обеими руками за горло, складываясь пополам. И строй попятился. Не побежал – Гриня держал их на одном своём железном хребте, осаживал матом и грозным рыком. Они отходили шаг за шагом, слепо тыча копьями в жёлтую муть перед собой, вдоль стены гридницы – туда, назад, к широкому чистому двору и речным воротам. Прямо туда, куда мы их и гнали, как стадо по коридору.

А мы шли следом. Шаг в шаг, наступая и подпинывая катящиеся в дыму горшки. Мы просто давили им на пятки своим молчаливым, мерным топотом, и этот шаг сквозь ядовитый туман гнал их назад вернее любого клинка.

У самого края гридницы, где горловина кончалась, их строй упёрся.

Задние ряды вывалились на широкий простор у ворот, ветер с реки качнул дымную завесу, и люди впереди жадно хватанули чистого ночного воздуха. Я увидел, как Гриня, кашляя и сплёвывая слюну в седую бороду, могучим пинком вернул в строй пошатнувшегося щитоносца и снова взревел, сшивая разваливающуюся стенку своим басом:

– Стой, мать вашу! Стой, кому говорю! Воздух чистый! Сомкни щиты-ы! Вперёд, на коли!..

Дрожащие древки копий начали выравниваться. Щиты со стуком сошлись край к краю. Ещё десять вздохов – и старый воевода переломил бы этот страх через колено, стенка бы встала намертво, а то и качнулась бы вперёд, в отчаянную штыковую, где в тесноте пришлось бы рубиться всерьёз и насмерть.

Но этих десяти вздохов у него уже не было.

Я поднял руку с топором высоко над головой и заорал во всю глотку:

– ЖГИ-И-И!!!

По обоим флангам двора, из глубокой тени под свесами крыш, одновременно чиркнули два десятка огней.

Мгновение мёртвой тишины. И Глотка услышала концерт, что мы им заготовили.

Двадцать Верещалок ударили с двух сторон в упор, перекрещивая над головами сбившейся дружины снопы слепящего золотого пламени. Двор засыпало белым трескучим дождём искр.

А следом из глиняных глоток вырвался вой.

Два десятка труб, зажатых в тесном деревянном колодце между гридницей и амбарами, запели на разные голоса, срываясь из утробного, медвежьего рёва в такой запредельный, вибрирующий, вынимающий душу визг, что самый воздух во дворе сделался густым, как студень. Этот звук не просто глушил уши – он бил прямо под ложечку, выкручивал суставы, будил в самом нутре ту древнюю, животную жуть, с какой голый человек в пещере слушал ночной лес. Даже у меня, знавшего этот голос с первой пробы на гари, дыбом встали волосы на загривке, а Гостомысл рядом со мной невольно качнулся и перехватил топор двумя руками.

А ратники Грини услышали это впервые. Ночью. Ослеплённые едким дымом. Когда на них из огненного дождя шагала безмолвная рать с белыми черепами вместо лиц.

Строй не просто сломался – он погиб на втором вздохе этого воя.

Люди обезумели. Рогатины и сулицы посыпались на землю с деревянным грохотом, как жерди с рухнувшего плетня. Щиты бросали под ноги, швыряли в огонь, рвали с плеч ремни, зажимая ладонями уши. Вся эта масса, вопя от животного ужаса, сбивая друг друга с ног, единым слепым стадом хлынула назад – через чистый двор, к распахнутым речным воротам, к спасительному взвозу, в единственную тихую темноту, какая ещё оставалась в этом ревущем пекле.

Страшный, надорванный бас Грини тонул в огненном визге – старик остался стоять посреди двора, широко расставив ноги, тщетно хватая пробегающих мимо за рукава и оплечья, и вокруг него, прижавшись спинами друг к другу, осталась стоять лишь крохотная горстка – восемь человек самых тёртых, седых дружинников, которые решили помирать со своим воеводой на месте.

А вся лавина бегущих на полном скаку влетела в речные ворота. И там из темноты навстречу им поднялся Волк.

Невод взметнулся поперёк воротного проёма от столба до столба. Первые двадцать человек врезались в него с разбегу, как слепые осетры в мотню, запутались руками и шеломами в крепкой пеньковой ячее и с грохотом повалились на брёвна взвоза, увлекая за собой тех, кто напирал сзади. В воротах мгновенно выросла барахтающаяся, орущая куча-мала.

И тут же справа, из-за угла амбаров, выскочили люди Бурилома и Гостомысла.

Широкие мётные сети со свистом разворачивались в воздухе и падали на свалку сверху – одна, вторая, пятая, десятая! Черепа в чёрном молча, деловито работали по краям этой гигантской кучи, выдёргивая из общей каши крайних, заламывали руки за спину, стягивали запястья сыромятными петлями, и оттаскивали в сторону, к стене, освобождая место для следующих. Кто пытался лягаться или тянуться к засапожному ножу – получал рассчитанный удар обухом по шелому или древком под рёбра, ровно настолько, чтобы выбить дурь, но оставить кости целыми.

Шла большая, страшная в своей беззвучной слаженности ночная путина, и богатый улов в ней бился, кашлял и затихал вдоль стен.

Я поднял руку, сжимая кулак.

По флангам одна за другой, захлёбываясь последними плевками золотых искр, начали гаснуть и затихать Верещалки.

И над взятой крепостью повисла звенящая в оглушённых ушах тишина. В этой тишине было слышно только, как надрывно кашляют связанные у стен, как тонко, по-детски всхлипывает под сетью какой-то совсем зелёный ратник да потрескивает, догорая в железной скобе факел.

Посреди широкого двора, среди груд брошенных щитов, оброненных шапок и растоптанных копий, стояли в кольце восемь человек.

А перед ними стоял седой, закопчённый старик и смотрел через пустой двор прямо на меня.

Я стянул с подбородка мокрую, пропахшую гарью тряпицу, открывая лицо, и неспешно пошёл к нему.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю